Текст книги "Водный барон. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 3

Ритм был рваным, больным.

ЧУХ… (длинная, мучительная пауза, заполненная шипением)… ЧУХ-ЧУХ… (металлический лязг)… ЧУХ.

Зверь кашлял. Он задыхался, как старик-астматик, которого заставили бежать в гору с мешком камней на плечах. Каждое движение поршня давалось ему с видимым трудом, со скрипом, сотрясающим всю конструкцию баржи от киля до клотика.

Мы с Кузьмой стояли по щиколотку в горячей воде, перемешанной с угольной пылью и масляными разводами – дренаж не справлялся, и трюм превращался в грязную баню. Мы смотрели на кривошип, как дикари смотрят на умирающее божество.

– Почему он так бьет⁈ – перекричал шум Никифор, свесившийся из верхнего люка. Его лицо, перевернутое вверх тормашками, выражало панику. – Баржу трясет, как в лихорадке! Заклепки сейчас повылетают!

– Не должно так быть! – заорал я в ответ, вытирая пот, заливающий глаза. – Кузьма, смотри на шток!

Я видел проблему. Мой внутренний инженер, воспитанный на учебниках физики и чертежах из будущего, уже поставил диагноз. Машину лихорадило из-за сбитых фаз.

Золотник – сердце газораспределения, этакая прямоугольная чугунная коробка, скользящая по зеркалу цилиндра – работал с чудовищным запаздыванием. Пар впускался в рабочий объем слишком поздно, когда поршень уже прошел треть пути, теряя драгоценную энергию расширения. А выпуск, наоборот, открывался рано, выбрасывая еще упругое, рабочее тело в трубу, не давая ему доделать работу.

Мы теряли КПД. Мы грели небо и воду, вместо того чтобы вращать вал.

– Позднее зажигание! – крикнул я, используя термин из будущего, который здесь никто не понял бы. – Опережение сбито! Тягу эксцентрика надо укоротить!

– На сколько⁈ – Кузьма подскочил к машине, пытаясь на глаз определить люфт.

– На пол-оборота гайки! Минимум! Иначе мы сожжем весь уголь за час и никуда не уедем!

Это было правдой. Я бросил быстрый взгляд на манометр. Стрелка дрожала на отметке две с половиной атмосферы и медленно ползла вниз. Мы жгли драгоценное топливо быстрее, чем котлы успевали давать пар при таком рваном режиме. Машина работала вхолостую, но жрала ресурсы как прорва.

– Глушить будем? – спросил Кузьма, хватаясь за вентиль.

– Нет! – я перехватил его руку. Рукоятка обожгла ладонь даже сквозь мокрую тряпку. – Если остановим – больше не запустим. Давление падает, конденсата полные цилиндры. Клин словим на старте. Надо править на ходу!

Кузьма посмотрел на меня как на умалишенного.

– Мирон… Там же мясорубка. Руку оторвет.

Я посмотрел на вращающийся вал. Тяжелые стальные шатуны ходили вверх-вниз, как поршни гигантского насоса. Эксцентрик – круглый диск, насаженный на вал со смещением – вращался бешено, дергая тягу золотника. Лезть туда с гаечным ключом было безумием. Одно неверное движение – и стальной палец размозжит кости, затянет рукав, намотает человека на вал, превратив в фарш.

Но выбора не было.

– Я подсвечу, – сказал я твердо, хватая масляную лампу. – Держи ритм. Бей в мертвой точке, когда тяга замирает на долю секунды.

Кузьма перекрестился размашисто, грязной пятерней оставляя след сажи на лбу.

– Господи, спаси и сохрани… Держи меня за пояс, Мирон. Если потянет – рви назад, не жалей.

Он полез прямо в гущу движущихся деталей. В самое пекло.

Я вцепился в его кожаный пояс обеими руками, упираясь сапогами в скользкий, вибрирующий настил. Лампу я держал в зубах, свет плясал по маслянистому металлу.

Кузьма вытянул руку с ключом. Его лицо превратилось в маску предельной концентрации. Вены на шее вздулись.

