Текст книги "Водный барон. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Водный барон. Том 4

Глава 1

Шестнадцатый день блокады начался не с пения птиц и не с лучей солнца, пробивающихся сквозь слюдяное оконце землянки. Он начался со звука.

Тяжёлый, глухой, шаркающий звук. Шрррх… Шрррх… Будто кто-то огромный и невидимый волочил по сырой земле мертвое тело.

Я открыл глаза. Сон слетел мгновенно, как сухая шелуха, оставив после себя лишь привычную, въевшуюся в подкорку настороженность. Рука сама скользнула под подушку, набившуюся соломой, пальцы сомкнулись на рукояти ножа.

В землянке было сыро и холодно. Утренняя речная стынь пробиралась даже под овчинный тулуп, которым я укрывался. Рядом, на соседних лавках, спали мои люди – Никифор, Анфим, Егорка. Их дыхание вырывалось изо ртов белыми облачками пара, оседая инеем на грубых бревнах стен.

Живот привычно скрутило спазмом. Голод. Он стал нашим постоянным спутником в последние дни. Запасы муки в Малом Яре подходили к концу, рыбалка под прицелом авиновских лучников стала занятием для самоубийц, а подвоз продовольствия был перерезан блокадой. Мы ели один раз в день – пустую похлебку из крапивы и мелкой рыбешки, да кусок черствого хлеба размером с ладонь.

Я сел, растирая лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки тяжелой дремоты. Мышцы ныли после вчерашней работы – мы весь день укрепляли настил на барже, таскали бревна, ковали скобы. Тело Мирона Заречного стало крепче, жилистее, но даже оно имело пределы.

Звук снаружи повторился. Шрррх… Шрррх…

Теперь я узнал его. Это был не враг. И не зверь.

Это была надежда.

Я быстро натянул сапоги, накинул на плечи зипун и толкнул низкую дверь, обитую войлоком.

Утро встретило меня густым, как молоко, туманом. Река курилась, скрывая противоположный берег. Мир казался серым, призрачным, выцветшим. Но в этом сером мареве, у самой воды, кипела жизнь.

Возле нашей баржи, которая черной громадиной нависала над мостками, суетились люди. Серапион, мой верный десятник, и двое братьев-плотников катили по дощатому настилу мешки. Огромные, пузатые тюки из грубой, почерневшей от времени рогожи. Они были тяжелыми – доски под ногами людей прогибались и жалобно скрипели, грозя переломиться.

– Осторожнее! – сдавленно шипел Серапион, упираясь плечом в бок мешка. – Не кантуй так резко! Рассыплешь – сам по зернышку собирать будешь! Это тебе не овес, дурья башка!

– Тяжелый, зараза… – кряхтел младший из братьев, Гаврила, вытирая пот со лба рукавом. Лицо его было перепачкано черной пылью.

Я спустился к воде. Влажный воздух холодил кожу, но внутри меня начинал разгораться азарт. Тот самый, инженерный, производственный азарт, которого мне так не хватало в этом мире мечей и магии.

– Привезли? – спросил я, подойдя к десятнику.

Серапион вздрогнул и обернулся. Вид у него был измотанный. Красные от недосыпа глаза, всклокоченная борода, в которой застряла угольная крошка, делая его похожим на вылезшего из преисподней черта.

– Мирон Игнатьич… – он выдохнул, опираясь на мешок. – Привезли. Два возка, как и велел. Еле протащили через дальний волок, чтобы авиновские разъезды не заметили. Лошади чуть не пали.

– Какой уголь? – перебил я, подходя к ближайшему мешку.

– Кузнецовский. Данила-углежог божился, что лучший. Из березы и дуба, томленый в ямах без воздуха три недели. Звонкий, говорит, как стекло.

Я развязал горловину мешка. В нос ударил резкий, сухой запах углерода. Я запустил руку внутрь, ощущая приятный холод и твердость кусков. Вытащил один на свет.

Уголь был крупный, черный, с характерным синеватым отливом на сколе. Я сжал его в кулаке – он не рассыпался в пыль, а лишь хрустнул. Хороший выжиг. Плотный. Такой будет давать жар долго и ровно, а не вспыхнет как солома.

