Текст книги "Водный барон. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 16

Следующие два дня в лагере царила атмосфера, которую можно было резать ножом.

Внешне всё оставалось по-прежнему: кузница звенела (Игнат, несмотря на усталость, ковал что-то день и ночь), женщины стирали белье у реки, мужики поправляли частокол. Но люди ходили, озираясь. Разговоры смолкали, стоило подойти кому-то третьему.

Слух о том, что среди нас есть предатель, я пускать запретил. Но страх – это такая зараза, которая просачивается сквозь стены. Люди чувствовали напряжение командиров. Они видели, как мрачный Серапион проверяет посты. Они видели, как я, бледный и перебинтованный, сижу над бумагами в своей землянке, словно паук в центре паутины.

Я не выходил наружу. Мой штаб был здесь.

Стол, заваленный списками. Карта. Грифельная доска (кусок сланца), на которой я чертил схемы.

Это был классический аудит безопасности.

Задача: выявить утечку данных.

Метод: перекрестный анализ и исключение.

– Давай еще раз, – сказал я, потирая ноющий висок. Боль в спине стала фоновым шумом, к которому я почти привык, заглушая его отварами бабки Агафьи.

Серапион сидел напротив. Он ненавидел эту бумажную работу. Ему проще было бы выстроить всех в шеренгу и пригрозить каленым железом. Но он терпел.

– Список тех, кто знал точное время выхода баржи, – повторил он, водя пальцем по грубой бумаге. – Я, ты, Кузьма, Никифор, Анфим.

– Это «Золотой круг», – кивнул я. – Мы вне подозрения по определению. Если предатель кто-то из нас, то мы уже трупы. Идем дальше. Второй круг. Кто готовил баржу в последние часы?

– Грузчики. Десять человек.

– Имена?

– Степан, Рябой, Митяй… – Серапион перечислял мужиков. – Все местные. У Степана варяги семью вырезали, он их ненавидит люто. Рябой – мой свояк, надежный как скала. Митяй… дурачок немного, но безобидный.

– Доступ к информации?

– Они грузили уголь. Видели, что котел заправлен. Слышали, как Кузьма орал «Готовность час!».

– Значит, знали. Теперь логистика. Как информация попала к Авинову?

Я взял кусок угля и нарисовал на доске схему.

– Баржа вышла в полдень. Засада ждала нас вечером того же дня. Расстояние до засады – тридцать верст по реке. Чтобы успеть подготовить цепь и людей, Авинов должен был получить сигнал минимум за четыре часа до нашего появления.

– Гонец? – предположил Серапион.

– Лошадь по лесу не пройдет так быстро. Лодка? Мы бы увидели на реке.

– Голуби, – мрачно сказал десятник. – У варягов в лагере была голубятня. Я видел клетки.

– Бинго. Голубиная почта. Самый быстрый способ передачи данных в этом веке. Значит, у нашего Крота есть птицы. Или доступ к ним.

Я посмотрел на Серапиона.

– Где в лагере можно спрятать голубятню?

– В лагере – нигде. Вонь, шум. Птицы пугливые.

– Значит, тайник в лесу. Схрон.

Я начал чертить временную шкалу.

– Крот должен был сходить в лес, взять птицу, написать записку и выпустить её. Это занимает время. Час, может, полтора.

Я ткнул пальцем в список грузчиков.

– Кто из них отлучался из лагеря в день отплытия? В промежутке между загрузкой угля и нашим отходом?

Серапион задумался, морща лоб. Он прокручивал в памяти тот суматошный день.

– Суматоха была, Мирон. Все бегали… Степан дрова носил для кухни. Митяй за водой ходил.

– Еще?

– Был еще один… Прошка. Из новеньких, беженец с верховьев. Он у нас при писаре ошивался, грамотный вроде, чернила помогал разводить. И рыбу ловил.

– Прошка… – я записал имя. – Что он делал в то утро?

– Он… – Серапион нахмурился. – Он просился верши проверить. Мол, на дорожку свежей рыбки наловить. Я его пустил. Его не было часа полтора. Вернулся с корзиной щук.

– Полтора часа. Идеальное окно. И он грамотный, говоришь?

– Ну, читать умеет. Считать.

– Авинову нужна была точная информация. Время, состав команды, вооружение. Неграмотный крестьянин такое не напишет четко.

Я обвел имя «Прошка» жирным кружком.

– Это наш главный подозреваемый.

