Текст книги "Водный барон. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Сомнения грызли мозг, как черви грызут труп.

Я закрыл глаза и начал считать. Не секунды. Я считал удары молота в кузнице.

«Раз… Два… Три…»

Я вспомнил лицо Авинова, когда видел его издали. Властное. Надменное. Лицо человека, который уверен, что мир принадлежит ему по праву рождения.

Сегодня я докажу ему, что мир принадлежит тем, кто умеет считать.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, в глине и пороховой копоти. Руки инженера. Теперь – руки убийцы.

«Ты перешел черту, Мирон,» – сказал я себе. – «Обратного пути нет. Ты либо убьешь, либо умрешь. Третьего не дано».

– Едут… – шепнул Игнат, прижавшись ухом к земле.

Я вздрогнул. Прислушался. Ничего. Только шум ветра в кронах. А потом – звук. Далекий, ритмичный, чавкающий звук. Копыта по грязи. Металл о металл.

Они ехали.

Глава 18

Лес был не просто мокрым. Он был пропитан водой, как губка, которую забыли выжать.

Я лежал за толстым, узловатым корнем старой ели, вжавшись животом в мох, и чувствовал, как холодная влага просачивается сквозь одежду, добираясь до кожи. Но это было не самое страшное.

Страшнее была тишина.

Волчий распадок, этот природный каменный мешок, который мы превратили в эшафот, молчал. Ветер гулял где-то наверху, раскачивая верхушки сосен, но здесь, на дне, воздух стоял тяжелый, застойный, пахнущий прелой листвой и мокрой глиной.

– Едут? – одними губами спросил Игнат, лежащий рядом.

Кузнец был бледен. Сажа, которой он вымазал лицо для маскировки, потекла от пота и дождя, превратив его в какого-то лесного демона. Его огромные руки сжимали рукоять топора так, что костяшки побелели.

– Тихо, – я прижал палец к губам.

Я не слышал копыт. Я слышал только стук собственного сердца. Оно билось не в груди, а где-то в горле, гулко, с перебоями, отдаваясь болью в затылке.

«Спокойно, Мирон. Это просто логистика. Ты – оператор. Они – груз. Задача – утилизация».

Я пытался включить режим «холодного инженера», но сегодня он давал сбой.

Потому что я не был военным. Я был гражданским человеком, который привык решать проблемы чертежами и графиками, а не порохом и картечью. И сейчас я лежал в грязи, готовясь убить полтора десятка людей.

Не в бою. Не в самообороне. А расчетливо, холодно, заманив их в ловушку.

«Они сожгли Кузьму, – напомнил я себе, вызывая в памяти черную маску лица друга. – Они хотели сжечь детей. Это не люди. Это функции. Вредоносный код, который нужно стереть».

Время тянулось, как остывающая смола. Вязко, медленно.

Прошло полчаса. Час.

Боль в спине, приглушенная ожиданием, начала возвращаться. Ожоги ныли, требуя смены положения, но шевелиться было нельзя. Любое движение могло выдать нас. Склон был крутым, один неосторожный жест – и камень покатится вниз, предупреждая врага.

Я скосил глаза на фитиль.

Двадцать метров пеньковой веревки, пропитанной селитрой, змеились по ложбинке, уходя вниз, к замаскированному жерлу нашей «трубы».

Сработает ли?

Не отсырел ли порох? Не перебил ли я фитиль, когда маскировал его хвоей?

Сомнения грызли мозг. Если взрыва не будет – нам конец. Авинов и его гвардия поднимутся по склону и вырежут нас за пять минут.

– Чавк…

Звук был тихим, но в мертвой тишине оврага он прозвучал как выстрел.

Игнат вздрогнул.

Я напрягся, вглядываясь в поворот дороги, скрытый за выступом скалы.

– Цок…

Железо о камень.

Едут.

Адреналин ударил в кровь горячей волной, смывая холод и боль. Зрение обострилось до предела.

Вход в распадок потемнел.

Из-за поворота выплыла первая тень.

Всадник.

Он двигался шагом, сдерживая коня. Огромный вороной дестриэ, укрытый попоной с гербами, всхрапывал, косясь на нависающие склоны. Животное чувствовало угрозу. Человек – нет.

