Текст книги "Водный барон. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 14

Первым вернулось не зрение и не слух, а боль.

Она была везде. Словно мое тело разобрали на части, пропустили через мясорубку, а потом небрежно сшили обратно ржавой проволокой.

Я лежал на спине. В лицо сеял мелкий, холодный дождь. Сквозь шум в ушах (тот самый тонкий писк лопнувших перепонок никуда не делся, став фоном мира) пробивался плеск воды и шелест камыша.

Я открыл глаза.

Надо мной было серое, низкое небо.

Живой.

Эта мысль пришла не с радостью, а с тупым удивлением. Второй раз. Второй раз эта проклятая река пытается меня убить, и второй раз выплевывает обратно на берег, как несъедобный кусок.

Я попытался пошевелиться и застонал сквозь стиснутые зубы. Спина горела огнем – взрывная волна и жар пара прошлись по ней, как наждак. Одежда на мне превратилась в лохмотья, пропитанные водой и илом. Левое плечо – то самое, которым я ударился о воду – распухло и не слушалось.

Я с трудом перекатился на бок и встал на четвереньки. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Меня вырвало речной водой и желчью.

Откашлявшись, я осмотрелся.

Я был на узкой полосе песчаного берега, заросшего ивняком. Река здесь разливалась широко, течение было ленивым, спокойным. Это были плавни, километрах в пяти-семи ниже Малого Яра.

Нас снесло далеко.

Что-то тяжелое тянуло мою правую руку вниз. Я посмотрел. Пальцы мертвой хваткой, до судороги, вцепились в кованую ручку железного сундука Рыжего. Я не выпустил его даже когда тонул. Инстинкт стяжателя или надежда на спасение? Теперь этот ящик казался бесполезным грузом.

– Эй… – позвал я. Голос был похож на карканье вороны. – Есть кто живой?

Тишина. Только дождь и ветер в камышах.

Я встал на ноги, шатаясь, как пьяный. Каждый шаг отдавался болью в позвоночнике.

Нужно идти. Куда? Вверх по течению. Домой. Если там еще кто-то ждет.

Я сделал шаг и споткнулся о что-то мягкое в высокой траве.

Сердце пропустило удар.

Это был человек.

Он лежал ничком, наполовину в воде. Огромный, широкий в плечах. Ватный кафтан на нем был изодран в клочья, обнажая красную, обожженную спину.

– Кузьма… – выдохнул я.

Я упал рядом с ним на колени, перевернул его на спину.

Господи.

Механик был жив, но лучше бы он умер сразу.

Его лицо… Это было не лицо, а сплошная маска из волдырей и слезающей кожи. Паровой ожог страшнее огненного – он варит мясо глубоко. Очки, которые он носил, спасли глаза, но оставили вокруг них жуткие белые круги на красном фоне.

Он дышал. Хрипло, поверхностно, со свистом.

– Кузьма! Брат!

Я похлопал его по щеке – осторожно, боясь содрать кожу.

Он горел. От него жар шел, как от той самой топки, которую мы перегрели. Температура была за сорок, это точно.

Он открыл глаза. Мутные, безумные, не узнающие.

– Давление… – прошептал он, облизывая спекшиеся губы. – Мирон… клапан держи… сорвет…

Бред. Болевой шок и лихорадка.

– Тише, тише, – я зачерпнул горстью холодную воду и плеснул ему на лицо. Он дернулся и застонал. – Всё кончилось, Кузьма. Мы взорвались.

– Взорвались… – он на секунду сфокусировал взгляд на мне. – Я говорил… говорил тебе, Мирон… Медь не держит…

– Говорил, – я почувствовал, как к горлу подкатывает ком вины. Это я его убил. Я заставил его заблокировать клапан. Я гнал машину на смерть. – Прости меня, брат.

– Холодно… – его начало трясти крупной дрожью. Ожог и ледяная вода – убийственное сочетание.

Надо было что-то делать. Если оставить его здесь – он умрет к вечеру. От переохлаждения или от шока.

Надо идти.

– Вставай, Кузьма. Нам домой надо.

– Не могу… ноги нету…

Я посмотрел на его ноги. Целы. Просто не слушаются.

– Есть ноги. Вставай, механик! Это приказ!

Я подхватил его под мышки. Он был тяжелым, как мешок с мокрым песком. Я потянул вверх. Моя спина взорвалась болью, плечо хрустнуло.