Серапион поднялся, опрокинув табурет.

– Я его сейчас притащу. Я ему пальцы ломать буду, пока не запоет.

– Сядь! – рявкнул я.

Десятник замер, сжимая кулаки.

– Мирон, мы знаем кто! Чего ждать?

– Мы предполагаем, кто. Это гипотеза. В аудите гипотезы нужно проверять. Если мы схватим невиновного, настоящий шпион заляжет на дно. А если схватим Прошку, а он окажется пустышкой – мы спугнем реального Крота.

Я посмотрел на десятника тяжелым взглядом.

– Нам не нужно признание под пытками. Нам нужно поймать его с поличным. Нам нужен его канал связи. И, самое главное, – мне нужно, чтобы он продолжил работать.

– На кого?

– На нас.

Серапион выдохнул и сел обратно.

– Ты страшный человек, инженер. Что делать-то?

– Провокацию.

Я подвинул к себе чистый лист бумаги.

– Мы создадим информационный повод. Такой, который Крот обязан передать хозяину немедленно.

– Какой?

– «Сундук».

Я начал писать текст, проговаривая вслух:

– Сегодня вечером ты, Серапион, соберешь людей. Громко, при всех, объявишь: «Инженер пришел в себя. Сундук вскрыли. Там карты тайных рудников и золото. Завтра на рассвете отправляем обоз в Столицу, к самому Князю».

– Но это ложь.

– Это наживка. Авинов охотится за этим сундуком. Если он узнает, что завтра сундук уйдет из зоны его досягаемости – он впадет в панику. Он потребует от своего агента немедленных действий или подтверждения.

Я посмотрел на Серапиона.

– Прошка, если это он, не сможет удержать такую новость. Он побежит к своему тайнику сегодня же ночью.

– И мы будем его ждать.

– Именно.

– А если он не пойдет?

– Значит, это не Прошка. И мы будем проверять Степана. И Митяя. Методом перебора. Но интуиция мне подсказывает, что рыбка клюнет.

Я потер ноющее плечо.

– Подготовь засаду, Серапион. Тихо. Возьми Егорку и пару самых надежных парней. Следить за Прошкой круглосуточно. Как только он двинет в лес – пасти его до тайника. Брать только в момент передачи. Когда птица будет в руках. Мне нужна эта птица. И записка.

Вечер опустился на Малый Яр сырой пеленой.

Спектакль был разыгран как по нотам.

Серапион, актер из которого был так себе, но для грубой игры сошел, собрал народ у костра. Громко, с пафосом объявил о «великой находке» и скорой отправке обоза.

Я наблюдал за этим через щель в двери землянки.

Я видел лица людей. Радость, удивление, надежду.

И я видел Прошку.

Щуплый, неприметный парень лет двадцати пяти, с бегающими глазами. Он стоял в задних рядах. Услышав про «Столицу» и «карты», он не обрадовался. Он напрягся. Его рука нервно дернула край кафтана. Он огляделся по сторонам, словно затравленный зверь, и начал медленно пятиться в тень.

Бинго.

Реакция типичная. Стресс, принятие решения, уход с линии огня.

Он проглотил наживку вместе с крючком.

Ночь тянулась мучительно долго.

Я не спал. Я сидел в землянке, прислушиваясь к шорохам снаружи. Рядом на столе лежал заряженный трофейный арбалет.

Каждая минута ожидания выматывала больше, чем бой.

А вдруг я ошибся? Вдруг у него нет голубей? Вдруг он просто сбежит? Или попытается убить меня?

Нет. Шпионы такого уровня – не убийцы. Они информаторы. Их оружие – перо и бумага.

В дверь тихо поскреблись.

Три коротких, один длинный. Условный сигнал.

Ввалился Егорка. Мокрый, грязный, но с горящими глазами.

– Взяли? – спросил я, не вставая.

– Взяли, – выдохнул он. – Мирон, ты гений!

Он вытащил из-за пазухи небольшую плетеную клетку. В ней, нахохлившись, сидел сизый голубь.

– И вот это, – Егорка положил на стол смятый клочок бересты.

Я развернул его.

На бересте, нацарапанное углем (видимо, в спешке), было написано:

«Инженер жив. Сундук у них. Нашли карты рудников. Завтра на рассвете шлют обоз в Столицу. Охрана сильная. Перехватывайте на тракте у Синего камня. Срочно».