Всадник был в полной броне. Шлем-шишак с наносником, кольчуга, поверх – зерцальный доспех. Длинное копье уперто в стремя. Плащ, промокший от дождя, висел тяжелой складкой.

Это была не обычная стража. Это была элита. Личная гвардия наместника. «Псы», как их звали в народе. Профессиональные убийцы, которые не задают вопросов.

За первым появился второй. Третий.

Они втягивались в каменную кишку оврага медленно, уверенно, хозяйски.

Я начал считать.

Четвертый… Пятый…

Они ехали колонной по одному. Дистанция – три-четыре метра. Идеально для походного марша, но смертельно для засады, если бы мы били в хвост. Но мы били в голову.

На восьмом всаднике я увидел Его.

Авинов.

Я узнал его мгновенно, хотя до этого видел только мельком, издали, на стенах крепости. Но образ врага я выучил наизусть.

Он ехал в центре. Не прятался за спинами, но и не лез вперед.

Он был великолепен. В том смысле, в каком великолепным может быть хищник.

Дорогие, вороненые латы с золотой насечкой. Поверх – тяжелый бархатный плащ цвета свернувшейся крови, подбитый соболем. На голове – шлем с высоким плюмажем, который сейчас поник от сырости.

Лицо наместника было открыто.

Властное, жесткое лицо с аккуратно подстриженной острой бородкой. Глаза холодные, цепкие. В них не было страха. В них было брезгливое нетерпение человека, который вынужден заниматься грязной работой лично, потому что не доверяет подчиненным.

Он ехал за своей смертью, но выглядел так, будто едет принимать парад.

Он верил в свою неприкосновенность. Верил в свою власть. Верил, что этот инженер – просто напуганная крыса, которая приползла просить пощады.

Рядом с ним ехал знаменосец с его личным штандартом.

И еще охрана.

Десять… Двенадцать… Пятнадцать.

Пятнадцать всадников.

Я выругался про себя.

Много. Черт возьми, это слишком много. Я рассчитывал на десяток.

Пятнадцать латников – это сила, способная взять штурмом небольшую крепость. А у нас – семеро охотников и один калека с бомбой.

Если «сюрприз» не выкосит хотя бы половину… Если Авинов успеет развернуть коня…

«Спокойно. У тебя есть план. Следуй плану».

Колонна полностью втянулась в ущелье.

Замыкающий всадник миновал ту самую сухую ель, где затаились Егорка и охотник.

Я задержал дыхание, глядя на верхушку дерева.

«Не руби пока. Жди. Пусть зайдут глубже. Пусть крышка захлопнется плотно».

Всадники двигались шагом. Тишина стояла такая, что было слышно тяжелое дыхание коней и скрип мокрой кожи седел.

Авинов поднял руку в латной перчатке.

Колонна остановилась.

– Стоп!

Голос у него был сильный, командирский, усиленный акустикой оврага.

Головной дозорный указал копьем вперед.

– Там, господин! Вон он!

Авинов приподнялся в стременах.

В десяти метрах перед ними, на большом плоском валуне, стоял черный железный сундук.

Наш сундук.

Он выглядел здесь чужеродно. Черный, мокрый, зловещий. Крышка была чуть приоткрыта (я подложил щепку), и из щели белел уголок бумаги.

Наживка.

Авинов тронул коня шпорами и выехал вперед, расталкивая охрану.

Он остановился метрах в восьми от камня.

Прямо в центре зоны поражения. В перекрестии моего невидимого прицела.

Но он не спешился.

Он сидел в седле, возвышаясь над дорогой.

Это было плохо. Очень плохо.

Моя «труба» была вкопана и нацелена так, чтобы накрыть веером шрапнели людей, стоящих на земле. Если он останется на лошади, основной сноп картечи – гвозди и гайки – ударит в грудь коня. Животное погибнет, примет удар на себя. А всадник может уцелеть. Упасть, ушибиться, но выжить.

А мне нужен был мертвый Авинов.

– Эй! – крикнул наместник, озираясь по сторонам. Он смотрел на склоны, но не видел нас. Мы были частью леса. – Инженер! Я знаю, что ты здесь! Выходи!

Я сжал в руке кресало. Пальцы свело судорогой.