В этом мире еще не знали каменного угля. Антрацит, коксующийся уголь – всё это лежало глубоко в недрах земли, ожидая своего часа. Здесь топили дровами. Но дрова для моей машины не годились. Слишком низкая теплотворная способность, слишком много влаги, слишком нестабильное горение. Чтобы поднять давление до рабочих пяти атмосфер на дровах, мне пришлось бы забить ими весь трюм и подкидывать каждые пять минут.

Уголь – другое дело. Это концентрированная энергия леса.

– Сколько здесь? – спросил я, отряхивая черную пыль с ладони.

– Пятьдесят пудов, – отчитался Серапион. – Двадцать здесь, еще тридцать парни сейчас дотаскивают от телег. Данила всё отдал, подчистую выгреб из ям. Говорит – сами жечь будем, если не получится.

Пятьдесят пудов. Восемьсот килограмм.

Я быстро прикинул в уме. Теплотворная способность древесного угля – около 30 мегаджоулей на килограмм. КПД нашего самодельного, клепаного «на коленке» котла – дай бог, процентов пять-семь. Остальное улетит в трубу, уйдет на нагрев корпуса, на трение, на утечки пара через несовершенные сальники.

На сколько этого хватит?

На разогрев уйдет пудов десять. Прогреть тонну воды, металл котлов, кирпичную кладку топки… Остается сорок. В режиме полного хода машина будет жрать… много она будет жрать.

– На два дня, – сказал я вслух. – Максимум на три, если идти экономным ходом и не форсировать тягу.

Плотники переглянулись. В их глазах читался немой вопрос, который мучил всех в лагере.

– А если не хватит, Мирон Игнатьич? – тихо спросил Гаврила. – Что тогда? На веслах мы эту дуру против течения не выгребем. Тяжелая она стала, как баржа с камнем. Обшивка двойная, железо в трюме… Встанем посреди реки – расстреляют нас авиновские, как уток в тире.

Я посмотрел на него. Парень был напуган. Они все были напуганы. Они верили мне, потому что я давал им еду и защиту, но их вера трещала по швам, как перетянутый канат.

– Если не хватит, Гаврила, – ответил я жестко, глядя ему прямо в глаза, – то нам уголь уже не понадобится. Мы либо прорвемся в Малый Яр за два дня, собьем блокаду и привезем муку, либо пойдем на корм ракам вместе с этой баржей. Третьего не дано. Назад дороги нет. В лагере еды осталось на три дня.

Тишина стала звенящей. Только плеск воды о сваи мостков нарушал её. Жестко? Да. Но врать сейчас было нельзя. Люди должны понимать цену ошибки.

– Грузите! – скомандовал я, разрывая оцепенение. – В трюм, к топке. И слушайте внимательно: распределяйте вес равномерно! Левый борт, правый борт. Весы в голове держите! Если дадим крен хоть на пять градусов – вода в котлах перельется на одну сторону, оголит жаровые трубы с другой. Трубы перекалятся и лопнут. И мы сваримся вкрутую за секунду. Поняли?

– Поняли, Мирон Игнатьич, – угрюмо кивнул Серапион. – Не дураки.

Работа возобновилась. Я наблюдал, как черные мешки исчезают в темном зеве грузового люка, словно жертвоприношение ненасытному идолу.

Я поднялся на борт баржи.

Палуба под ногами отозвалась гулко, солидно. Мы перестелили настил лиственницей – деревом, которое не гниет в воде, а становится только крепче, как камень. Снаружи это было все то же неуклюжее, широкое грузовое судно, «баржа-беляна», на каких возят лес и соль. Но внутри… Внутри мы создали монстра.

Я прошел мимо рубки, мимо зачехленных бойниц, и начал спускаться в трюм по шаткой, крутой лестнице.

Здесь царил другой мир.

Свет падал сверху косыми, пыльными столбами, выхватывая из полумрака детали нашего творения.

«Зверь». Так его назвал Кузьма, и прозвище прижилось.

Даже сейчас, холодный и молчаливый, он внушал трепет.

Четыре медных котла, соединенных в единую батарею. Мы сделали их из старых винокуренных кубов, перековав и усилив. Каждое «пузо» было стянуто ржавыми, но надежными железными обручами – мы сняли их со старых бочек, проковали заново, закалили в масле и насадили на горячую. Остывая, металл сжал медь мертвой хваткой.