ЧУХ… (шатун уходит вниз, открывая доступ к гайке)… ЧУХ… (шатун летит вверх, закрывая доступ).

У него была доля секунды. Окно возможностей.

Нужно было попасть ключом на регулировочную гайку эксцентриковой тяги, которая двигалась вместе с валом по эллипсу. Это было все равно что пытаться вырвать зуб у бегущего тигра.

– Давай! – промычал я сквозь ручку лампы.

Кузьма сделал выпад, похожий на удар фехтовальщика.

Звяк!

Ключ нашел гайку.

Кузьма рванул руку влево, проворачивая резьбу.

– А-а-а! – заорал он, отдергивая руку.

Шатун, идущий вверх, чиркнул по его предплечью, сдирая кожу, но не кость.

– Попал⁈

– Четверть оборота! – прохрипел механик, не глядя на рану, из которой сочилась кровь вперемешку с маслом. – Мало! Надо еще!

– Жди ритма!

Он снова замер, раскачиваясь в такт машине. Словно стал ее частью. Шестеренкой из плоти и крови.

Второй выпад. Еще более рискованный.

Ключ лязгнул. Кузьма навалился всем телом, рискуя упасть вперед, прямо на маховик.

Я рванул его за пояс назад так, что пряжка врезалась ему в живот. Мы оба повалились на мокрый пол, в угольную жижу.

Но эффект был мгновенным.

Ритм изменился.

Грохот и лязг исчезли. Им на смену пришел звук, который я не спутаю ни с чем.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Удары стали четкими, сочными, резкими. Исчезла «хромота». Выхлоп пара в трубу стал звучать как пулеметная очередь. Машина «задышала» полной грудью.

Маховик, до этого вращавшийся лениво, вдруг набрал скорость, превратившись в размытое серое пятно. Вибрация корпуса изменилась – исчезла разрушительная тряска, появилась мощная, высокочастотная дрожь силы.

– Пошла! – заорал Кузьма, лежа в грязи и глядя на машину снизу вверх. Он смеялся, и красная кровь текла по его черной руке. – Пошла, родная! Поймали фазу!

Я поднял голову к манометру.

– Давление растет! – крикнул я. – Три! Три с половиной!

Теперь, когда цилиндры работали правильно, потребление пара снизилось, а эффективность выросла в разы. Котлы начали справляться с нагрузкой.

Мы поднялись, скользя ногами. Кузьма наскоро замотал ссадину тряпкой.

– Ты безумец, кузнец, – сказал я ему, хлопая по здоровому плечу. – Но руки у тебя золотые.

– Жить захочешь – не так раскорячишься, – усмехнулся он. – Ну что, Мирон? Зверь здоров. Пора спускать с цепи?

– Пора.

Я поднялся на палубу по трапу, чувствуя, как дрожат колени после пережитого напряжения.

Солнце клонилось к закату, окрашивая реку в багровые, тревожные тона. Ветер стих, и над водой повисла тишина, которую разрывал только ровный, мощный ритм нашей машины.

Берег был пуст – все мои люди, кроме дозорных на вышках, сгрудились на корме, глядя на воду за бортом. Плотники, рыбаки, бывшие холопы – они стояли, вцепившись в леера, и молчали.

Там, за кормой, творилось чудо.

Гребные колеса, до этого лениво шлепавшие по воде, теперь вращались с такой скоростью, что отдельные лопасти сливались в сплошной круг. Они били по поверхности воды с частотой молотилки. За кормой бушевал белый, пенистый бурун, уходящий назад на добрый десяток метров. Волны от нашей работы расходились широкими кругами, с шумом ударяясь о глинистый берег и подмывая корни кустов.

Канаты – носовой и кормовой – натянулись как струны на гитаре великана. Дерево кнехтов жалобно скрипело. Баржа, вся дрожа от нетерпения, рвалась с привязи, как бойцовый пес, почуявший дичь.

Серапион стоял у самого борта. Он не крестился. Он смотрел на колеса с жадностью.

– Мирон… – он повернулся ко мне. – Ты погляди… Она же реку вспять поворачивает!