«Слезай… Слезай, тварь… Подойди к сундуку…»

– Ты хотел торговаться? – продолжал Авинов. – Я пришел. Один, как договаривались. (Ложь. Пятнадцать мечей за спиной). Выходи, крыса! Покажись! Получи свое золото и убирайся!

Он хлопнул по тяжелому кошелю на поясе. Звук был глухим. Там было золото. Или камни.

Тишина. Лес молчал.

Авинов начал терять терпение. Его конь переступал ногами, чувствуя нервозность хозяина.

– Боишься? – он усмехнулся. – Правильно боишься.

Он сделал ленивый жест рукой.

– Проверьте.

Двое охранников из переднего ряда спешились. Лязгнули мечи, выходя из ножен. Они направились к сундуку, осторожно, прикрываясь щитами.

Катастрофа.

Если они откроют сундук, достанут бумаги и принесут их Авинову – он останется в седле. Он прочитает их, поймет всё, развернет коня и ускачет, прикрываясь охраной. А потом вернется с сотней солдат и сожжет нас.

Я должен был вмешаться. Сценарий рушился на глазах.

Логистика дала сбой. Человеческий фактор.

Мне нужно было заставить его спуститься на землю. Сделать его уязвимым.

Я посмотрел в сторону «пробки». Где Егорка? Почему он молчит? По плану он должен был подать голос, если что-то пойдет не так.

Но парень молчал. Видимо, страх сковал его горло.

«Ладно. Значит, я сам».

Я набрал в грудь воздуха, чтобы крикнуть, выдать себя, вызвать огонь на себя, но заставить его спешиться.

И тут кусты внизу, у самого входа в овраг, зашевелились.

На дорогу вышел человек.

Не Егорка.

Прошка.

Бывший шпион. Тот самый, которого мы заставили написать письмо.

Я похолодел. Откуда он здесь? Серапион запер его в сарае! Как он выбрался? И зачем пришел? Предать нас? Сдать засаду в последний момент, чтобы вымолить прощение у хозяина?

Игнат рядом со мной тихо выругался.

Прошка стоял на дороге, трясясь всем телом. Он был без оружия, в одной грязной рубахе.

– Господин! – закричал он истошно, падая на колени прямо в грязь. – Господин наместник!

Авинов резко обернулся. Охрана вскинула арбалеты.

– Кто такой? – рявкнул наместник.

– Это я! Прохор! Ваш человек! – он полз к ним по грязи. – Не верьте! Это ловушка! Они здесь! Они бомбу заложили!

Сердце у меня остановилось.

Всё. Конец.

Он сдал нас.

Авинов натянул поводья. Конь взвился на дыбы.

– Засада! – заорал он. – Назад! В укрытие!

Всадники начали разворачивать коней. Хаос. Крики.

Моя рука с кресалом замерла. Взрывать сейчас? Бесполезно. Они далеко, и они на конях. Я зацеплю пару охранников, но Авинов уйдет.

Прошка продолжал орать:

– Они на склоне! Вон там! И там! Убегайте, господин!

И в этот момент произошло то, чего не ожидал никто. Ни я, ни Авинов, ни сам Прошка.

Один из охранников, нервный, дерганый, видимо, принял резкое движение шпиона за атаку. Или просто сдали нервы.

Щелкнула тетива арбалета.

Короткий болт ударил Прошку в горло.

Крик оборвался бульканьем. Предатель (или двойной предатель?) схватился за шею, упал лицом в грязь и затих.

Авинов замер.

Он посмотрел на труп своего шпиона. Потом на склоны.

Тишина.

Никто не стрелял. Мы не выдали себя.

Авинов был умным. Но он был и подозрительным.

– Зачем он орал? – спросил он в пустоту. – Ловушка?

Он посмотрел на сундук.

Сундук стоял. Черный. Манящий.

Жадность боролась в нем с осторожностью. Если это ловушка – почему не стреляют? Почему убили шпиона (он думал, что стрела прилетела от нас, с горы, он не видел, что выстрелил его же боец в суматохе)?

Или он решил, что Прошка – это подстава? Что инженер подослал безумца, чтобы напугать его?

– Господин, уходим! – крикнул начальник охраны. – Место гиблое!

Авинов колебался.