Переплетение труб напоминало кишечник гигантского зверя. Паропроводы, обмотанные войлоком и мешковиной для теплоизоляции, уходили к цилиндрам. Массивный кривошипно-шатунный механизм, грубый, но надежный, выточенный из осей телег и переплавленных якорей, замер в нижней мертвой точке.

Это была не просто машина. Это был памятник нашему упрямству. Памятник инженерной мысли, загнанной в угол средневековья, лишенной станков, лишенной качественной стали, лишенной приборов. Мы строили его на ощупь, на глаз, на интуиции.

Запах здесь стоял особый. Не речной, не лесной. Пахло металлом, окалиной, кислой медью и пережженным свиным салом – лучшей смазкой, которую мы смогли найти. Запах индустрии. Запах будущего, которое ворвалось в этот мир без спроса.

Кузьма был здесь.

Мой главный механик, бывший деревенский кузнец, лежал на спине под котлами, в самой грязи, и что-то подкручивая огромным гаечным ключом. Ключ этот мы выковали специально под гайки главного вала.

Услышав мои шаги, он выбрался наружу, как черт из табакерки.

Вид у него был жутковатый. Лицо черное от сажи и старой смазки, белки глаз сверкают в полумраке, зубы в улыбке – как жемчуг. Волосы, перехваченные кожаным ремешком, торчали во все стороны.

– Принимай кормежку, механик, – сказал я, кивнув на гору мешков, растущую у топки.

Кузьма вытер руки ветошью, которая была еще грязнее его рук, и встал. Он погладил мешок с углем, как гладят любимую женщину.

– Хороший уголь, Мирон. Слышу, как звенит. Данила не подвел.

– Машина как? – спросил я, подходя к манометрам.

Приборы были нашей гордостью и нашей болью. Стеклянные трубки, заполненные подкрашенной ртутью, и примитивные стрелочные указатели на пружинах. Стекла для них мы вырезали из донышек бутылок, шлифовали песком вручную. Сейчас стрелки лежали на нулях.

– Как невеста перед свадьбой, – усмехнулся Кузьма, но глаза его оставались серьезными. – Волнуется. И я волнуюсь, Мирон.

– Что проверил?

– Всё. Котлы водой набил под завязку, как ты велел. Уровни проверил трижды. Мерные трубки держат, ни капли не травит. Пробки зачеканил свинцом. Сальники…

Он замялся.

– Что сальники? – насторожился я.

– Набил свежим салом с пенькой. Вроде держат. Но на холодную-то оно понятно. А вот как пар пойдет… Сало потечет, пенька может выгореть. У нас нет асбеста, Мирон. Нет графита.

– Знаю, – кивнул я. – Будем подтягивать на ходу. Если начнет сифонить – накидывай мокрую тряпку и тяни гайку. Главное – цилиндры.

– Цилиндры я смазал. Золотник ходит плавно, я его вчера еще раз притер песком мелким, самым тонким, потом маслом пролил. Не должен клинить.

– Не должен… – эхом отозвался я.

Я прошел вдоль машины, касаясь рукой холодных, грубых деталей. Инженер во мне трепетал от смеси гордости и ужаса. Мы сделали это. Собрали паровую машину высокого давления буквально из мусора и палок.

Но здравый смысл – тот, из двадцать первого века – кричал об опасности.

– Кузьма, – я посмотрел на механика в упор. – Ты понимаешь, что мы сейчас будем делать?

Улыбка сползла с лица парня. Он выпрямился, став серьезным.

– Понимаю, Мирон.

– У нас нет предохранительных клапанов заводской отливки. У нас самоделка. Рычаг с грузом и пружина от медвежьего капкана. Если ее заклинит, если окалина попадет под седло клапана…

– То нас разнесет к чертям собачьим, – закончил за меня Кузьма спокойно. – Я знаю. Я эту пружину три дня в масле вываривал, проверял на весах. На пяти атмосферах должна сработать.

– А котел? Медь старая. Перекованная. Усталость металла, микротрещины… Мы их не видим, Кузьма. Но они там могут быть.