– Она гребет за двести человек, – сказал я, подходя к нему. Голос мой был спокоен, но внутри все ликовало. – И не устает. И каши не просит. И спина у нее не болит. Только уголь давай.

– Мы готовы? – спросил десятник. В его голосе больше не было сомнений, только деловитость. Он поверил.

Я посмотрел на густой черный дым, валящий из трубы, в котором плясали яркие искры.

– Машина готова, – ответил я. – Но есть одно «но». Крутить воду на месте – это одно. А тащить пятнадцать тонн груза против течения, да еще ломать цепи – это другое. Нам нужно знать предел.

Я повернулся к люку трюма.

– Кузьма! Глуши!

Внизу лязгнуло. Шипение пара стихло. Колеса сделали еще десяток оборотов по инерции, сбавляя ход, и медленно встали.

Тишина навалилась на уши мягкой ватой.

– Готовься к швартовым испытаниям, – сказал я Серапиону. – Вяжи корму намертво. За тот старый дубовый кнехт на берегу. Будем рвать.

– Рвать? – не понял Серапион.

– Мы попробуем уйти, оставаясь на привязи. Если машина пересилит дуб – значит, пересилит и Авинова.

На подготовку ушло полчаса.

Мы завели самый толстый пеньковый канат – нашу гордость, купленную у новгородских купцов еще до блокады – за старый, почерневший от времени дубовый столб на берегу.

Этот кнехт был легендой местной пристани. Огромный обломок ствола мореного дуба, врытый в землю на сажень еще дедами. Он врос в глину, пустил новые, «мертвые» корни, переплелся с берегом. За него в паводок чалили тяжелые плоты по сотне бревен, и он держал. Он был символом незыблемости старого мира. Неподвижный, черный, вечный.

Идеальный противник для моей машины.

Если баржа сможет сдвинуть его или порвать канат – мы победили. Если машина встанет под нагрузкой, если пар не провернет вал – мы проиграли.

Солнце коснулось верхушек елей. Тени стали длинными, черными.

– Все на берег! – скомандовал я. – Уйти из зоны поражения! Если канат лопнет – он снесет голову как косой. Отойти к лесу!

Команда повиновалась беспрекословно. Люди чувствовали – сейчас будет что-то страшное. Они попрятались за деревьями, выглядывая из-за стволов.

Мы остались вдвоем в трюме. Я и Кузьма. И Зверь между нами.

– Страшно? – спросил Кузьма, проверяя масленку дрожащими руками.

– Очень, – честно признался я.

Я стоял у главного вентиля. Давление – четыре с половиной атмосферы. Почти предел прочности котла. Предохранительный клапан шипел непрерывно, стравливая излишки, наполняя трюм влажным туманом. Пружина на клапане была сжата до упора – мы заблокировали ее дополнительной проволокой. Это было нарушение всех норм безопасности, но нам нужна была вся мощность. Вся, до последней капли.

– Давай, Мирон. С Богом. Или с чертом. Лишь бы вывезла.

Я положил руки на горячее, обмотанное тряпками колесо вентиля.

В голове промелькнула странная мысль: «Я менеджер. Логист. Я должен сидеть в кондиционированном офисе и двигать накладные в Excel. А я стою в деревянной бочке посреди средневековой Руси и готовлюсь взорвать паровую бомбу».

Я усмехнулся. И рванул вентиль на себя до упора.

Пар ударил в цилиндры полным потоком.

КХА!!!

Зверь рявкнул. Удар был такой силы, что баржа содрогнулась, как при столкновении со скалой. Бимсы затрещали. Пыль посыпалась с потолка.

Колеса, погруженные в воду, попытались провернуться. Вода сопротивлялась. Она была вязкой, тяжелой, как бетон. Баржа стояла на месте, удерживаемая канатом, и воде некуда было уходить.

Машина взвыла. Обороты не набирались.

ЧУХ… (натужно, с хрустом)… ЧУХ…

Вал скручивался винтом. Я слышал, как стонет сталь.

Баржа дернулась вперед, выбрав слабину каната.

ДЗЫНЬ!