В сундуке была его жизнь. Его карьера. Его тайна.

Если он уйдет сейчас – инженер может сжечь бумаги. Или отправить их в Столицу другим путем.

Он не мог уйти без сундука.

Но и подъезжать боялся.

– Пешие! – скомандовал он. – Взять сундук! Быстро!

Двое охранников, те, что спешились раньше, рванули к камню.

Они схватили сундук за ручки.

– Тяжелый, собака!

– Несите сюда!

Они подняли ящик. Сделали шаг.

И тут дно сундука (которое Игнат хитро подпилил и закрепил на соплях, как я просил, хотя и сомневался в этой идее) не выдержало.

Сундук раскрылся.

Бумаги – сотни писем, карт, свитков – вывалились в грязь. Ветер подхватил несколько листов и погнал их по дороге прямо под копыта коня Авинова.

Наместник увидел красные печати. Свои печати.

Он увидел карту с пометками.

Он забыл про засаду. Он забыл про Прошку.

Он видел, как его тайна валяется в грязи, и ветер разносит её по лесу.

– Стоять! – заорал он, забыв про осторожность. – Не топтать! Собирайте! Все собирайте!

Он спрыгнул с коня.

Сам.

Потому что солдаты своими сапогами втаптывали его жизнь в глину.

– Идиоты! Руками!

Он упал на колени, хватая листы.

Охрана тоже спешилась, бросилась помогать хозяину, сбиваясь в кучу вокруг рассыпанного архива.

Они встали плотным кругом. Прямо перед жерлом моей трубы.

Авинов был на земле. Без шлема (он сбился набок). В центре толпы.

Идеально.

Я выдохнул.

Рука с кресалом перестала дрожать.

– Спасибо, Прошка, – прошептал я. – Ты всё-таки послужил нам. Посмертно.

Я посмотрел на фитиль.

Пора.

Глава 19

Я ударил кресалом по кремню.

Звук был сухим и коротким, как хруст ломающейся кости.

Первая искра, сорвавшаяся с металла, была жалкой – крошечная оранжевая точка, которая умерла в сыром воздухе, не долетев до трута.

«Давай же… – взмолился я про себя, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. – Ну же, физика, работай. Трение, температура, окисление…»

Внизу Авинов уже поднимался с колен, сжимая в руке пачку грязных писем. Охрана начала озираться, приходя в себя после крика Прошки. Секунды утекали, как кровь из открытой раны.

Я ударил второй раз. Сильнее. С отчаянием.

Сноп искр.

Трут – кусок вываренного в селитре гриба-трутовика – поймал одну из них. Крошечное пятнышко начало разрастаться, пожирая сухую мякоть. Тонкая струйка сизого дыма поднялась вверх.

Я сунул тлеющий трут в чашечку из бересты, где лежал конец стопина.

Пороховая мякоть на веревке вспыхнула мгновенно, с жадным шипением рассерженной змеи.

Огонь побежал.

Я смотрел на него, завороженный.

Яркая, злобная точка ползла по канавке вниз, пожирая сантиметр за сантиметром. Двадцать метров. Скорость горения – около метра в секунду.

Двадцать секунд.

Это много. Это вечность.

За двадцать секунд можно родиться, умереть, влюбиться или спастись.

Внизу Авинов что-то крикнул. Он уже запихивал бумаги за пазуху, под кирасу. Он еще не видел огня.

Но его увидел конь.

Вороной жеребец наместника, стоявший чуть в стороне, вдруг захрапел, выкатил глаз и попятился, натягивая повод, который держал оруженосец. Животное почуяло запах горелой селитры раньше людей.

– Стой, дьявол! – рявкнул оруженосец, дергая узду.

Авинов обернулся на звук.

И тогда он увидел.

Дымный след, бегущий по склону прямо к ним. Искры, скачущие по мокрой траве.

Он понял.

Он был опытным воином, этот наместник. Он видел пушки, видел подкопы. Он знал, что означает бегущий по земле огонь.

Его лицо исказилось в маске ужаса, который был быстрее мысли.

– ЛОЖИСЬ!!! – заорал он нечеловеческим голосом, срывая связки. – БОМБА!!!

Он бросился на землю, плашмя, прямо в грязь, закрывая голову руками.