– Два слоя, – упрямо мотнул головой кузнец. – И обручи каждые полшага. Мы ее испытывали гидравликой, помнишь? Три атмосферы воды держала неделю, ни капли не дала.

– Вода – не пар, Кузьма. Вода холодная и несжимаемая. А пар – это сжатая смерть. Энергия взрыва. Если котел лопнет, перегретый пар расширится мгновенно. Он сварит всех в этом трюме за долю секунды, а потом разнесет баржу в щепки. Мы сидим на бомбе.

Кузьма подошел ближе. В полумраке его глаза блестели фанатичным огнем.

– Я три ночи не спал, Мирон. Мне снилось, как колеса крутятся. Как мы идем против течения, а бурлаки на берегу бросают лямки и крестятся. Я хочу это видеть. Пусть рванет, плевать. Я готов рискнуть. Но если она заработает… мы боги, Мирон. Мы речные боги.

Я усмехнулся. Техно-ересь. Именно то, что мне нужно было услышать. Фанатизм – лучшее топливо, когда кончается здравый смысл.

– Ладно, бог механики. Готовь топку.

– Прямо сейчас?

– Да. Забивай углем, прокладывай берестой. Делай «колодец» для тяги. Но не поджигай пока. Я хочу собрать людей. Они должны знать, на что подписываются.

Сверху грохнуло – спустили очередной мешок. Облако черной пыли накрыло нас, заставив закашляться.

Я полез наверх, к свету.

К полудню вся команда была в сборе. Солнце висело в зените, но тепла не давало – ветер с севера гнал по свинцовой воде мелкую, злую рябь.

Двадцать три человека. Ядро моей маленькой армии. Артельщики, ставшие солдатами поневоле. Остальные – женщины, старики, раненые – остались в лагере, в землянках. Мы уходили, по сути, бросая их на произвол судьбы. Если мы не вернемся с победой и едой через три дня, лагерь вымрет или разбежится.

Осознание этого давило на плечи тяжелее, чем мешки с углем.

Люди стояли на берегу молча, полукругом. Серапион, Никифор, Анфим. Рыбаки, прибившиеся к нам после разорения их деревень. Беглые холопы, ставшие свободными работниками.

Они смотрели на баржу как на последнюю надежду. И одновременно – как на чудовище. Труба, торчащая посередине корпуса, пугала их своей чернотой и чужеродностью.

Я встал на кормовую надстройку, возвышаясь над толпой. Ветер трепал полы моего зипуна.

– Слушайте меня! – мой голос был хриплым, но громким. Ветер подхватил слова и понес над водой. – Сегодня шестнадцатый день блокады.

По толпе прошел глухой ропот. Люди переминались с ноги на ногу, прятали руки в рукава.

– Авинов думает, что мы уже грызем кору. Что мы ползаем на коленях в грязи и молим о пощаде. Что мы перегрызем друг другу глотки за последний мешок зерна.

Злость. Я видел, как она вспыхивает в глазах мужиков. Хорошая, правильная злость.

– Они перекрыли реку цепями. Они поставили заставы. Они думают, что Река принадлежит им по праву рождения. Что они, сидя в своих теремах на шелках, могут решать, кому плыть, а кому тонуть.

Я сжал кулак, поднял его вверх.

– Но Река не принадлежит никому! Река – это сила. И сегодня мы возьмем эту силу себе. Не течение. Не ветер, которого вечно нет, когда он нужен. Мы возьмем силу огня и воды!

Я указал на трубу за моей спиной:

– Там, в трюме, стоит машина. Мы строили ее месяц. Мы голодали, но кормили ее металлом. Мы не спали, но давали ей отдых. Теперь пришло время ей вернуть долг.

Я посмотрел в глаза людям. В глаза Никифору, который потерял брата в первой стычке с людьми Варяга. В глаза Анфиму, чью семью выгнали из дома за долги.

– Я не буду вам врать. Будет страшно. Там, внизу, будет ад. Грохот, жар, дым. Эта машина ревет как раненый медведь. Она может взорваться и убить нас всех мгновенно. Она может сломаться. Но если… если мы удержим её… если мы заставим её работать…

Я сделал паузу.