Кузьма заорал – прикосновение к обожженной коже было невыносимым.

– Терпи! – рычал я, ставя его на ноги. – Терпи, сукин сын! Жить хочешь – терпи!

Мы пошли.

Это был не марш-бросок. Это была пытка, растянутая во времени и пространстве.

Пять километров.

Для здорового человека по ровной дороге – час ходьбы.

Для нас это был марафон длиною в жизнь.

Мы шли по кромке берега. Ноги вязли в мокром песке и иле. Мы спотыкались о корни ивняка, падали в ямы с водой.

Кузьма висел на мне всей своей тушей. Он то приходил в себя, то проваливался в бред, бормоча про шатуны, пар и свою деревню. Каждое его падение было катастрофой – поднять его снова стоило мне остатков сил.

Я тащил его правой рукой, а левой, больной, прижимал к груди проклятый железный сундук, который я так и не бросил. Зачем? Не знаю. Может, это была единственная вещь, которая связывала меня с реальностью, с целью.

Через километр мы вошли в лес. Идти по берегу стало невозможно – начались топкие болота.

В лесу было еще хуже. Мокрые ветки хлестали по лицу, бурелом преграждал путь.

– Брось меня… – прохрипел Кузьма во время очередного привала. Мы сидели под елью, укрываясь от дождя. Он дрожал так, что стучали зубы. – Мирон… я всё. Спекся.

– Заткнись, – я пытался отдышаться, привалившись спиной к стволу. Мир перед глазами плыл. – Мы дойдем.

– Зачем тебе… мертвец? Иди один… Ты дойдешь.

– Мы вместе строили Зверя. Вместе его угробили. Вместе и выйдем. Или вместе сдохнем тут.

Я снова поднял его.

Шаг. Еще шаг.

Вдох – боль. Выдох – стон.

Я перестал чувствовать время. Был только этот бесконечный серый лес, дождь и тяжесть тела друга на моем плече.

Вина жгла меня сильнее, чем ожоги на спине. Я – инженер. Я должен был предвидеть. Должен был остановиться. Я разменял его здоровье, а может и жизнь, на скорость. Стоило оно того?

Да. Стоило. Иначе варяги перебили бы нас всех на перекате.

Но от этого не легче.

Мы шли уже часа три. Или четыре.

Кузьма перестал бредить. Он просто повис на мне, перебирая ногами только на рефлексах. Он горел в лихорадке.

Я сам был на грани. Силы кончились еще километр назад. Я шел на чистой злости и упрямстве.

«Не сдамся. Не сдохну в этом болоте. Я из двадцать первого века, черт возьми. Я строил машины. Я не дам какой-то реке себя победить».

Впереди посветлело. Лес редел.

Мы вывалились на опушку.

Дождь стихал. Сквозь серые облака пробивался слабый луч света.

Я поднял голову.

Впереди, метрах в пятистах, на высоком холме, стоял крест. Почерневший от времени, покосившийся, но стоял.

Часовня Малого Яра.

– Кузьма… – я потряс его. – Смотри. Дошли.

Он не открыл глаза. Только простонал.

Оставалось самое трудное. Подняться по глинистому склону яра к поселению.

Я сделал шаг. Нога поехала по мокрой траве. Мы рухнули.

Кузьма покатился вниз, я упал на спину, выронив сундук. Он звякнул о камень.

Я лежал, глядя в небо. Сил встать не было. Всё. Финиш.

Я закрыл глаза. Сейчас просто полежу минуту… и встану.

– … дядька! Смотри! Вон там, у тропы!

– Двое! Лежат!

Голоса.

Мне чудится?

– Мирон!!!

Этот голос я узнал бы из тысячи. Звонкий, срывающийся на крик.

Егорка.

Я открыл глаза.

Ко мне бежали люди. Серапион, Егорка, Игнат-кузнец.

Егорка упал рядом со мной на колени, схватил меня за плечи. Его лицо было мокрым от слез и дождя.

– Живой! Брат, живой! Я знал! Я говорил им!

– Кузьма… – прошептал я, показывая рукой вниз по склону. – Там Кузьма… Плохой он… Ожоги…

Серапион и Игнат уже бежали к механику.

– Осторожно! – крикнул я им вслед. – Кожу не сорвите!

Егорка помог мне сесть.

– Ты как, Мирон? Цел?

– Жить буду, – я попытался улыбнуться, но губы лопнули. – Мы вернулись, малой. Зверя нет. Но мы вернулись.