Гвардейцы замерли. Рефлексы у них были отточены на «к бою», а не на «в укрытие». Они начали поворачиваться к склону, поднимая щиты.

Они опоздали.

Огонь нырнул в черное отверстие в дерне.

БА-БАХ!!!

Мир исчез.

Остался только звук.

Он был таким плотным, что ударил меня в грудь, как молот кузнеца. Земля подо мной подпрыгнула, выбив воздух из легких. С ели посыпалась хвоя и сухие ветки.

Я не зажмурился. Я смотрел.

Я видел, как склон оврага взорвался изнутри.

Дерн, глина, камни и маскировочный мох взлетели в воздух черным фонтаном.

А из центра этого фонтана вырвался сноп огня и серого дыма.

Наша «адская труба», наш самодельный дробовик калибра «апокалипсис», выплюнул свою начинку.

Три килограмма пороха выбросили два килограмма железа.

Рубленые гвозди, ржавые гайки, куски цепей, свинцовая картечь – всё это превратилось в горизонтальный дождь смерти. Веер разлета был идеальным.

Я видел, как этот веер ударил в толпу.

Это было похоже на то, как невидимая гигантская рука смахнула шахматные фигуры с доски.

Людей, стоящих плотной группой у камня, просто сдуло.

Их отбросило назад, к противоположной стене оврага. Щиты разлетались в щепки. Кольчуги рвались, как гнилая мешковина.

В воздухе повисло красное облако. Густое, влажное.

Лошади, стоявшие за спинами людей, приняли часть удара на себя. Животные взвились на дыбы, падая на спины, круша копытами тех, кто еще шевелился.

А потом пришла тишина.

На долю секунды. Ватная, звенящая тишина контузии.

И следом – крик.

Это был не один голос. Это был хор. Вопль боли, ужаса и агонии, который, казалось, разорвет барабанные перепонки.

– РАБОТАЕМ!!! – заорал Серапион с левого склона.

Я увидел, как из кустов, словно шершни, вылетели стрелы.

Свист. Удар. Свист. Удар.

Охотники били в тех, кто остался на ногах. В тех, кто был в хвосте колонны (человек пять-шесть) и не попал в сектор поражения взрыва.

Эти всадники были в панике. Их кони бесились, не слушаясь поводьев. Дым от взрыва застилал глаза.

– Назад! – орал кто-то из них. – В ловушке! Уходим!

Они начали разворачивать коней, толкаясь, давя друг друга в узком проходе. Они рванули к выходу, к спасительному повороту.

Я перевел взгляд на «пробку».

Там, на склоне, стояла та самая сухая ель.

– Давай, Егор… – прошептал я пересохшими губами. – Не подведи…

Я увидел, как натянулся канат, привязанный к верхушке.

Дерево дрогнуло. Его крона качнулась.

Ствол, подпиленный с обратной стороны, хрустнул. Звук был сухим и страшным, как выстрел.

Ель начала падать. Медленно, величаво набирая скорость.

Всадники внизу увидели падающую тень. Они натянули поводья, пытаясь остановить коней, но инерция несла их вперед.

БУМ!

Дерево рухнуло поперек дороги, подняв тучу брызг и грязи. Его ветки переплелись, создав колючую баррикаду высотой в два человеческих роста.

Путь назад был отрезан.

Западня захлопнулась с лязгом стального капкана.

Внизу творился ад Данте.

Дым от черного пороха смешался с туманом, превратив овраг в серую муть, в которой метались тени.

Раненые лошади бились в агонии, ломая ноги себе и людям.

Оставшиеся в живых гвардейцы (те, кто был в хвосте) спешились. Они поняли, что на конях здесь смерть. Они сбились в кучу у завала, прикрываясь щитами, и начали стрелять из арбалетов вверх, по кустам, вслепую.

Болт с визгом ударил в ствол моей ели, осыпав меня корой.

– Игнат, сиди тихо! – крикнул я кузнецу, который пытался выглянуть.

– Господи Иисусе… – бормотал Игнат, крестясь. – Господи, что мы наделали… Там же мясо…

– Это не мясо, – сказал я жестко, хотя меня самого мутило. – Это враг.

Я вынул из-за пояса пистоль. Проверил полку. Порох сухой. Колесцовый механизм взведен.