Канат запел. С него полетели брызги, выжимая воду из волокон под чудовищным давлением. Он натянулся так, что стал тоньше в два раза.

– Давление падает! – заорал я, глядя на манометр. Стрелка рухнула с четырех до трех. – Расход дикий! Она захлебывается!

– Жми! – орал Кузьма, швыряя уголь в топку лопатой как безумный. – Жри, скотина! Жри!

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Колеса начали перемалывать воду. Медленно, тяжело, но они вращались. Баржа осела кормой, нос задрался вверх. Мы создали искусственное течение, бурлящий поток, который бил в берег, размывая глину.

Но мы стояли. Дуб держал.

Машина начала замедляться. Пар кончался. Топка не успевала.

– Не тянет… – холодная мысль пронзила мозг. – Мы проиграли. Мощности не хватает. Дуб сильнее железа.

– Давай!!! – Кузьма бросил лопату и схватил кочергу, шуруя в топке, поднимая сноп искр. – Не смей глохнуть!

Я высунулся из люка по пояс, чтобы видеть кнехт. Мне нужно было видеть поражение своими глазами.

Столб стоял. Канат дрожал. Баржа ревела, содрогаясь в конвульсиях, но не двигалась ни на дюйм.

И тут я увидел это.

Земля вокруг кнехта. Дерн. Трава.

Она шевелилась.

Почва вокруг старого дуба начала вспучиваться бугром, словно крот-гигант рыл ход снизу. Черные трещины побежали от столба во все стороны, разрывая зеленую траву.

Кнехт наклонился. Чуть-чуть. На градус.

– ЕСТЬ! – заорал я так, что сорвал голос. – ИДЕТ! КУЗЬМА, ОН ИДЕТ! ДАВИ!!!

Машина, почувствовав микроскопическую слабину, взревела громче. Обороты скакнули вверх.

Кнехт кренился все сильнее. Из земли, с чавкающим звуком, показались узловатые, мокрые корни. Они были толщиной с руку. Они натянулись, как жилы.

ТРРРЕСК!

Один корень лопнул. Звук был как выстрел пушки.

Баржа дернулась.

ХРУСТЬ!

Второй корень.

Земля вокруг столба взорвалась фонтаном глины.

ТРАХ!

Главный стержневой корень, уходящий вглубь, не выдержал.

Дубовый столб, весом в полтонны, вместе с огромным комом земли, камней и травы, вылетел из ямы, как пробка из бутылки шампанского. Он взмыл в воздух, описал дугу над водой и с чудовищным плюхом рухнул в реку, подняв столб брызг выше нашей трубы.

Сопротивление исчезло мгновенно.

Баржа, освободившись, прыгнула вперед, как спущенная с тетивы стрела.

Меня швырнуло спиной на острую кромку люка. Кузьма покатился по полу, гремя ведрами и инструментом.

– СТОП МАШИНА! – заорал я, сползая вниз по лестнице, глотая воздух ртом как рыба. – ГЛУШИ! МЫ НА ХОДУ! В БЕРЕГ ВЛЕТИМ!

Кузьма, скользя в угольной жиже, дотянулся до вентиля. Перекрыл пар.

Рев стих.

Колеса сделали еще несколько оборотов и встали.

Мы плыли по инерции, разрезая вечернюю гладь реки. За кормой, на привязи, волочился вырванный кнехт – наш трофей. Наш аттестат зрелости. Он работал как плавучий якорь, медленно останавливая нас.

Я выбрался на палубу.

Тишина. Только плеск волн и свист пара из клапана.

На берегу из-за деревьев выходили мои люди. Осторожно, боязливо. Они подходили к краю обрыва и смотрели вниз. На огромную, рваную яму в земле, где еще минуту назад рос вековой дуб.

Потом Серапион снял шапку, бросил её оземь и перекрестился.

– Вот это сила… – донеслось до нас через воду. Голос его был полон благоговейного ужаса. – Вот это силища… Он землю порвал, Мирон!

Я посмотрел на свои руки.

Они были черными от сажи, сбитыми в кровь, дрожащими мелкой дрожью. Но я чувствовал, как внутри меня, где-то в груди, разгорается такой же жар, как в топке.