– … то мы станем быстрее любого гребца. Сильнее любого течения. Мы пройдем сквозь цепи Авинова как нож сквозь масло. Мы привезем еду. Мы вернем себе свободу. Кто не готов рисковать жизнью – шаг назад. Прямо сейчас. Никто не осудит. Оставайтесь в лагере, ждите.

Тишина. Только плеск воды о борт и далекий, тоскливый крик чайки.

Никто не сделал шаг назад. Ни один.

Серапион шагнул вперед, поправил топор за поясом. Лицо его было решительным.

– Мы с тобой, Мирон. До конца. Хватит прятаться по норам. Запускай своего Зверя. Пусть рычит.

– Да! – крикнул Анфим. – В топку Авинова!

– В топку! – поддержали остальные. – Давай огонь, Мирон!

Я кивнул. Внутри что-то отпустило. Команда есть. Они готовы идти в ад, если я поведу.

– По местам! – скомандовал я резко. – Отдать швартовы! Оставить только кормовой! Приготовиться к розжигу!

Люди забегала. Слаженно, четко. Месяц муштры не прошел даром. Каждый знал свое место.

Я спустился в трюм. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах.

Кузьма уже стоял у топки с зажженным факелом в руке. В полумраке его лицо, освещенное пляшущим пламенем, казалось маской древнего жреца.

– Ну, – сказал он тихо. – С Богом, Мирон Игнатьич.

Я посмотрел на манометры. Стрелки на нулях. Вода спокойна. Уголь ждет.

– Давай, Кузьма, – выдохнул я. – Зажигай.

Механик наклонился и сунул факел в открытое жерло топки.

Началось.

Глава 2

Сначала был только звук огня.

Сухой, жадный треск бересты, переходящий в гулкое гудение, когда пламя добралось до нижних слоев угля. Этот звук я знал хорошо – так гудит деревенская печь в лютый мороз, когда вьюшка открыта на полную. Но здесь, в замкнутом пространстве трюма, усиленный металлическим эхом топки, он казался ревом запертого в бочку зверя.

– Пошла тяга, – прошептал Кузьма, не отрывая взгляда от чугунной дверцы, сквозь щели которой пробивался багровый свет.

Он был прав. Дым, поначалу лениво клубившийся под сводом топки, вдруг дернулся, собрался в тугой жгут и с воем устремился в жаровые трубы, а оттуда – в дымоход.

У-у-у-у-у…

Низкий, утробный вой. Баржа сделала первый вдох.

– Прикрой поддувало, – скомандовал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжалось в пружину. – Не гони. Медь холодная. Если дадим резкий жар – металл поведет. Пусть прогревается постепенно.

Кузьма кивнул и с лязгом задвинул заслонку наполовину. Гул стал тише, ровнее.

Мы сели на лавки вдоль борта, прямо на мешки с углем. Напротив нас возвышалась Машина. Теперь она уже не казалась грудой металлолома. В ней появилась жизнь – пока еще скрытая, внутренняя, тепловая.

Началось самое тяжелое время для любого инженера. Ожидание.

Вода имеет колоссальную теплоемкость. Чтобы нагреть тонну воды от десяти градусов речной прохлады до ста градусов кипения, да еще и через толстые стенки, нужно время. Много времени. И все это время ты сидишь и слушаешь. Слушаешь каждый шорох, каждый скрип, гадая – выдержит ли шов? Не треснет ли заклепка?

Прошло полчаса.

В трюме стало заметно теплее. Сырой речной холод, который, казалось, навечно поселился в этих досках, начал отступать, сменяясь сухим, жестким жаром от топки.

– Слышишь? – вдруг насторожился Кузьма, повернув голову набок.

Я прислушался. Сквозь ровный гул огня пробивались странные звуки.

Теньк… Дзынь… Теньк…

Тонкие, высокие, металлические щелчки. Они раздавались то здесь, то там. Словно невидимый молоточек бил по медным бокам котлов.

– Металл играет, – констатировал я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. – Тепловое расширение. Медь греется быстрее железа. Обручи натягиваются.

– Не лопнут? – Кузьма посмотрел на ближайший обруч, стягивающий «пузо» котла. Он был натянут так, что, казалось, звенел.