Ни подписи.

Я перечитал записку дважды.

– Где он? – спросил я тихо.

– Серапион его в сарай поволок. Связанного. Кляп в рот сунул, чтоб не орал. Прошка этот, как нас увидел, чуть в штаны не наложил. Верещал как заяц.

– Ведите его сюда.

– Сюда? – удивился Егорка. – Может, там допросим? Серапион уже клещи греет…

– Отставить клещи. Ведите сюда. И потише. Никто не должен знать, что мы его взяли. Для лагеря Прошка «ушел на рыбалку».

– Понял.

Через десять минут в землянку втолкнули пленника.

Прошка выглядел жалко. Руки скручены за спиной, лицо в грязи, под глазом наливается синяк (видимо, при задержании сопротивлялся или Серапион не сдержался). Он трясся крупной дрожью.

Серапион вошел следом, мрачный как палач. В руках он вертел короткую нагайку.

– На колени! – рыкнул десятник, пинком опуская шпиона на земляной пол.

Я сидел на лавке, укрытый шкурой. На столе горела одна лучина, выхватывая из темноты мое лицо и железный сундук.

Я смотрел на Прошку долго. Молча. Это старый прием – пауза ломает волю лучше ударов.

Парень начал всхлипывать.

– Не убивайте… Христа ради… Не губите…

– Заткнись, – сказал я спокойно.

Он замолк, давясь слезами.

– Развяжите ему рот. Ноги оставьте, руки тоже.

Серапион срезал ножом кляп.

– Пить… – просипел шпион.

Я кивнул Егорке. Тот поднес пленнику кружку. Прошка пил жадно, стуча зубами о край.

– Ну что, Прохор, – начал я, когда он напился. – Поговорим о логистике?

– Я ничего… Я только рыбу…

– Не ври, – я положил руку на перехваченную записку. – Ты писал?

Он увидел бересту и сжался в комок. Отпираться было бессмысленно.

– Не убивайте… – заскулил он снова. – Они меня заставили… У меня семья в Затоне… Мать, сестренка малая… Авинов сказал – если не буду доносить, он их псам скормит…

Старая песня. Шантаж. Классика вербовки.

– Сколько он тебе платит? – спросил я деловито.

– Три гривны в месяц… И обещали долг простить… Отцовский долг…

– Дешево же ты продал своих, Прошка. Три гривны. Цена жизни двенадцати человек на барже.

Я встал. Медленно, морщась от боли в спине. Подошел к нему.

Он вжался в пол, ожидая удара.

Но я не ударил.

Я присел перед ним на корточки, глядя прямо в глаза.

– Слушай меня внимательно, Прохор. Сейчас решается твоя судьба. Вариантов у тебя два.

Я поднял два пальца.

– Вариант первый. Серапион выводит тебя сейчас за частокол. И вешает на первой осине. Как предателя и убийцу. Твоей семье мы сообщим, что ты погиб как герой, чтобы мать не позорить. Но ты сдохнешь.

Прошка зарыдал в голос.

– Вариант второй, – продолжил я, повысив голос, перекрывая его всхлипы. – Ты меняешь работодателя.

Он замер, глядя на меня сквозь слезы непонимающим взглядом.

– Что?..

– Ты переходишь на работу ко мне. С этой минуты ты – мой агент.

– Но Авинов… Он убьет семью…

– Авинов не узнает. Для него ты останешься верным псом. Ты будешь писать ему то, что я продиктую. И делать то, что я скажу.

Я взял со стола нож. Прошка дернулся.

Я разрезал веревки на его руках.

– Встань.

Он встал, растирая запястья, не веря своему счастью.

– Ты понимаешь, что я тебе предлагаю? Я даю тебе жизнь. В обмен на полную, абсолютную лояльность. Один неверный шаг, одна попытка предупредить его, один косой взгляд – и Серапион сделает с тобой то, что хотел сделать пять минут назад. Только медленно.

– Я понял… Я всё понял, барин… Инженер… Я всё сделаю… Только не убивайте…

– Семью твою я вытащу, – сказал я. – Когда покончим с Авиновым. Слово даю. А теперь – к делу.

Я подошел к столу, взял чистый лист бумаги и перо.

– Садись, Прошка. Писать будешь.

Он сел, взяв перо трясущимися руками. Чернила капнули на стол.

– Пиши своим почерком. Как обычно пишешь. Чтобы он не заподозрил.