Я улыбнулся.

– Руби канат! – крикнул я Серапиону, когда мы подошли обратно к берегу на веслах. – Кнехт нам больше не нужен.

– А что нужно? – спросил Анфим, глядя на меня горящими глазами.

Я посмотрел на реку, уходящую за поворот. Туда, где нас ждали враги.

– Уголь, – сказал я. – Грузите остатки. Завтра мы идем на войну.

Глава 4

– Руби! – скомандовал я, глядя на натянутый, как струна, пеньковый канат, соединяющий корму нашей дрожащей от нетерпения баржи с поверженным дубом.

Серапион не заставил ждать. Он чувствовал момент. Его топор, остро отточенный перед походом, сверкнул в косых лучах заходящего солнца.

ХРЯСЬ!

Звук удара был сухим и коротким. Перерубленная пенька лопнула с оглушительным щелчком, хлестнув размочаленным концом по воде, подняв веер брызг. Вырванный кнехт – наш бывший якорь и нынешний трофей – медленно перевернулся в буруне за кормой, освобождаясь от пут, и поплыл вниз по течению, никому больше не нужный кусок мертвого дерева.

Мы были свободны.

– Отчаливаем! – мой голос звучал хрипло, перекрывая свист пара и плеск воды. – Никифор, на нос! Вперед смотрящим! Фарватер узкий, вода упала, шаг влево-вправо – сядем брюхом на песок, и никакой черт нас не сдернет! Анфим, к румпелю, в помощь мне! Живо!

Анфим, кряжистый мужик с руками-лопатами, подбежал к кормовому веслу. Сейчас это было не просто весло-потесь, а наш единственный руль. Огромное бревно, стесанное на конце в широкую лопасть, закрепленное в поворотной уключине на высокой кормовой надстройке.

Я знал, что нас ждет. Управлять пятнадцатитонной баржей с помощью одной мускульной силы, когда у тебя за спиной ревет паровая машина – задача для титанов, а не для людей. Но выбора не было. Нормальный руль с пером мы сделать не успели – не хватило железа на петли.

– Кузьма! – я наклонился к решетчатому люку трюма, откуда валил жар. – Запускай! Самый малый вперед! Не рви!

– Есть малый! – отозвалось эхо из преисподней.

ПШШШШ… ЧУХ!

Колеса, замершие было после теста на разрыв, снова пришли в движение. Медленно, лениво, словно прощупывая воду, они начали шлепать лопастями.

Плюх… Плюх… Плюх…

Баржа дрогнула, вибрируя всем своим деревянным скелетом, и начала неохотно отползать от глинистого берега.

Первое ощущение от настоящего хода было странным. Пугающим.

В прошлой жизни я управлял моторными лодками. Я знал, как судно слушается винта. Но здесь всё было иначе. Обычно баржа – это пассивный гроб, который тащит течение или бурлаки. Она валкая, задумчивая. Здесь же я почувствовал, как в корму уперлась жесткая, грубая сила. Баржа шла не благодаря воде, а вопреки ей. Она шла напористо, тупо, как бык, опустивший рога.

– Выходим на струю! – крикнул я Анфиму, хватаясь за гладкую рукоять румпеля. – Навались!

Мы вдвоем потянули тяжелый рычаг на себя. Дерево скрипнуло. Лопасть руля, погруженная в воду, встретила сопротивление. Баржа начала медленно, с грацией беременной бегемотихи, отворачивать нос к середине реки.

И тут течение подхватило нас.

Река здесь, у Малого Яра, делала петлю, и струя била под углом. Вода ударила в левый борт, пытаясь развернуть судно поперек и понести лагом – боком вперед. В обычной ситуации, на веслах, мы бы сейчас сушили портки и молились, чтобы нас не вынесло на прибрежные камни.

Но у нас был козырь.

– Кузьма! – заорал я в переговорную трубу. – Средний ход! Дай оборотов! Нам нужна скорость, чтобы руль слушался! Иначе закрутит!

– Даю! Держись!

