Текст книги "Водный барон. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 5

– Левая муфта – вон! – заорал я, перекрывая шум воды и свист пара. – Правая – полный вперед! Разворот через левый борт!

Внизу, в чреве трюма, раздался лязг, от которого у меня заныли зубы. Кузьма, орудуя кувалдой и ломом, выбил кулачковую муфту левого колеса.

Баржа вздрогнула, как раненый зверь, получивший удар под дых.

Левое колесо, лишившись жесткой связи с валом, мгновенно остановилось, превратившись в огромный тормоз. Лопасти, зарывшиеся в воду, создали чудовищное сопротивление. Правое же колесо, получив всю ярость пара, вгрызлось в поток с удвоенной силой.

Нас закрутило.

Корма, толкаемая одним колесом, пошла в занос. Нос, увлекаемый течением, пошел в другую сторону. Баржа крутилась волчком, поднимая волну, которая захлестывала на палубу, смывая угольную пыль и сбивая людей с ног.

– Держись! – орал я, вцепившись в леер так, что побелели костяшки. – Сейчас тряхнет!

Мир вокруг завертелся. Берег, лес, вода – все смешалось в темную, смазанную карусель. Деревянный корпус стонал, шпангоуты трещали, гвозди скрипели в пазах. Казалось, баржа сейчас просто развалится под действием скручивающих сил, рассыплется на доски, как карточный домик.

Но она выдержала. Мы строили её на совесть, не жалея железа на скобы.

Когда нос, окованный железом, наконец посмотрел вверх по реке, в сторону Малого Яра, строго против черной, маслянистой струи течения, я скомандовал:

– Включай левую! Синхронизируй! Полный вперед! Оба борта!

Лязг муфты прозвучал как выстрел пушки. Удар по трансмиссии был таким, что вал, казалось, сейчас скрутится в штопор. Но старые оси телег, из которых мы его ковали, оказались крепче, чем я думал.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм машины изменился мгновенно.

Если раньше, идя по течению, Зверь работал весело, с перестуком, проглатывая обороты, то теперь звук стал тяжелым, низким, натужным. Машине больше не помогала река. Теперь она боролась с ней. Это была честная, грубая драка: энергия сжатого пара против гравитации и массы воды.

Я стоял у борта, глядя на темнеющий берег. Ветер бил в лицо, но теперь это был ветер, рожденный нашей скоростью.

Это был момент истины.

Вся наша затея, весь этот месяц голода и бессонных ночей, сводился к одной простой задаче. Сможем ли мы идти против течения быстрее, чем идет пешеход?

Если мы будем стоять на месте относительно берега – значит, наша скорость равна скорости течения (около пяти километров в час). Это провал. Мы станем легкой, неподвижной мишенью для лучников и катапульт, огромной «уткой», которую расстреляют с берега.

Если нас понесет назад – это катастрофа. Значит, машина слабее реки. Значит, физика победила инженерию.

Но если берег поплывет назад…

Я выбрал приметную сосну на высоком яру – кривую, с раздвоенной верхушкой, похожую на вилку, чернеющую на фоне догорающего заката.

– Ну… – шептал я, не отрывая взгляда от дерева. – Давай, родимая… Не подведи…

Секунда. Сосна напротив меня. Вода бурлит за бортом, пена летит клочьями, колеса молотят реку, но сосна стоит. Мы стоим. Паритет сил.

Две секунды. Сосна все еще напротив. Сердце упало куда-то в пятки. Не тянет? Неужели всё зря?

Три секунды.

Сосна медленно, неохотно, дюйм за дюймом, поползла вперед. К корме.

– Идем! – выдохнул я, не веря своим глазам. – Идем, мать вашу!

– Идем! – заорал Никифор с носа, размахивая шапкой, чуть не свалившись за борт от радости. – Мирон, мы идем против воды! Берег едет!

Скорость была небольшой. Километра три или четыре в час относительно земли. Пешеход на берегу обогнал бы нас быстрым шагом. Но это была победа. Мы победили природу. Мы шли туда, куда хотели мы, а не туда, куда несла вода. Мы сломали правило, по которому жили речники тысячи лет: «против воды – только бурлаки или ветер».