– Не должны. Мы их с запасом ставили. Но ты слушай, Кузьма. Слушай внимательно. Если услышишь треск, как будто ткань рвется – падай на пол и молись. Это значит, медь пошла на разрыв.

Кузьма побледнел под слоем сажи, но с места не сдвинулся.

Прошел час.

Жара становилась удушающей. Воздух в трюме сгустился, наполнился запахом каленого металла и горячего масла. Пот тек по лицу, заливал глаза, щипал кожу. Я снял зипун, оставшись в одной рубахе, которая тут же прилипла к телу.

Внутри котлов изменился звук.

Вместо звонких щелчков появилось глухое, далекое шипение. Словно огромная змея ползала где-то в недрах конструкции. Шшшшшш…

– Закипает, – выдохнул я. – Пристеночное кипение. Пузырьки образуются на металле и схлопываются. Скоро начнется.

Я подошел к манометру.

Это был самый примитивный прибор, который только можно представить. U-образная стеклянная трубка, прикрученная к доске. Внутри – ртуть, которую я с огромным трудом добыл у лекарей и алхимиков в городе еще до блокады. Один конец трубки соединен с котлом, другой открыт в атмосферу. Разница уровней показывает давление.

Уровень ртути стоял на месте. Мертвый.

– Добавь жару, – сказал я. – Открой поддувало. Вода прогрелась, пора давать пар.

Кузьма, взяв железный крюк, рванул заслонку.

Огонь ответил яростным ревом. Пламя в топке стало белым. Температура росла скачками.

И тут Зверь подал голос.

Сначала это было едва заметно. Легкая дрожь под ногами. Вибрация досок настила. Инструменты, разложенные на верстаке, тихонько зазвенели, соприкасаясь друг с другом.

Потом дрожь переросла в гул.

Это был не звук трубы. Это гудел сам корпус котлов. Миллионы пузырьков пара, рождаясь и лопаясь внутри, создавали резонанс.

УУУУУУУУУ…

Звук был низким, на грани слышимости уха, но тело воспринимало его отчетливо. Вибрировала диафрагма. Вибрировали зубы. К горлу подкатил комок тошноты, внезапный и острый. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, потом зачастило.

– Мирон… – голос Кузьмы дрогнул. Он схватился за голову. – Что это? Мне… мне худо.

Я и сам чувствовал, как накатывает волна паники. Безотчетного, животного страха. Хотелось бросить всё, выскочить на палубу, прыгнуть в холодную воду, только бы подальше от этого места.

– Терпи! – крикнул я, перекрывая гул. – Это инфразвук! Вибрация! Просто котлы входят в резонанс! Сейчас давление поднимется, вода успокоится!

– Страшно, Мирон! – Кузьма смотрел на меня расширенными зрачками. – Как будто кто-то в душу лезет!

В этот момент люк над нашими головами распахнулся. Солнечный свет ударил в полумрак трюма.

В проеме показалась голова Анфима. Лицо парня было серым, губы тряслись.

– Мирон Игнатьич! – заорал он. – Что там у вас⁈ Баржа трясется! Вода вокруг бортов рябью пошла, хотя ветра нет! Рыба кверху брюхом всплывает!

– Всё по плану! – рявкнул я. – Закрой люк! Не выпускай жар!

– Мужики боятся! – не унимался Анфим. – Говорят – дьявола вы там разбудили! Серапион крестится, говорит, надо гасить, пока беды не накликали! У Никифора кровь из носа пошла!

Я понял, что сейчас начнется паника. Инфразвук действовал на психику людей, не знающих физики, как оружие массового поражения. Они чувствовали присутствие чего-то огромного и враждебного.

Я взбежал по лестнице, высунулся по пояс.

На палубе творилось неладное. Люди жались к бортам, зажимая уши руками. Вид у них был такой, словно они ждали землетрясения. Никифор действительно вытирал кровь с лица рукавом.

– Слушать меня! – мой голос, усиленный злостью и адреналином, хлестнул как кнут. – Отставить панику!

Все головы повернулись ко мне.

– То, что вы чувствуете – это сила! – врал я вдохновенно. – Это Зверь просыпается! Он рычит, потому что голоден! Он чует цепь Авинова! Вы воины или бабы базарные⁈ Потерпите пять минут! Как только он встанет на ноги – дрожь уйдет!