Внизу лязгнуло. Золотник открылся шире.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм участился. Колеса, до этого просто шлепавшие, теперь вгрызлись в воду, вспенивая её в белую кашу. Корма просела. Баржа рванула вперед, набирая инерцию. Меня вдавило подошвами в палубу.

– Держи!!! – орал я Анфиму, чувствуя, как румпель пытается вырваться из рук, словно живой. – Выравнивай!

Руль ожил. Поток воды, отбрасываемый колесами, смешался с течением и ударил в лопасть потеси с удвоенной силой. Рычаг рвануло так, что Анфима чуть не перебросило через борт – он повис на румпеле, упираясь ногами в фальшборт, лицо его побагровело от натуги.

– Держу!!! – рычал он сквозь зубы.

Мы вышли на середину реки. На фарватер.

Берега поплыли назад. Сначала медленно, потом всё быстрее. Ели, кусты ивняка, наш причал с фигурками людей – всё это удалялось, уменьшалось.

Это было пьянящее, наркотическое чувство. Мы шли вниз по течению, да еще и под мотором. Скорость, по моим ощущениям, приближалась к десяти узлам. Для реки, привыкшей к ленивому дрейфу плотов, это был бег галопом. Ветер свистел в ушах, раздувая волосы. Дым из трубы стлался черным шлейфом за кормой.

– Мирон! – голос Никифора с носа долетел до меня, разорванный ветром. Он стоял на самом краю, вцепившись в леер, и махал руками как ветряная мельница. – Поворот! Крутой! «Чертов Локоть»! Мель справа!

Я похолодел.

Я знал этот поворот. «Чертов Локоть». Река здесь делала резкий зигзаг, огибая намытую веками песчаную косу, утыканную корягами-топляками. Течение в этом месте сбивалось, образуя водовороты, а фарватер сужался до ширины деревенской улицы.

На весельной лодке этот поворот проходили осторожно, табаня веслами. Мы же неслись на него как паровоз, у которого отказали тормоза.

– Лево руля! – скомандовал я, наваливаясь на румпель всем весом. – Анфим, дави!

Мы положили руль на борт.

Но ничего не произошло.

Точнее, произошло, но слишком медленно. Баржа – это не лодка. Это инертный кирпич весом в пятнадцать тонн. Она продолжала лететь вперед по инерции, не желая поворачивать. Силы руля не хватало, чтобы сбить этот импульс.

Нос судна, окованный железом, упрямо смотрел прямо на песчаную косу, где из воды торчали черные, скрюченные корни огромного топляка.

– Не поворачивает! – заорал Анфим, глядя на приближающийся берег расширенными от ужаса глазами. – Несет! Мирон, разобьемся!

Расстояние сокращалось пугающе быстро. Пятьдесят метров. Сорок.

Я понял, что мы не впишемся. Руль на такой скорости и с такой массой – просто палка в воде. Нам нужна была другая сила.

В голове мелькнула схема привода нашей машины. У нас не было дифференциала, как в машине. Оба колеса сидели на одном валу жестко и вращались с одинаковой скоростью. Это давало отличную тягу на прямой, но делало баржу «дубовой» в поворотах.

Но… у нас были муфты!

Грубые, кулачковые чугунные муфты, которые позволяли отключить колесо от вала вручную. Это было предусмотрено для ремонта или для хода под парусом (которого у нас не было). Отключать их под нагрузкой было безумием – можно срезать кулачки, сломать вал, покалечить механика.

Но выбора не было.

– Кузьма! – я бросил румпель и сунул голову в люк, рискуя получить ожог паром. – Выбивай правую муфту! Быстро!

Внизу на секунду повисла тишина. Кузьма, видимо, не поверил ушам.

– Среже… – начал было он.

– БЕЙ!!! – заорал я так, что, наверное, слышали рыбы на дне. – Разобьемся! Выбивай правую!

Я услышал лязг металла, удар молотка и отборный, виртуозный мат.

БАМ!

Звук был такой, словно в трюме выстрелила пушка.

Баржа вздрогнула.