Бурлаков не было. Ветра не было. Был только уголь.

– Кузьма! – я сунул голову в дымящий люк. Жар ударил в лицо как из печки. – Что с давлением?

– Четыре очка! – крикнул он снизу. Лицо его блестело от пота, очки съехали на кончик носа. – Держу! Но уголь жрет как не в себя! Топка красная, колосники сейчас потекут!

– Дай мне максимум! – крикнул я, чувствуя, как азарт вытесняет страх. – Я хочу знать наш предел! Открой сифон! Форсируй тягу!

– Лопнем, Мирон! Трубы прогорят! У нас нет пламегасителей!

– Открывай! Нам нужно знать, на что мы способны в бою! Сейчас или никогда!

Кузьма перекрестился размашисто, грязной пятерней, и дернул рычаг сифона – устройства, подающего струю отработанного пара прямо в дымоход для создания искусственной тяги.

Звук выхлопа стал оглушительным.

ФУХ-ФУХ-ФУХ!

Искры из трубы полетели сплошным вулканическим столбом, освещая палубу багровым, зловещим светом. Казалось, мы плывем на извергающемся вулкане. Колеса взбили воду в такую пену, что корма скрылась в белом облаке.

Баржа заметно ускорилась. Сосна на берегу поплыла назад быстрее. Теперь мы шли со скоростью хорошего бегуна трусцой.

– Никифор! – крикнул я сквозь грохот. – Лаг! Замеряй скорость! Цифры мне нужны!

Никифор бросил за борт с носа деревянную чурку, привязанную к веревке с узлами, завязанными через каждые полторы сажени. Это был лаг – наш примитивный спидометр. Чурка упала в воду и поплыла назад. Никифор перебирал веревку, считая узлы, проходящие через его руку за время, пока песок сыпался в маленьких песочных часах (мой трофей с купеческой ладьи, который я берег как зеницу ока).

– Узел! – орал он, глядя на веревку. – Два! Три! Четыре! Четыре с половиной узла!

Я быстро посчитал в уме, переводя морские единицы в понятные величины.

Четыре с половиной узла относительно воды. Нет, стоп. Лаг меряет скорость относительно воды. Течение здесь сильное – около двух с половиной узлов. Значит, наша путевая скорость против течения – два узла. А собственная скорость судна – почти семь узлов! Тринадцать километров в час.

Для грузовой баржи с плоским дном и обводами кирпича – это фантастика. Ни одна гребная галера, ни один струг не могли держать такую скорость против течения дольше пары минут – гребцы просто сдохнут, порвут жилы. А мы могли идти так часами. Пока в трюме есть хоть горсть угля.

– Есть запас! – крикнул я сам себе. – Мы быстрее любого гребца!

Я прошел по палубе, проверяя крепеж.

Вибрация на полном ходу была страшной. Мелкие гвозди вылезали из досок настила, словно черви после дождя. Ведро с водой, забытое у рубки, поползло по настилу само по себе, стуча дужкой, и опрокинулось. Ванты звенели, как натянутые струны.

«Надо будет перетянуть весь крепеж, когда вернемся, – отметил я про себя, чувствуя, как дрожь отдается в позвоночнике. – Иначе рассыплемся по дороге на составные части. Эта баржа не создана для такой тряски».

Вдруг звук машины изменился.

Сквозь ровный грохот и шипение пара пробился посторонний, ритмичный стук.

ТУК-ТУК-ТУК.

Он шел снизу, из глубины трюма. Глухой, тяжелый, металлический. И с каждым оборотом колеса он становился громче, настойчивее.

Я замер. Инженерное чутье, отточенное годами работы с механизмами, завопило об опасности.

Я бросился к люку.

– Кузьма! Стук!

– Слышу! – голос механика был полон паники. – Дым идет! Правый коренной горит!

Я скатился вниз по трапу, перепрыгивая через ступеньки, чуть не сломав ноги.

В нос ударил резкий, тошнотворный запах горелого сала и каленого металла. В трюме стоял сизый дым, но он шел не из топки. Он шел от правого подшипника главного вала – массивной чугунной опоры, в которой вращалась стальная ось колеса.

Это была критическая точка. Самый нагруженный узел. Вся масса колеса, все удары лопастей о воду передавались сюда.