– Что писать?

Я глубоко вздохнул. Начиналась самая тонкая часть игры.

– Пиши: «Срочно. Предыдущее сообщение ошибка. Инженер жив, но плох. Баржа уничтожена полностью. Сундук уцелел, но в лагере его нет».

Прошка скрипел пером, выводя буквы.

– Записал? Дальше: «Инженер спрятал сундук в лесу, в тайнике. Боится, что свои же мужики разграбят и пропьют. Он хочет продать его вам. Лично. Просит встречи».

Шпион поднял на меня глаза.

– Он не поверит… Он знает, что вы враги…

– Пиши! – рявкнул Серапион.

– Пиши, – подтвердил я мягко. – «Он ранен, напуган. Понял, что проиграл. Хочет жизнь и деньги на отъезд. Готов отдать архив и голову смутьяна-десятника в обмен на пропуск за границу и кошель золота».

Это была ложь, в которую Авинов захочет поверить. Психология победителя. Он считает меня выскочкой, который сломался под ударом. Слабый ищет спасения. Предательство – понятный ему язык.

– «Встреча завтра в полдень. В Волчьем распадке. Приезжайте с малой охраной, чтобы не спугнуть лагерных. Инженер придет один (с проводником). Если увидит армию – сожжет бумаги».

– Всё, – сказал я. – Сворачивай.

Прошка свернул записку дрожащими пальцами.

– Теперь слушай, Крот. Сейчас ты пойдешь с Егоркой и Серапионом в лес. К своему тайнику. Привяжешь это к лапке самого быстрого голубя. И выпустишь.

Я наклонился к нему, глядя в душу.

– Если ты попытаешься подать какой-то тайный знак… Если завяжешь узел не так… Если сделаешь хоть что-то подозрительное… Егорка будет стоять за твоей спиной с арбалетом. Он не промахнется.

– Я сделаю… Я всё сделаю…

– И еще. Когда вернешься – будешь сидеть в сарае под замком. До конца операции. Если мы победим – ты свободен и при деньгах. Если мы проиграем – ты умрешь первым. Справедливо?

– Справедливо…

– Увести.

Серапион и Егорка вывели шпиона.

Я остался один.

Откинулся на спинку лавки, закрыл глаза.

Руки дрожали. Не от страха. От перенапряжения.

Я только что сделал ставку «ва-банк». Я поставил на кон жизнь всего поселения, основываясь на психопортрете человека, которого видел один раз в жизни.

Если Авинов не поверит… Если он решит перестраховаться и пришлет сотню бойцов… Нас раздавят.

Но он поверит.

Он жаден. Он высокомерен. И он боится этого сундука больше смерти.

Логистика страха – самая надежная логистика в мире.

Через час вернулся Серапион.

– Улетел голубь, – сказал он, стряхивая капли дождя с плаща. – Прошка сделал всё чисто. Я следил.

– Хорошо.

– Мирон… Ты правда веришь, что он придет?

– Придет.

– А если он возьмет с собой полк?

– Не возьмет. В сундуке доказательства его измены. Он не может рисковать, чтобы хоть один лишний глаз увидел эти бумаги. Даже его офицеры не должны знать. Он возьмет только личных псов. Самых верных. Человек десять-пятнадцать.

– Нас тоже немного, – заметил Серапион. – Раненых половина.

– Нам не нужны люди. Нам нужна физика.

Я взял лист бумаги и начал чертить схему.

– Волчий распадок. Это узкое горло с крутыми склонами. Мы не будем с ними драться на мечах, Серапион. Мы их взорвем.

– У нас пороха – три бочонка.

– Этого хватит, чтобы обрушить склон. Или сделать направленный фугас.

Я посмотрел на десятника.

– Зови Игната. Мы будем делать бомбу. Первую в истории этого края.

– Ты не логист, Мирон, – покачал головой Серапион. – Ты демон.

– Я просто защищаю свои инвестиции. И своих людей.

Ночь прошла в подготовке.

Мы не спали.

В кузнице, при закрытых ставнях, чтобы не видно было огня, Игнат и я колдовали над «сюрпризом».

Мы взяли железную трубу (остаток паропровода с баржи, который притащили с обломками). Забили один конец. Набили порохом. Смешали его с гвоздями и рубленым железом.

Это было примитивное, жестокое, антигуманное оружие. Картечница. Мина Клеймора средневекового разлива.