Он обнял меня, уткнувшись лицом мне в грудь. Я чувствовал, как его трясет.

К нам поднимались остальные, неся Кузьму на импровизированных носилках из плащей. Механик был без сознания.

– В баню его! – командовал Серапион. – Чистые простыни! Мазь от ожогов, ту, что бабка Агафья варит! Живо!

Он подошел ко мне. Его суровое лицо дернулось.

– Ну ты и сукин сын, – сказал он, и в его голосе была не злость, а огромное облегчение. – Заставил нас поседеть за одну ночь.

– Работа у меня такая, – прохрипел я.

Я попытался встать, опираясь на Егорку.

Мой взгляд упал на железный сундук, лежащий в траве.

– Егор, – сказал я. – Забери ящик. И никому не давай открывать. Это важно.

– Понял, – кивнул он, подхватывая тяжеленный сундук.

Мы поднимались в поселение. Медленно, хромая, поддерживая друг друга. Марафон мертвецов закончился.

Мы вернулись домой.

Но я знал, что это только начало новой, еще более трудной дороги. Кузьма при смерти. Машины нет. А враг, чью тайну я нес в железном ящике, никуда не делся.

Глава 15

Первые двое суток я не жил. Я существовал в вязком, красном тумане, где боль была единственной константой.

Меня то бросало в жар, словно я снова лез в топку «Зверя», то колотило от холода так, что зуб на зуб не попадал, и кровать подо мной ходила ходуном. Снились кошмары.

В них вода горела синим пламенем. Из этой воды ко мне тянул руки Кузьма, но кожа с его рук стекала, как расплавленный воск, обнажая белые кости. Он кричал что-то про давление, про клапан, но звука не было – только свист пара.

Потом приходил Рыжий. Он был цел и невредим, сидел на моем сундуке посреди горящей реки и смеялся, перебирая золотые монеты. «Ты просчитался, инженер, – говорил он. – Ты не учел коэффициент сжатия человеческой плоти».

Чьи-то прохладные руки меняли мокрые тряпки на моем лбу. Кто-то разжимал мне зубы ножом и вливал в рот горькую, вяжущую дрянь, от которой сводило скулы.

– Пей, Миронушка, пей… Полынь да зверобой… Смерть отгоняй…

Очнулся я резко.

Словно кто-то щелкнул выключателем в темной комнате.

Раз – и туман рассеялся. Осталась только слабость и тишина.

Я лежал в своей землянке. Но теперь это была не просто сырая нора, вырытая в склоне оврага. Стены были обшиты светлыми сосновыми досками (мое требование по санитарии, которое я вбил в головы плотников еще месяц назад), в углу ровно гудела печка-каменка, давая сухое, здоровое тепло. Пахло сухими травами, дымком и немного – дегтем.

Я попытался пошевелиться.

Тело отозвалось протестом. Спина была словно деревянная, стянутая тугими повязками. Левое плечо ныло тупой, грызущей болью. Рука висела на перевязи. Но голова… Голова была ясной. Кристально ясной, как монитор после перезагрузки системы в безопасном режиме.

Я скосил глаза.

У печки, на низком чурбаке, сидел Егорка. Он строгал ножом какую-то деревяшку, и стружка падала на земляной пол желтыми завитками. Он похудел, осунулся, под глазами залегли тени.

– Воды… – прохрипел я. Собственный голос показался мне чужим – скрипучим, как ржавая петля.

Егорка вздрогнул, выронил нож и деревяшку. Подскочил ко мне, едва не опрокинув лавку.

– Мирон! Очнулся!

Он схватил глиняную кружку, поддержал мне голову. Вода была холодной, вкусной, пахла рекой и жизнью. Я пил жадно, проливая на рубаху.

– Тише, тише… – шептал парень, и я видел, как в уголках его глаз блестят слезы. – Живой… Мы уж думали, горячка тебя заберет. Ты так метался…

– Долго я был в отключке? – спросил я, откидываясь на подушку.

– Двое суток. Сегодня третий день пошел.

Двое суток. Это много. В условиях кризис-менеджмента это вечность. За двое суток можно проиграть войну или построить империю.

– Доклад, – скомандовал я. Язык заплетался, но мозг требовал данных. – Статус лагеря. Потери. Активы.

Егорка шмыгнул носом.