Смазка кипела. Жир пузырился и чернел прямо на глазах, превращаясь в корку нагара.

– Баббит течет⁈ – заорал я, чувствуя, как холодок страха ползет по спине.

Если расплавится вкладыш подшипника – вал просядет, его перекосит. На таких оборотах его просто свернет в штопор инерцией маховика. Машину разнесет в клочья, а нас посечет осколками, как шрапнелью.

Кузьма плеснул на подшипник водой из ковша.

ПШШШ!

Облако едкого пара ударило в потолок. Вода мгновенно испарилась, не успев охладить металл. Чугун зашипел.

– Не баббит! – кашляя, крикнул Кузьма. – Вкладыш бронзовый! Просто перегрев! Масла не хватает, выдавливает давлением! Зазоры маленькие оставили!

– Охлаждай! Водой поливай!

– Нельзя водой! – заорал он в ответ, закрывая подшипник собой. – Чугун лопнет от перепада! Треснет обойма – вал вылетит! Ты что, забыл⁈

Он был прав. Лить холодную воду на раскаленный докрасна чугун – верный способ угробить машину мгновенно. Термошок разорвет металл.

– Масло! – принял я решение. – Лей масло! Прямо потоком! Организуй протоку!

– Жалко! – машинально вякнул Кузьма. Конопляное масло в блокаде было на вес золота. Его можно было есть.

– Жизнь жальче! Лей, дурак!

Кузьма схватил банку с драгоценным маслом и начал лить густую желтую жидкость прямо на дымящийся узел.

Масло вспыхнуло.

Огонь лизнул вал, но Кузьма сбил пламя мокрой тряпкой и продолжил лить. Дым стал гуще, вонь – невыносимой, глаза слезились. Но звук изменился. Стук стал мягче, глуше. Масло, испаряясь, отводило тепло, создавая пленку между трущимися поверхностями.

– Сбавляй ход! – скомандовал я, видя, что кризис миновал, но угроза осталась. – Нельзя гнать на пределе. Подшипники еще не притерлись. Зеркало не набили.

Кузьма прикрыл вентиль. Ритм замедлился. Стук исчез, сменившись привычным гулом.

– Пронесло… – выдохнул механик, сползая по стенке. Он дрожал. Вытирая сажу со лба, он оставил кровавый след от ссадины. – Бронза выдержала. Но вкладыш придется шабрить по новой. Задрало, поди.

– Дойдем до базы – посмотрим, – сказал я, проверяя температуру корпуса рукой. Горячо, но терпимо. – Главное – не заклинило. Мы узнали предел, Кузьма. Больше так гнать не будем, пока не притрется.

– А в бою? – спросил он, глядя на меня снизу вверх.

– А в бою – сгорим, так сгорим. Там уже не до подшипников будет.

Мы шли вверх по реке еще полчаса на среднем ходу.

Я использовал это время, чтобы проверить всё, что мог. Я лазил по барже как паук, щупая, слушая, нюхая.

Как ведет себя корпус на волне? Нормально, жесткость достаточная, диагональные связи, которые мы врезали на прошлой неделе, держат геометрию. Щелей нет.

Как работает дымоход? Тяга отличная, но искрогаситель нужен обязательно. Искры летят слишком далеко. Если мы когда-нибудь решим поставить вспомогательный парус или накроем палубу тентом – мы спалим сами себя.

Как чувствует себя команда?

Я поднялся на палубу.

Команда чувствовала себя победителями.

Они ходили по палубе с гордо поднятыми головами. Серапион, Анфим, простые рыбаки, которые еще вчера боялись подойти к машине – теперь они смотрели на берег, который мы преодолевали силой огня, и видели в этом не колдовство, а свою силу. Они причастились к тайне. Теперь они были не просто беглецами, загнанными в лес. Они были экипажем «Зверя».

Темнота сгустилась окончательно. Небо стало черным бархатом, усыпанным звездами, яркими и холодными, какие бывают только в августе. Млечный Путь пересекал реку. Вода превратилась в черное зеркало, в котором отражались искры из нашей трубы.

Мы были огненным драконом, плывущим в ночи.