– Сработает? – спросил Игнат, утрамбовывая пыж.

– Если подпустить на пять метров – снесет всё живое, – ответил я.

– Грех это… – пробормотал кузнец.

– Грех – это детей живьем жечь, как они хотели. А это – правосудие.

К рассвету всё было готово.

Мы были готовы к выходу.

Я, Серапион, Егорка, Игнат и трое лучших охотников.

Семь человек против хозяина края.

Мы уходили в лес молча, как тени.

Впереди был Волчий распадок. Место, где должна была закончиться история наместника Авинова. И начаться наша.

Глава 17

Путь до Волчьего распадка занял три часа, но мне они показались тремя годами на галерах.

Мы вышли из лагеря еще затемно, в тот самый час перед рассветом, когда мир кажется особенно серым, холодным и безнадежным. Мелкий, сеющий дождь, не прекращавшийся со вчерашнего вечера, мгновенно пропитал одежду. Он был ледяным, этот дождь. Он пах прелой листвой, мокрой глиной и близкой зимой.

Нас было семеро. Счастливое число, если верить сказкам. Но мы шли не в сказку.

Впереди двигался Серапион с двумя местными охотниками – угрюмыми мужиками в вытертых звериных шкурах, которые двигались по лесу бесшумно, как тени. В центре – Игнат и Егорка. Они тащили волокушу – две длинные жерди, между которыми был натянут кусок парусины. На волокуше лежал наш груз: черный железный сундук (наживка) и завернутый в промасленную мешковину тяжелый предмет, похожий на спеленутого младенца-великана. Наша «адская труба».

Замыкал шествие я.

Серапион предлагал нести меня. Игнат предлагал сделать вторые носилки. Я отказался.

– Я пойду сам, – сказал я тогда, и в моем голосе было столько льда, что они не стали спорить.

Гордость тут была ни при чем. Чистая логистика боя. Если в лесу начнется заварушка, если мы нарвемся на патруль или разведку Авинова, лежачий на носилках – это мишень. Это мешок с костями, который нужно защищать, теряя людей. На ногах у меня есть шанс нырнуть в кусты, скатиться в овраг, затаиться. Я не хотел быть обузой. Я хотел быть единицей.

Хотя «на ногах» – это было сильное преувеличение. Я не шел. Я перемещал свое тело в пространстве усилием воли, борясь с гравитацией и физиологией.

Обезболивающий отвар из трав, которым меня накачала бабка Агафья, начал выветриваться еще на первом километре. Сначала вернулась тупая ноющая тяжесть в затылке. Потом проснулось левое плечо – вывихнутое, распухшее, висящее на перевязи бесполезным грузом. А потом заговорила спина.

Ожог. Это слово слишком короткое, чтобы описать ощущение. Казалось, что кожу на спине содрали, а мясо посыпали битым стеклом и солью. Каждый шаг по неровной, скользкой почве отдавался прострелом, от которого темнело в глазах. Ткань рубахи прилипала к сукровице, а потом отрывалась при резком движении.

«Шаг. Еще шаг,» – твердил я себе, глядя под ноги, на чавкающую черную грязь, в которой тонули мои сапоги. – «Это просто логистика, Мирон. Транспортировка поврежденного объекта из точки А в точку Б. Ты делал это тысячу раз. Просто теперь груз – это ты сам. Твой ресурс – воля. Твой дедлайн – полдень».

Лес вокруг был враждебным. Мокрые еловые лапы хлестали по лицу, осыпая меня дождем капель. Скользкие корни, скрытые под ковром гниющих листьев, пытались сбить с ног. Я падал дважды. Оба раза вставал сам, стискивая зубы так, что скрипела эмаль, и отмахиваясь здоровой рукой от помощи Игната.

– Привал, – скомандовал Серапион шепотом, подняв руку.

Я привалился к стволу мокрой березы, чувствуя, как по спине, под бинтами, течет холодный пот. Дыхание со свистом вырывалось из обожженного горла. Сердце колотилось где-то в горле, сбиваясь с ритма.

– Ты бледный, инженер, – тихо сказал Игнат, подходя ко мне. В предрассветных сумерках его лицо, измазанное сажей для маскировки, казалось маской демона. – Может, глотнешь?

Он протянул флягу. Я сделал глоток. Самогон. Сивушный, крепкий, обжигающий. Он прошел по пищеводу огненной змеей, и на секунду боль отступила, испугавшись этого жара.