– Да какие активы, Мирон… Живем тихо, как мыши. На реку не суемся. Серапион караулы удвоил, всех мужиков вооружил. Ждем, что Авинов придет.

– Кузьма? – это был главный вопрос. Самый страшный. Ресурс «Главный механик» был критически важен для выживания проекта. И для меня лично.

Лицо Егорки потемнело. Он отвел взгляд.

– Живой.

– Не темни. Говори как есть.

– Плох он, Мирон. Совсем плох. – Парень сглотнул. – Лежит в бане, мы её под лазарет определили, там чище всего. Игнат с ним сидит, не отходит. Кожа у него… – Егорка передернул плечами. – Страшно смотреть. Он почти не приходит в себя. Бредит. То машину чинит, то мать зовет. Бабка Агафья говорит – если гной пойдет, сгорит за день.

Я закрыл глаза. Вина кольнула сердце острой иглой. Это я его сжег. Я загнал котел в красную зону. Я знал риски. Я принял решение. Теперь я несу ответственность за результат.

– Я должен его видеть.

– Тебе лежать надо! Ты сам еле дышишь!

– Помоги мне встать. Это приказ.

Вставание заняло минут пять.

Это была сложная логистическая операция по перемещению моего тела из горизонтального положения в вертикальное. Голова кружилась, перед глазами плыли радужные круги, ноги казались ватными.

Егорка подставил плечо. Я навалился на него, чувствуя себя столетним стариком.

– Веди.

На улице было сыро и серо. Обычная поздняя осень средней полосы. Грязь, морось, тоска. Но люди, увидев меня, останавливались. Снимали шапки.

– Инженер вышел… – шелестело по рядам. – Живой…

Они смотрели на меня не как на начальника. Они смотрели на меня как на восставшего из мертвых. Это был хороший актив. Репутация – это капитал.

В бане было жарко и влажно. Пахло запаренными вениками, барсучьим жиром и сладковатым запахом гниющей плоти. Этот запах я знал. Так пахнет гангрена.

Игнат сидел у полка, на котором лежал Кузьма. Кузнец выглядел черным от усталости, борода всклокочена, руки в какой-то мази.

Увидев меня, он не удивился. Просто кивнул.

– Пришел?

– Пришел.

Я подошел ближе.

Кузьма лежал на чистых простынях. Он был накрыт легкой тканью по пояс. Грудь и лицо были открыты.

Я заставил себя смотреть. Я должен был это видеть.

Лицо механика представляло собой сплошную корку. Темно-багровую, местами черную, местами мокнущую сукровицей. Губы потрескались. Веки отекли так, что глаз не было видно.

Он дышал тяжело, с присвистом. Грудная клетка поднималась рывками.

– Температура? – спросил я сухо.

– Высокая. Кипит, как котел, – ответил Игнат глухо. – Я его обтираю уксусом, сбиваю. Но жар возвращается. Организм борется. Он крепкий мужик, жилистый. Другой бы уже помер.

– Что нужно?

– Чудо нужно, Мирон. Или лекарь настоящий, городской. С мазями заморскими, с порошками. У нас только жир да травы.

Я положил здоровую руку на край полка.

– Будет лекарь. Всё будет.

Кузьма вдруг шевельнулся. Его голова дернулась, губы зашевелились.

– … прокладку… прокладку выбило… – прошелестел он. – Сало… давай сала…

Он был там. В трюме. В бесконечном цикле своей последней секунды.

– Спи, брат, – прошептал я. – Мы починили. Всё работает.

Я развернулся к выходу, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

Это не несчастный случай. Это война. Авинов загнал нас в эту ситуацию. Авинов заставил нас бежать. Авинов виноват в каждом ожоге на теле Кузьмы.

И Авинов заплатит. Не деньгами. Ликвидацией.

Мы вернулись в землянку.

Я сел на лавку, стараясь не тревожить спину. Дыхание сбилось, но мозг работал четко.

– Зови Серапиона, – сказал я Егорке. – И Игната пусть позовет, когда тот освободится. И давай сюда сундук.

– Тот самый? – уточнил парень.

– Тот самый. Черный ящик нашего полета.

Егорка вытащил из-под лавки тяжеленный, окованный железом сундук. Он был грязным, в речном иле, но целым. Металл тускло блестел в свете лучины.

Через пару минут вошел Серапион.

Десятник выглядел осунувшимся. Увидев меня сидящим, он выдохнул с облегчением, перекрестился.