Правое колесо, отключенное от вала, мгновенно потеряло тягу. Оно начало вращаться свободно, увлекаемое потоком воды, беспомощно шлепая лопастями. Левое же продолжало грести с прежней, яростной силой, получая теперь всю энергию пара.

Разворачивающий момент был чудовищным. Это был танковый разворот на воде.

Баржу дернуло влево так резко, что я упал на колени, больно ударившись о доски. Анфим полетел кубарем к борту. Корма пошла заносом, как у гоночного болида на льду. Вода за левым бортом вздыбилась стеной, захлестывая на палубу.

– Держись!!! – заорал я команде.

Мы вписывались.

Нос баржи, описав дугу, прошел в метре от торчащей коряги. Я видел, как черное дерево, похожее на скрюченный палец мертвеца, мелькнуло у самого борта, готовое распороть нам обшивку. Я видел песок на дне – так мелко там было.

– Прошли! – взвизгнул Никифор.

Но радоваться было рано. Теперь нас несло боком на другой берег.

– Включай! – крикнул я в люк, поднимаясь на ноги. – Включай обратно, Кузьма! Выравнивай!

Внизу снова раздался лязг, грохот и скрежет металла о металл. Кузьма, рискуя руками, пытался загнать вращающуюся муфту обратно в пазы. Это требовало нечеловеческой реакции и смелости.

ХРРРР-КЛАЦ! БАХ!

Удар по трансмиссии был страшным. Вал скрипнул, дерево корпуса застонало, но железо выдержало. Правое колесо снова включилось в работу, вгрызаясь в воду.

Тяга выровнялась. Баржа перестала вращаться и, рыскнув носом, встала на курс.

Мы прошли «Чертов Локоть».

Я поднялся, отряхивая колени. Руки дрожали мелкой дрожью, и я никак не мог их унять. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах.

Серапион, стоявший у борта и вцепившийся в ванты так, что костяшки пальцев побелели, был бледен как полотно. Он смотрел на меня круглыми глазами.

– Ты… ты видел? – прошептал он, когда я подошел. – Она ж как живая прыгнула. Как щука в воде. Я думал – всё, конец, щепки одни останутся.

– Видел, – выдохнул я, вытирая пот со лба. – Управляемость – дерьмо, Серапион. Руля не слушается на скорости. Инерция слишком большая. Придется рулить двигателем.

– Это как? – не понял он.

– Как сейчас. Отключать колеса. Танцевать на воде.

Я подошел к люку. Из него валил пар, но теперь он казался мне не страшным, а родным.

– Кузьма! Живой?

Из люка показалась черная, мокрая, перепачканная смазкой голова механика. Очки съехали на нос, на щеке кровоточила свежая ссадина.

– Зуб на шестерне скололо! – пожаловался он первым делом, но в голосе звенела гордость. – Но муфта цела! Кулачки выдержали! Ты, Мирон, в следующий раз хоть за секунду предупреждай. Я чуть ломом по лбу не получил, когда ее выбило отдачей. Руки до сих пор трясутся.

– Прости, брат. Не было секунды. Зато не сели. Теперь знаем: поворачивать на этой дуре только на малом ходу. Или с муфтами, если жить надоело.

– А нам надоело? – усмехнулся Кузьма, вытирая кровь со щеки.

– Нам – нет. А вот Авинову скоро надоест.

Мы вышли на прямой, широкий участок реки.

Солнце окончательно село за лесом. Небо окрасилось в глубокий фиолетовый цвет, переходящий в черноту. На воде заиграли первые блики звезд. Река стала черной, маслянистой, таинственной. Искры из нашей трубы, вылетая в темноту, выглядели теперь как праздничный фейерверк, оставляя огненные трассы в воздухе.

Я стоял на корме и слушал машину.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ.

Ритм был ровным. Уверенным. Зверь успокоился после бешеной скачки и теперь просто тянул лямку.

Я чувствовал, как меня отпускает липкий страх. Мы плывем. Мы не просто плывем – мы управляем этой махиной. Пусть грубо, пусть рискованно, на грани фола, но управляем. Мы оседлали дракона.