– Разворачиваемся, – сказал я Анфиму, который не отходил от руля. – Хватит жечь уголь. Испытания закончены. Мы знаем, что можем.

– Домой? – спросил он с надеждой.

– На базу. Домом это место назвать сложно. Дом надо еще отвоевать.

Мы развернулись, помогая себе течением, и пошли вниз, к Малому Яру. Теперь мы шли быстро, помогая машине рекой. Скорость была пугающей – деревья мелькали как забор.

На подходе к нашему лагерю я увидел огни костров. Там не спали. Ждали нас. Весь берег был усеян точками света.

– Кузьма! – крикнул я в люк. – Дай гудок! Пусть знают, кто идет! Пусть боятся и радуются!

У нас был гудок – простой медный рожок, снятый со старого охотничьего рога и припаянный к паропроводу через кран. Я мечтал об этом моменте с самого начала постройки.

Кузьма дернул цепочку.

ТУУУУУУУУУУ!

Звук разорвал ночную тишину.

Это был не жалкий звук рожка пастуха. Это был низкий, мощный, вибрирующий бас парохода. Он разнесся над водой, ударился о лес, вернулся многократным эхом. Это был голос индустриальной эпохи, заявляющий свои права на этот мир. Звук, которого эта река не слышала никогда.

На берегу замелькали факелы. Люди выбегали к воде. Я слышал крики, даже сквозь шум колес.

– Едут! Вернулись! Живые! Зверь ревет!

Когда мы швартовались, тыкаясь носом в мягкий грунт берега (нормального причала для такой махины у нас не было, пришлось биться в глину), нас встречали как космонавтов, вернувшихся с орбиты.

Женщины плакали, закрывая лица платками. Мужики орали «Ура!», лезли в воду, чтобы помочь завести канаты. Дети прыгали и тыкали пальцами в дымящую трубу.

Я сошел на берег по шатким сходням. Ноги гудели от вибрации, земля под сапогами казалась странно неподвижной, мертвой. В ушах все еще стоял ритмичный перестук машины: чух-чух-чух…

Ко мне подошел Егорка. Мой названый брат. Он держал факел, и в свете огня я видел, как блестят его глаза. Он смотрел на дымящего монстра за моей спиной с немым восхищением и страхом.

– Ты сделал это, Мирон, – сказал он тихо. – Он живой. Он кричит. Я слышал его за три версты.

– Мы сделали, – поправил я, кладя тяжелую руку ему на плечо. – Но это только начало. Самое трудное впереди.

Я повернулся к Серапиону, который спускался по трапу следом, шатаясь от усталости, но с широкой, безумной улыбкой на черном от сажи лице.

– Не расслабляться! – гаркнул я, прерывая всеобщее ликование. – Праздновать будем потом! Когда вернемся с победой! Серапион, собери десятников! Живо!

Люди притихли. Улыбки сползли с лиц. Война никуда не делась.

– Машина исправна, – доложил я, глядя на собравшихся командиров. – Ход есть. Скорость – выше, чем у любого струга. Управляемость… паршивая, но мы приноровились. Мы готовы.

– Когда выходим? – спросил Серапион, становясь серьезным. Он вытер руки о штаны, оставляя масляные полосы.

Я посмотрел на восток, где через несколько часов должен был заняться рассвет семнадцатого дня. Семнадцатого дня голода и блокады.

– Грузите остатки угля, – скомандовал я. – Всю провизию, что есть. Сухари, солонину, воду в бочки. Оружие – в пирамиды на палубе, под рукой. Точите топоры. Проверьте тетивы на луках – чтобы не отсырели. Щиты обейте войлоком и намочите – будут стрелы зажигательные.

– Прямо сейчас? – удивился кто-то из толпы. – Ночь же. Люди устали. Дайте хоть поспать чуток.

– Авинов тоже думает, что мы спим, – усмехнулся я жесткой, недоброй улыбкой. – Или что мы сдохли с голоду. Мы используем это. Мы выйдем на рассвете, с первыми лучами. Когда туман еще лежит на воде. Мы пройдем полпути, пока они будут протирать глаза.

Я достал из кармана карту, нарисованную углем на куске бересты. Развернул её на плоском камне. Ткнул черным от сажи пальцем в изгиб реки, помеченный жирным крестиком.