– Слава Тебе, Господи. Мирон… Мы уж думали – обезглавили нас.

– Рано хоронишь, командир, – усмехнулся я криво. – Мы еще повоюем. Садись.

Вошел Игнат, вытирая руки ветошью.

– Ну что, логист? Будем вскрывать копилку?

– Будем. Ломай замок, Игнат. Ключа у нас нет, а ждать некогда.

Кузнец достал зубило и молоток. Примерился.

– Сталь добрая, – оценил он. – Варяжская работа. Но против лома нет приема.

ДЗЫНЬ!

Звук удара по металлу резанул по ушам.

ДЗЫНЬ!

Дужка замка лопнула.

Игнат отбросил сломанный механизм и отошел.

– Твой трофей. Тебе и открывать.

Я откинул тяжелую крышку. Петли скрипнули.

Сердце колотилось где-то в горле.

Что там? Золото наемников? Если так – это хорошо, наймем людей. Но золото не спасет от армии.

Я заглянул внутрь.

Золота не было. Точнее, оно было – на дне лежал небольшой кожаный мешочек с монетами, но он занимал от силы пять процентов объема.

Остальное занимали бумаги.

Плотно уложенные пачки писем, перевязанные бечевой. Свитки с сургучными печатями. Тубусы с картами.

Интуиция логиста подсказала: это не просто почта. Это архив. Теневая бухгалтерия.

Я взял верхнюю пачку. Развязал узел.

Бумага была дорогой, плотной, с водяными знаками. Почерк – витиеватый, острый, писарский.

Я начал читать. Бегло, сканируя текст, выхватывая ключевые слова.

«…Светлейшему князю Казимиру Литовскому… Сим уведомляю, что проход по северному тракту свободен от дозоров. Мои люди отведены в гарнизоны под предлогом борьбы с разбойниками. Обозы с продовольствием для ваших отрядов будут ждать в условленном месте у Черного камня…»

Подпись: Авинов. И личная печать.

Я замер. Руки похолодели.

Взял другое письмо.

«…Обещанное серебро в размере трех тысяч гривен получено. Список тайных рудных жил в верховьях прилагаю. Эти земли богаче, чем думает Столица. Удержите их за собой до весны – и вы получите контроль над всем железом региона. Столица слаба, Царь далеко…»

Я отложил бумаги. Взял карту.

Это была карта наших земель. Но на ней были отмечены не только деревни. Красными чернилами были помечены броды, тайные тропы, слабые места в стенах крепостей. И стрелки. Стрелки вторжения.

– Что там, Мирон? – не выдержал Серапион. – Золото?

– Лучше, – сказал я тихо. – Или хуже. Смотря как посмотреть.

Я поднял на них глаза.

– Это не просто воровство, мужики. Это государственная измена.

В землянке повисла тишина. Слышно было, как трещат дрова в печке.

– Авинов продает эти земли, – продолжил я жестким голосом. – Он в сговоре с Литвой. А может, и еще с кем похуже. Он готовит сдачу границы. Он получает деньги за то, чтобы открыть ворота врагу.

Игнат присвистнул.

– Вот это поворот… Так он, выходит, не наместник, а иуда?

– Он предатель. И этот сундук – его смертный приговор.

Я похлопал ладонью по пачкам писем.

– Здесь всё. Списки подкупленных бояр. Расписки в получении взяток. Планы крепостей. Если эти бумаги попадут в Столицу, в Тайный приказ… Авинова не просто снимут. Его четвертуют на Красной площади. Его род сотрут в порошок.

– Так надо отправить! – горячо воскликнул Егорка, вскакивая. – Сейчас же! Гонца! Самого быстрого! Пусть Царь узнает!

– Сядь! – рявкнул я так, что в груди кольнуло.

Егорка сел, испуганно глядя на меня.

– Включи голову, парень. Ты думаешь, мы в сказке?

Я перешел в режим планирования. Боль отступила. Осталась только задача.

– Дано: – начал я загибать пальцы. – Мы в глубоком тылу врага. До Столицы месяц пути по распутице. Авинов – полновластный хозяин региона. У него армия, у него посты на дорогах, у него шпионы.

Я посмотрел на Серапиона.

– Какой шанс, что гонец доберется до Столицы живым?

– Нулевой, – мрачно ответил десятник. – Перехватят. Если Авинов узнает, что сундук пропал, он перекроет все тракты. Каждую телегу будет шмонать.

– Именно.