– Дойду, – выдохнул я, возвращая флягу. – Сколько еще?

– Верста осталась. Уже близко. Вон за тем гребнем спуск начинается.

Я кивнул и закрыл глаза. Чтобы не упасть, я вызвал в памяти лицо Кузьмы. То, которое я видел вчера в бане – черная, потрескавшаяся маска из спекшейся плоти. Это было моим топливом. Моим высококачественным антрацитом. Пока я помню этот сладковатый запах гниющего заживо мяса, я буду переставлять ноги. Я буду жить ровно столько, сколько нужно, чтобы убить того, кто это сделал.

Мы вышли к Волчьему распадку, когда серый, мутный рассвет наконец разбавил ночную тьму, превратив лес из черного в грязно-графитовый.

Я осмотрелся.

Место было идеальным. Природа словно специально работала по моему техническому заданию, создавая этот ландшафт для убийства.

Старый тракт, заброшенный лет пятьдесят назад, когда река изменила русло, здесь нырял в глубокий извилистый овраг. Склоны были крутыми, почти отвесными, высотой метров пять-семь. Они заросли густым, непролазным орешником, буреломом и старыми елями, корни которых висели над обрывами, как живые канаты.

Сама дорога на дне оврага, размытая весенними ручьями и дождями, представляла собой узкое каменистое русло шириной метра три. Две телеги здесь не разъедутся. Всадники будут вынуждены ехать колонной по одному, максимум по двое. Длина этой каменной кишки – метров сто пятьдесят.

И самое главное – на выходе из оврага дорога делала резкий, слепой поворот на девяносто градусов, упираясь в нагромождение огромных замшелых валунов, оставленных здесь древним ледником.

Тупик. Классический огневой мешок. Акустика здесь была такой, что любой звук усиливался многократно.

Я с трудом спустился на дно, цепляясь здоровой рукой за кусты. Здесь было сумрачно, тихо и пахло сырой землей, плесенью и грибами. Ветер гулял по верхушкам деревьев, раскачивая кроны, но внизу стоял застойный, тяжелый, мертвый воздух.

– Осмотр местности, – скомандовал я, переходя на профессиональный, сухой язык. Эмоции сейчас только мешали. Эмоции – это брак в работе. – Серапион, расставь людей по верху. Мне нужны сектора обстрела.

Десятник подошел ко мне, глядя на склоны профессиональным взглядом военного.

– Левый склон – основной, – указал я рукой. – Там кустарник гуще, есть где спрятаться. Правый слишком крут и лыс, туда они не полезут, даже если захотят сбежать. Размести стрелков на левом.

– Понял. Охотников с луками туда?

– Да. И сам там будь. Твоя задача – контроль периметра и зачистка. Добивать тех, кто выживет после первого удара. И самое главное, Серапион… – Я посмотрел ему в глаза. – Лошади.

Серапион удивленно поднял бровь.

– Лошади? Обычно бьем людей. Кони денег стоят, трофей…

– К черту трофеи. Лошади – это хаос. Это паника.

Я начал чертить носком сапога схему на мокром песке.

– Раненый конь сбросит всадника. Он начнет биться в узком проходе, лягаться, орать. Он перегородит дорогу своей тушей. Он создаст давку. Спешенный рыцарь в тяжелой броне, в этой грязи, под копытами беснующихся животных – это просто консервная банка, которую легко вскрыть. Сначала валите коней. Бейте в крупы, в шеи. Пусть они смешают строй. Это логистика паники, Серапион. Управляемый хаос.

Десятник мрачно кивнул. Ему, воину, не нравился этот метод. Он привык к честному бою. Но он понимал: честный бой мы проиграем за минуту.

– Авинова не трогать, – добавил я жестко. – Он мой. Если кто-то пустит в него стрелу – лично убью.

Я прошел дальше, к повороту у валунов. Оценил обзор. Отсюда просматривалась вся «кишка» до самого входа.

– Игнат, копаем здесь.

Я указал на рыхлую глинистую насыпь на левом склоне, в пяти метрах от дороги и чуть выше уровня человеческого роста.

Игнат скинул с плеча лопату, вытер пот со лба.

– Здесь? – он с сомнением посмотрел на точку. – А не низко? Может, повыше загнать, чтобы сверху накрыть, как камнепадом?