– Мирон, нутро выворачивает… – пожаловался кто-то из плотников.

– Вывернет, когда Авинов кишки выпустит! А это – просто страх! Задавите его! Серапион!

Десятник поднял на меня мутный взгляд.

– Здесь я.

– Держи людей! Кто дернется бежать – в рыло! Мы сейчас или взлетим, или поедем! Третьего не дано!

Я захлопнул люк перед их носами и скатился обратно в ад.

– Смотри! – крикнул Кузьма, тыча пальцем в манометр.

Ртуть в трубке ожила.

Столбик дрогнул и медленно, неохотно пополз вверх. Разница уровней стала заметной.

– Есть давление! – выдохнул я. – Пар пошел!

Как только давление появилось, характер звука изменился. Вода в котлах закипела по-настоящему, объемно. Гул стал выше, звонче. Вибрация чуть ослабла, перестав выворачивать душу, но теперь появилась новая угроза.

Свист.

Тонкий, противный свист.

– Сифонит! – заорал Кузьма, кидаясь к соединению паропровода с первым цилиндром.

Из-под фланца била тонкая, невидимая струя пара. Я увидел её только по тому, как заколыхалась ветошь, висевшая рядом.

– Прокладку пробило! – Механик схватил гаечный ключ.

– Не лезь! – крикнул я, хватая его за плечо. – Обваришься! Это перегретый пар, он мясо до кости срежет!

– Если не подтянуть – давление не наберем! – Кузьма вырвался. – Дай тряпку!

Он намотал на руку мокрую мешковину, зажмурился и полез прямо в струю.

Я смотрел на это с замиранием сердца. Безумство храбрых.

Кузьма нащупал гайку ключом. Рванул. Еще раз.

Свист стих. Перешел в едва слышное шипение.

Кузьма отскочил, тряся рукой. Мешковина на его руке дымилась.

– Цел? – спросил я.

– Ошпарило чуток, – он скривился, дуя на покрасневшее запястье. – Но держит. Сало потекло, зараза.

Я посмотрел на манометр.

Пол-атмосферы. Ртутный столбик полз вверх уверенно.

– Единица! – отсчитывал я. – Одна атмосфера избыточного!

В трюме стало совсем ничего не видно. Из мелких щелей, которые невозможно было законопатить полностью, сочился пар. Он смешивался с дымом, с пылью, создавая густой, горячий туман. Мы двигались в нем как тени.

– Полторы!

Зверь начал «дышать». Поршни в цилиндрах, еще не получая команды на ход, начали подрагивать под давлением, просачивающимся через золотник. Кривошип шевельнулся, звякнул, но остался на месте.

– Две атмосферы!

Теперь свистело уже в нескольких местах. Но это был рабочий свист. Звук силы, которая ищет выход.

– Кузьма, клапан! – напомнил я.

Мы оба посмотрели на нашу самодельную конструкцию – рычаг с подвешенным грузом (старым чугунным утюгом и парой гирек), который прижимал коническую пробку.

Пружина от капкана, дублирующая груз, натянулась.

– Сейчас… – прошептал Кузьма.

Две с половиной.

ПШШШШШ!

Клапан «чихнул». Струя пара вырвалась вверх, ударила в потолок трюма. Рычаг подпрыгнул и снова сел на место.

– Работает! – заорал Кузьма, и в его голосе было столько детской радости, что я невольно улыбнулся. – Сбрасывает! Не взорвемся, Мирон!

– Рано радуешься! – осадил я его, хотя у самого отлегло от сердца. – Это холостой сброс. Нам нужно три. Нам нужно рабочее давление.

– Подкидывать?

– Нет. Жди. Инерция нагрева сейчас догонит.

Стрелка (я по привычке называл уровень ртути стрелкой) медленно подползала к отметке «3». Это был наш расчетный предел для начала движения.

Трюм превратился в преисподнюю. Жар был такой, что дышать было больно. Легкие обжигало. Одежда стала мокрой насквозь, сапоги хлюпали от пота.

– Три! – крикнул я. – Держится на трех!

Клапан теперь «травил» постоянно, наполняя трюм ровным шипением. Зверь был готов. Он был сыт, разогрет и зол. Он дрожал мелкой дрожью, ожидая, когда ему дадут выплеснуть эту энергию.