– И что делать? – спросил Игнат. – Сидеть на этом сундуке и ждать, пока нас сожгут?

– Мы не будем ждать. И мы не будем отправлять сундук.

Я посмотрел на карту, лежащую поверх писем.

– Мы используем этот актив по назначению. Как рычаг давления. Как наживку.

– Ты хочешь шантажировать его? – удивился Игнат.

– Нет. С террористами и предателями переговоров не ведут. Их ликвидируют.

Я откинулся назад, чувствуя, как план складывается в голове в четкую схему.

– Авинов думает, что мы мертвы. Что баржа взорвалась, и концы в воду. Но скоро он узнает, что мы живы. И что сундук у нас.

– Откуда узнает? – нахмурился Серапион.

– От своего человека.

Взгляд десятника стал тяжелым.

– Крот… Ты говорил про шпиона.

– Да. В журнале варягов было сказано: они знали точное время нашего выхода. Кто-то слил информацию. И этот кто-то всё еще здесь, в лагере. Он ходит среди нас, ест наш хлеб и ждет момента, чтобы послать весточку хозяину.

Серапион схватился за рукоять ножа.

– Я найду тварь. Я весь лагерь перетряхну. На дыбу вздерну, но узнаю.

– Нет! – я остановил его жестом. – Никаких дыб. Никакой крови. Пока.

– Почему?

– Потому что мертвый шпион нам бесполезен. А живой – это наш канал связи. Наш почтальон.

Я улыбнулся, и губы треснули.

– Мы должны найти его тихо. Провести аудит персонала. Выявить аномалию. А потом… потом мы заставим его отправить Авинову то сообщение, которое нужно нам.

– Какое сообщение?

– Приглашение. На похороны.

Я постучал пальцем по карте. В десяти верстах от Малого Яра, на старом заброшенном тракте, было узкое место. Овраг, заросший лесом. Местные называли его «Волчий распадок».

– Мы пригласим Авинова на встречу. Скажем, что готовы продать сундук. Лично в руки. Без свидетелей.

– Он не поверит, – усомнился Игнат.

– Поверит. Потому что у него нет выбора. Он не может послать за сундуком армию – солдаты могут увидеть содержимое, и тогда ему конец. Он не может оставить сундук нам – мы отправим его в Столицу. Он обязан забрать его лично. И уничтожить свидетелей.

– Он приедет убивать, – сказал Серапион.

– Да. Но убивать будем мы.

В землянке повисла тяжелая тишина. Мужики переваривали услышанное.

Это был план не воина, а убийцы. Хладнокровный, циничный расчет.

– Это… бесчестно, – тихо сказал Егорка. – Заманить в ловушку…

– Честь, Егор, – сказал я устало, – это роскошь для мирного времени. А у нас война на выживание. Авинов предал страну. Авинов сжег моего друга заживо. Я не вызываю его на дуэль. Я оформляю акт списания испорченного оборудования.

Я посмотрел на Серапиона.

– Мне нужен список всех людей. Полный. Кто где был за день до отплытия баржи. Кто отлучался из лагеря. Кто дежурил. Поминутный график.

– Сделаю, – кивнул десятник.

– Игнат, мне нужен аудит по взрывчатке. Те три бочонка с «вином», что мы взяли у наемников… Это порох?

– Порох. Черный, зернистый.

– Отлично. Хватит, чтобы обрушить склон оврага?

– Смотря как заложить. Если грамотно – то и гору сдвинем.

– Значит, сдвинем.

– Ты становишься страшным человеком, Мирон, – сказал кузнец, глядя на меня с уважением и опаской.

– Я просто логист, Игнат. Моя работа – доставлять грузы. Сейчас мой груз – смерть Авинова. И я доставлю его вовремя.

– Всё, – скомандовал я. – Идите работать. Егор, спрячь сундук обратно. И никому ни звука. Официальная версия для лагеря: в сундуке книги и чертежи. Никакого золота, никакой измены. Шпион должен думать, что мы лохи.

Они вышли.

Я остался один. Боль снова накатила волной, но теперь она не мешала. Она бодрила.

Я закрыл глаза и представил карту.

Волчий распадок. Узкая дорога. Склоны. Сектора обстрела.

Это будет сложная логистическая задача. Но я справлюсь.

Потому что у меня нет права на ошибку. За моей спиной – обожженный Кузьма, напуганный Егорка и сотня людей, которые поверили инженеру из будущего.