– Нет. Это не камнемет. Это шрапнель. – Я выхватил у него лопату и черенком нарисовал на склоне крест. – Мы ставим заряд не под ноги и не над головой. Мы делаем направленный веерный взрыв. Основной сноп осколков должен пойти параллельно земле, на уровне груди всадника и головы лошади. Вот в этот сектор.

Я очертил зону перед большим, поросшим мхом камнем, где мы планировали поставить сундук.

– Это точка фокуса. Они увидят сундук. Остановится головной. Подъедет Авинов. Они собьются в кучу, чтобы посмотреть, что внутри. В этот момент плотность целей будет максимальной. И мы их накроем.

Игнат посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

– Ты страшный человек, инженер, – сказал он тихо. – Вроде не воин, кровь не любишь, а мыслишь как… как палач. Или как мясник.

– Я не палач, Игнат. И не мясник. Я кризис-менеджер. Я просто оптимизирую процесс устранения критической угрозы. Копай. Гнездо должно быть глубоким, чтобы трубу не вырвало отдачей. Она должна сидеть в земле как влитая.

Пока Игнат, кряхтя, вгрызался лопатой в тяжелую, чавкающую глину, я занялся расчетами.

Боль в спине стала фоновой, как шум дождя. Мозг работал в режиме форсажа.

Я ходил по дороге, прикидывая дистанцию шагами.

Раз, два, три… Десять метров.

Здесь будет голова колонны.

Пятнадцать метров.

Здесь – хвост группы, которая попадет под раздачу.

Ширина дороги – три метра. Угол разлета осколков из трубы – примерно тридцать градусов.

Геометрия смерти.

Если Авинов приедет с охраной в десять-пятнадцать человек, их колонна растянется метров на тридцать-сорок. Наша «труба» накроет только «голову» – человек пять-семь, тех, кто будет у сундука.

Остальные останутся в «хвосте», за поворотом скалы, прикрытые от взрыва. Они запаникуют, развернут коней и попытаются уйти назад, к выходу из оврага.

Значит, нужно отсечь их. Закрыть дверь.

– Серапион!

Десятник спустился ко мне с гребня, скользя по мокрой листве.

– Что, Мирон?

– Нам нужна «пробка». Задняя дверь.

Я показал рукой на вход в овраг, метров за сто от нас.

– Видишь ту сухую ель на склоне? Которая наклонилась над дорогой под углом?

– Вижу. Гнилая она, корни подмыты. Еле держится.

– Отлично. Это наш шлагбаум. Отправь туда Егорку и одного охотника. Пусть подрубят ствол с обратной стороны так, чтобы он держался на честном слове. На одной щепке. И привяжут канат к верхушке.

– Зачем?

– Как только последний всадник Авинова войдет в ущелье и поравняется с этой елью, они дернут канат. Дерево упадет и перекроет дорогу. Назад пути не будет. Мы запрем их в этой банке, как пауков.

Серапион свистнул, подозвал Егорку.

– Справишься, малой?

Егорка был бледен, его трясло от холода и страха, но в глазах горел тот же злой огонь, что и у меня.

– Справлюсь, – твердо сказал он. – Я его ненавижу. За Кузьму. За всё.

– Иди. И помни: пока последний не зайдет – не рубить. Отрежешь половину – вторая половина уйдет и приведет подмогу. Ждать до последнего.

Егорка кивнул, взял топор и моток веревки, и они с охотником растворились в лесу.

Игнат закончил копать. Гнездо в глине было готово – узкая, глубокая нора, смотрящая черным зевом на дорогу.

– Тащи трубу.

Мы принесли наше творение.

Это был шедевр кустарной инженерии. Кусок стального паропровода с погибшего «Зверя». Толстостенная труба диаметром в десять сантиметров, длиной полметра. Один конец Игнат заварил в кузнице наглухо, усилив его кованым бандажом и напрессовав сверху стальное кольцо, превратив трубу в примитивную, но страшную мортиру.

Внутри – смерть.

Три килограмма черного зернистого пороха, найденного в запасах наемников. Мы утрамбовали его плотно, через пыж из сухой травы.

И два килограмма «начинки». Рубленые гвозди. Старые, ржавые гайки. Куски чугуна от разбитого котла. Обрезки цепей. Осколки камней. Всё, что могло лететь и рвать мягкую человеческую плоть.

Мы бережно, как младенца, уложили трубу в глиняное ложе. Я лично выверял угол наклона, подкладывая плоские камни под казенную часть. Жерло смотрело точно на пятачок перед камнем.