Я подошел к главному паровому вентилю. Большое, ржавое колесо от телеги, приваренное к штоку. Сейчас оно было горячим, как сковорода.

Я обмотал руки остатками своего зипуна.

– Ну что, механик, – я посмотрел на Кузьму сквозь пелену пара. Лицо его было страшным – красным, с белыми кругами вокруг глаз, где были очки (он надел их, чтобы защититься от угольной пыли), с потеками сажи. – Пора будить Зверя по-настоящему.

– Открывай продувку! – скомандовал я.

Перед тем как пустить пар в цилиндры на ход, нужно было прогреть их и выгнать конденсат – воду, которая скопилась в холодных трубах. Если вода попадет в цилиндр при ходе поршня – будет гидроудар. Крышку цилиндра вырвет, как пробку из шампанского, и кого-то из нас убьет осколками.

Кузьма нырнул вниз, к дренажным кранам.

– Открыто!

Я чуть-чуть, на пол-оборота, повернул главный вентиль.

Реакция была мгновенной.

БАХ! ПШШШШШ!

Струи кипятка вперемешку с паром ударили из нижних кранов в трюмный настил. Грохот стоял невероятный. Баржа вздрогнула.

– Вода идет! – орал Кузьма, уворачиваясь от брызг. – Грязная, ржавая!

– Жди чистого пара!

Секунды тянулись как часы. Вода хлестала, заливая трюм. Мы стояли по щиколотку в горячей жиже.

Наконец, характер струи изменился. Вместо тяжелых плевков воды пошел чистый, прозрачный, сухой пар. Он вырывался с пронзительным воем.

– Чисто! – крикнул Кузьма. – Цилиндры горячие! Рука не терпит!

– Закрывай продувку! – скомандовал я. – Вставай на реверс!

Кузьма перекрыл краны. Вой стих, сменившись ровным гудением нагнетаемого давления.

Я положил руки на штурвал.

– Внимание! – крикнул я. – Пробуем провернуть!

Я знал, что первый оборот – самый трудный. Поршень мог закиснуть. Кривошип мог встать в мертвую точку (когда шатун и кривошип выстраиваются в одну линию, и усилие поршня просто давит на вал, не вращая его).

Я открыл вентиль шире.

Пар ударил в золотниковую коробку.

КЛАЦ!

Металлический удар. Шатуны напряглись. Вал скрипнул в подшипниках.

Но движения не было.

– Мертвая точка! – понял я мгновенно. – Левый цилиндр стоит в верхней мертвой!

– Лом! – заорал Кузьма, уже хватая тяжелую железную вагу, припасенную заранее.

Это было смертельно опасно. Вручную проворачивать вал машины, находящейся под давлением. Если она «схватит» в момент, когда лом вставлен в маховик – человека переломает или намотает на вал.

– Осторожно! – крикнул я, не закрывая пар, чтобы сохранить давление на поршень. – Только толкни!

Кузьма сунул лом между спиц огромного деревянного маховика (мы приспособили для этого мельничное колесо). Уперся ногами в скользкий пол. Рыкнул от натуги.

Мышцы на его спине вздулись буграми под мокрой рубахой.

– И… РАЗ!

Вал скрипнул и провернулся на пару градусов.

Этого хватило.

Золотник сместился, открывая окно впуска. Пар, ждавший этой щели, рванул в цилиндр.

Поршень получил удар в три тонны силы.

Вага вырвалась из рук Кузьмы, звякнула об пол. Он успел отпрыгнуть.

Маховик дернулся. Провернулся.

ЧУХ!

Глухой, мощный выдох в трубу. Дым над палубой выплюнуло черным кольцом.

Второй поршень подхватил эстафету.

ЧУХ!

Вал сделал полный оборот.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Машина закашлялась, чихнула конденсатом, но… пошла.

Колеса за бортом, висящие в воздухе (мы стояли на якоре на глубине, но у берега), начали вращаться, шлепая лопастями по воде.

Ритм был неровным, «хромым», но это был ритм.

Я закрыл глаза и выдохнул.

Зверь ожил. Сердце забилось.

Теперь осталось самое главное. Заставить его работать.