– Серапион! – подозвал я десятника. – Собери людей. Пусть привыкают. Скажи им – это не телега и не ладья. Тут тормозов нет. И инерция такая, что если врежемся – разнесет всё.

– А как тормозить будем? – резонно спросил он, глядя на темную воду. – Если вдруг перед носом кто выскочит? Или опять мель?

Я усмехнулся. Вопрос был правильный.

– Паром, Серапион. Против шерсти. Реверсом.

– Чего? – не понял он слова. – Задом наперед?

– Именно. Против хода машины. Сейчас увидишь.

– Сейчас? – он насторожился.

– Да. Нам нужно проверить экстренную остановку. В бою нам придется маневрировать среди вражеских судов, уворачиваться от брандеров. Если мы не сможем быстро остановиться – мы станем просто неуправляемым снарядом, который разобьется о первое же препятствие.

Я наклонился к трубе.

– Приготовиться к остановке! Кузьма! Стоп машина! Готовь реверс! Полный назад по моей команде!

Ритм ЧУХ-ЧУХ затих. Осталось только шипение и плеск воды.

Мы продолжали нестись по течению. Машина встала, но баржа этого «не заметила». Инерция была огромной. Мы шли ходом, и берег продолжал мелькать с той же скоростью.

– Видишь? – показал я Серапиону. – Колеса стоят, а мы летим. Если сейчас препятствие – нам конец.

– И что делать?

– Драться с водой. Кузьма! ЗАДНИЙ ХОД! ПОЛНЫЙ!

Внизу лязгнуло. Механик перекинул эксцентрик. Открыл пар.

ЧУХ!

Колеса дернулись и начали вращаться в обратную сторону.

Эффект был потрясающим.

Вода за кормой, которая только что успокоилась, вдруг вскипела. Лопасти били против потока, против движения судна. Они грызли воду, пытаясь оттолкнуть реку назад.

Баржа задрожала так, что у меня клацнули зубы. Вибрация была такой силы, что казалось, сейчас доски обшивки разойдутся по швам, а гвозди вылезут наружу. Корпус стонал.

– Держись! – крикнул я, хватаясь за леер.

Скорость начала падать. Медленно, неохотно, как будто кто-то огромный схватил нас за хвост. Бурун пены, поднятый колесами, догнал корму и ударил в транец, обдав нас холодными брызгами.

Баржа клевала носом, зарываясь в воду, сопротивляясь своей собственной массе.

– Стоим! – крикнул Никифор с носа через минуту этой бешеной тряски. – Относительно берега – почти стоим! Но течение тащит!

Мы зависли посреди реки. Колеса гребли назад, уравновешивая течение и остатки инерции. Машина ревела, борясь с природой.

– Отлично, – сказал я, вытирая мокрое от брызг лицо. – Работает. Тормозной путь – метров двести. Много, но лучше, чем ничего.

– Стоп машина! – скомандовал я.

Колеса встали.

Я посмотрел на команду. Они стояли мокрые, ошалевшие от грохота и тряски, но в их глазах я видел то, что мне было нужно. Уверенность. Они поняли, что этот Зверь – не просто шумная бочка с кипятком. Это инструмент. Мощный, опасный, но послушный, если знать, как с ним обращаться.

– Разворачиваемся, – сказал я тихо, глядя на звезды.

– Куда? – не понял Анфим, выжимая мокрую шапку. – Мы же вниз идем. В Малый Яр.

– Нет, – покачал я головой. – Мы идем на войну. А перед войной нужно проверить главное. Сможем ли мы вернуться, если придется отступать. Сможем ли мы идти против течения долго и быстро.

Я положил руку на румпель, ощущая приятную вибрацию дерева.

– Мы сейчас развернемся и пойдем вверх. Против струи. На полной мощности. Я хочу знать предел скорости.

– Кузьма! – скомандовал я в трубу. – Левая муфта – вон! Правая – полный вперед! Разворот на месте!

Баржа, послушная моей воле и пару, начала медленно, величаво разворачиваться носом к течению, поднимая волну, которая смывала грязь и страх с наших сапог.

Мы готовились бросить вызов самой Реке. И я знал – она примет этот вызов.