– Пошли.

– Куда⁈ Там стреляют!

– Надо проверить Авинова. Труба била в центр. Он был там.

– Ты спятил, инженер!

– Я должен знать!

Я начал спускаться, скользя по мокрой траве. Игнат, выругавшись, пополз за мной, сжимая топор.

Снизу бой выглядел иначе. Грязнее. Страшнее.

Запах.

Пахло серой, горелым мясом, содержимым конских желудков и железом. Кровь пахнет железом.

Я спрыгнул на дорогу, прячась за тушу убитой лошади.

Стрельба стихла. Серапион и его лучники подавили сопротивление у завала. Те, кто пытался отстреливаться, теперь лежали, утыканные стрелами, как ежи.

Я выглянул из-за укрытия.

Эпицентр взрыва был похож на бойню.

Земля выгорела до черноты. Камень, на котором стоял сундук, был забрызган красным. Сам сундук валялся перевернутым, крышка сорвана с петель. Бумаги – бесценный архив – были втоптаны в грязь, смешаны с кровью и ошметками плоти.

Я перешагнул через труп охранника. У него не было лица – картечь снесла всё.

Я искал Авинова.

Вон он.

Наместник лежал у самого подножия валуна.

Он был жив.

Его спасла реакция и «живой щит». Когда он крикнул «Ложись!», он упал первым. Охрана, стоявшая вокруг, приняла основной удар шрапнели на себя. Их тела превратились в решето, но они закрыли господина от прямого попадания.

Авинов шевелился.

Он пытался встать.

Он был страшен. Шлема нет. Голова – сплошная кровавая маска (видимо, посекло камнями или осколками щитов). Левая рука висела на лоскуте кожи – перебита в плече. Ноги целы.

Он опирался на здоровую руку, пытаясь поднять себя из грязи. Он хрипел, выплевывая розовую пену. Контузия легких.

Он увидел меня.

Я шел к нему, держа пистоль в опущенной руке. Я не чувствовал торжества. Я чувствовал только бесконечную усталость и холод.

Авинов узнал меня.

Его единственный уцелевший глаз расширился. В нем не было страха смерти. В нем было удивление. Бесконечное удивление человека, чей мир рухнул.

– Ты… – просипел он. Звук был булькающим. – Инженер…

– Я, – сказал я, останавливаясь в трех шагах.

Вокруг нас лежали мертвецы. Его верные псы. Его сила. Его власть. Теперь это была просто груда органики.

– Ты… нарушил правила… – прохрипел он. – Нельзя… бомбой… Не по-рыцарски…

– А сжигать людей в трюме по-рыцарски? – спросил я тихо. – А продавать Родину Литве – по-рыцарски?

Авинов дернулся. Его рука потянулась к поясу, где висел кинжал (меч он потерял).

– Я… я власть… – он сплевывал кровь. – Я наместник… Ты ответишь… Мой гарнизон… Бутурлин… Он сожжет вас…

– Бутурлин получит вашу голову, – сказал я. – И приказ о вашей казни.

– Договоримся… – в его глазе мелькнула искра надежды. Инстинкт торгаша проснулся даже на пороге смерти. – Золото… В седельных сумках… Камни… Бери всё. Дай уйти. Я исчезну. Никто не узнает.

Я посмотрел на него.

Жалкий. Сломанный. Гнилой.

Он думал, что всё можно купить. Даже жизнь. Даже совесть.

– Цена упала, господин Авинов, – сказал я. – Рынок закрыт.

Я поднял пистоль.

Тяжелый ствол смотрел ему в грудь, туда, где на помятой кирасе был выгравирован двуглавый орел. Символ власти, которую он предал.

– Нет… – он попытался отползти. – Ты не сможешь… Ты червь… Ты не воин…

– Я логист, – повторил я свою мантру. – Я просто закрываю сделку.

Я нажал на спуск.

Колесико замка крутнулось с сухим скрежетом.

Искра.

Вспышка на полке.

Грохот выстрела ударил по ушам, заглушив стоны раненых.

Пистоль дернулся в руке, выбросив облако сизого дыма.

Сквозь дым я видел, как пуля ударила Авинова в грудь. Кираса, уже поврежденная взрывом, не выдержала. Свинец пробил металл и плоть.