– Фиксируй, – скомандовал я. – Забивай глиной намертво. Отдача будет чудовищной, если труба шевельнется хоть на сантиметр – заряд уйдет в небо или зароется в землю. Она должна стать частью горы.

Мы забили пространство вокруг трубы камнями, глиной и землей, утрамбовывая их черенком лопаты до состояния бетона.

– Маскируй, – сказал я, когда из склона торчал только черный зев, похожий на нору зверя. – Ветками, мхом, прошлогодней листвой. Ничего не должно блестеть. Никакого свежего грунта. Склон должен выглядеть так, будто здесь сто лет никого не было.

Игнат работал споро и аккуратно. Руки кузнеца привыкли к точным движениям. Через десять минут склон выглядел девственно чистым. Опасность выдавало только маленькое отверстие в дерне, куда уходил фитиль.

Детонатор. Самая слабая часть плана. Мой ночной кошмар.

У нас не было бикфордова шнура. Не было электричества и проводов.

Был только примитивный стопин – пеньковая веревка, которую Игнат всю ночь вываривал в растворе селитры (соскребая её со стен старых нужников и навозных куч) и сушил над горном.

Она горела. Я проверял. Но она горела быстро, с шипением, боясь сырости.

Мы протянули этот фитиль от трубы вверх по склону, пряча его в неглубокую канавку, выложенную сухой корой, и присыпая сверху рыхлой землей. Каждый сантиметр фитиля был заизолирован от влаги. Двадцать метров жизни и смерти.

Конец вывели за толстый ствол старой, разлапистой ели, на самом гребне оврага, метрах в пятнадцати от дороги по вертикали. Отсюда открывался отличный обзор на «сцену», и ствол давал надежное укрытие от ответных стрел и осколков.

– Это мой пост, – сказал я, проверяя сухость трута и кресала в специальном непромокаемом кожаном мешочке. Руки слегка дрожали, и я сжал их в кулаки.

– Ты? – усомнился подошедший Серапион. Он с сомнением посмотрел на мою перевязь. – С одной рукой? И в таком состоянии? Тебя шатает ветром, Мирон. Давай я. Или Игнат. У него рука твердая.

– Нет.

Я посмотрел на них. На их уставшие, грязные лица.

– Я это придумал. Я это рассчитал. Я несу ответственность за результат. Если заряд не сработает, или сработает не вовремя – это будет моя ошибка, а не ваша.

Я помолчал, глядя вниз, на место будущей казни.

– И потом… это личное, Серапион. Кузьма – мой друг. Я привел его в этот мир паровых машин, и я его сжег. Авинов – причина. Я должен видеть его глаза, когда это случится. Я должен сам нажать на спуск. Это моя терапия.

К полудню мы закончили.

Сцена была готова. Декорации расставлены. Актеры заняли места.

Сундук Авинова стоял на большом плоском камне у поворота, вызывающе черный, чужеродный в этом лесу. Крышка была чуть приоткрыта, подложена щепка, чтобы виден был край бумаги с красной сургучной печатью. Идеальная наживка для жадной рыбы.

Серапион и двое лучников растворились в ельнике на левом склоне. Я знал, где они, но не видел их. Хорошая работа.

Егорка и охотник затаились у «пробки» в начале оврага.

Я и Игнат залегли за елью у конца фитиля.

Дождь на время перестал, но лес был мокрым, холодным и пугающе тихим.

Началось самое страшное в любой спецоперации. Ожидание.

Время, когда адреналин перестает действовать, и приходит холод. Время, когда ты ничего не можешь сделать, только думать. А думать сейчас было вредно.

Я лежал на мокром еловом лапнике, стараясь не шевелиться. Холод земли пробирался сквозь одежду, через повязки, прямо в кости. Спина горела. Плечо ныло так, что хотелось выть.

Я смотрел на фитиль. Маленький серый хвостик веревки, торчащий из земли. Тонкая нить, связывающая нас с победой или смертью.

А если отсырел?

А если Прошка сдал нас? Если он не отправил голубя, а сбежал?

А если Авинов оказался умнее и параноидальнее, чем я думал? Если он послал вперед разведку?

Если сюда сунется один-единственный разведчик – план рухнет. Придется бить его, выдавать позицию. И тогда Авинов поймет, что это ловушка, развернется и уйдет. И вернется с армией. И тогда нам конец.