Наместник откинулся назад, ударившись затылком о камень.

Его тело выгнулось дугой и опало.

Глаз остекленел, глядя в серое небо, с которого снова начал падать мелкий, холодный дождь.

Он был мертв.

Я стоял, опустив дымящееся оружие, и смотрел на труп.

Я ничего не чувствовал. Ни радости, ни облегчения. Только пустоту. Огромную, черную дыру внутри, куда утекали все эмоции.

Я убил человека.

Я убил многих сегодня.

Я стал тем, с кем боролся. Убийцей.

«Это необходимость, Мирон. Это цена выживания».

– Готов, – раздался голос сзади.

Серапион.

Он спустился с лучниками. Он шел по полю боя, добивая раненых лошадей ударами милосердия.

Десятник подошел ко мне. Посмотрел на тело Авинова. Пнул его сапогом.

– Собаке – собачья смерть, – сказал он без жалости. – Отбегался, иуда.

Он посмотрел на меня.

Я ожидал увидеть в его глазах осуждение. Но увидел уважение. И страх.

– Ты сделал это, Мирон. Ты свалил медведя.

– Я просто нажал кнопку, – сказал я глухо. – Голову руби.

– Что? – Серапион поперхнулся.

– Голову ему руби, – повторил я жестче, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. – Мы не потащим труп в Столицу. Лето жаркое было, сгниет. А голова в меду или соли доедет. Нам нужно доказательство. Лицо.

Серапион кивнул. Он был солдатом. Он понимал такие вещи.

– Сделаю. Игнат, дай топор.

Я отошел. Я не мог на это смотреть.

Я пошел к завалу, где лежали остальные.

Трое гвардейцев были живы. Ранены, контужены, но живы. Они сидели в грязи, прижавшись друг к другу, и смотрели на нас расширенными от ужаса глазами. Они видели взрыв. Они видели, как умер их командир.

Они ждали смерти.

– Встать! – скомандовал я, подходя.

Они с трудом поднялись.

– Оружие на землю.

Мечи и кинжалы упали в грязь.

– Мы сдаемся… – прохрипел один, старший. У него была разбита голова, кровь заливала глаз. – Не убивайте. Мы просто солдаты. Приказ…

– Я знаю, – сказал я. – Я вас не убью.

Они переглянулись. Не поверили.

– Вы нужны мне живыми. Вы пойдете в крепость. К Бутурлину.

– К воеводе?

– Да. Вы расскажете ему всё, что здесь видели. Вы расскажете, как умер Авинов. Вы расскажете про «небесный огонь», который сжигает железо как бумагу.

Я подошел к старшему вплотную.

– Ты скажешь гарнизону, что Инженер Мирон не хочет крови. Но если кто-то сунется в Малый Яр с мечом – он сгорит так же, как ваш хозяин. Ты понял?

Наемник кивнул. Его трясло.

– Понял… Небесный огонь…

– Иди. Пешком. Лошадей мы заберем.

Я развернулся и побрел обратно к камню.

Серапион уже закончил. Он вытирал топор пучком травы. Рядом лежал холщовый мешок, пропитанный темным.

– Сделано, – буркнул он.

– Бумаги, – вспомнил я.

Мы начали собирать письма. Они были грязными, мокрыми, некоторые порваны, некоторые залиты кровью. Но печати были целы. Текст читался.

Мы сгребали их в охапку и пихали обратно в сундук.

Это была самая грязная бухгалтерия в мире.

– Уходим, – сказал я, когда последний лист был подобран. – Здесь больше нечего делать.

Мы погрузили сундук (теперь с жуткой добавкой) обратно на волокушу. Забрали уцелевшее оружие – хорошие мечи всегда пригодятся.

Я бросил последний взгляд на Волчий распадок.

Это место теперь будет проклятым. Сюда не будут ходить даже звери.

Мы поднимались по склону молча.

Дождь усилился, смывая следы крови, превращая всё в серую, однородную жижу.

Я шел, опираясь на плечо Игната, и чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Та часть меня, которая верила в цивилизацию, в гуманизм, в прогресс.

Здесь, в 15-м веке, прогресс выглядел как труба, набитая гвоздями.

И я был его пророком.