– Мы идем сюда. Долгий Плес.

По толпе прошел шепот. Все знали это место.

– Там стоит цепь, – сказал кто-то.

– Там стоят три струга с наемниками Варяга, – подтвердил я. – Они думают, что они охотники. Что они заперли мышей в норе.

Я обвел взглядом свою команду. Грязные, худые, злые. В обнотках. Но верные. И теперь – вооруженные технологией.

– Завтра мы покажем им, кто здесь настоящая добыча. Мы не будем останавливаться. Мы не будем вести переговоры. Мы пройдем сквозь них.

– А если цепь не порвется, Мирон? – тихо спросил Гаврила-плотник. – Железо оно крепкое.

Я посмотрел на дымящую трубу за спиной. На окованный железом нос-таран, на котором еще висели клочья тины с вырванного дуба.

– Порвется, – сказал я твердо. – Или мы умрем, пытаясь. Но назад мы не повернем.

– Все на погрузку! – заорал Серапион, подхватывая мой настрой. – Шевелись, православные! Уголь сам себя не закидает! Кто хочет завтра жрать авиновский хлеб – работай сегодня!

Лагерь закипел.

Я отошел в сторону, к воде. Умыл лицо ледяной речной водой, смывая копоть, пот и усталость. Вода обожгла кожу, привела мысли в порядок.

Завтра все решится. Все мои планы, все чертежи, все бессонные ночи. Завтра они столкнутся с реальностью. С железом, кровью и смертью.

Я был готов.

И Зверь был готов. Он стоял у берега, тихо шипя паром через неплотности клапанов, и, казалось, ждал крови.

Глава 6

Ночь перед рассветом семнадцатого дня блокады выдалась такой тихой, что звенело в ушах.

Река словно вымерла. Ни всплеска рыбы, ни крика ночной птицы. Только тяжелое, влажное дыхание тумана, который сползал с низин, укутывая воду в плотный молочный саван. И в этой ватной тишине, у глинистого берега, дышало чудовище.

Я не спал. Спать было невозможно. Адреналин, смешанный с липким, холодным страхом ответственности, гулял по крови, заставляя сердце сбиваться с ритма. Я сидел на корточках возле топки, в самом низу, глядя на тлеющие угли через щель поддувала. Мы держали давление на минимуме – полторы атмосферы, просто чтобы вода оставалась горячей, готовой в любой момент превратиться в рабочую силу.

Кузьма, мой верный механик, дремал тут же, привалившись спиной к теплому, обмазанному глиной боку котла. Даже во сне он не выпускал из рук масленку. Его лицо, исчерченное дорожками пота на саже, дергалось. Ему снилась машина. Или то, что будет, если она подведет.

Я поднялся по трапу и вышел на палубу.

Сырой холод тут же забрался под рубаху, но я этого почти не заметил. Мои мысли были заняты другим. Я прокручивал в голове схему предстоящего боя, как шахматную партию, где вместо фигур – тонны дерева, железа и живой плоти.

Задача казалась простой только на бумаге: разогнаться, ударить, порвать. Но как инженер я знал – дьявол кроется в деталях.

Угол атаки. Если ударим слишком остро – цепь соскользнет и не лопнет, а мы потеряем инерцию. Если ударим под прямым углом – удар может быть такой силы, что лопнут не звенья цепи, а шпангоуты нашей баржи, и мы пойдем на дно вместе с врагом.

А еще машина. Выдержит ли главный вал резкую остановку колес при ударе? Не срежет ли шпонки на кривошипах? Не лопнут ли паропроводы от гидроудара, когда баржа врежется в препятствие?

Слишком много «если».

– Не спится, Мирон Игнатьич?

Из тумана вынырнула фигура Серапиона. Десятник проверял посты. Он был в полной боевой выкладке: старый, но начищенный до блеска кольчужный доспех, шлем-шишак на сгибе локтя, тяжелый топор за поясом.

– Не спится, – кивнул я. – Людей проверил?

– Готовы, – Серапион подошел к борту, вглядываясь в серую мглу. – Боятся, конечно. Кто говорит – сгорим заживо, кто – утонем. Но назад никто не просится. Голод – он, знаешь ли, храбрости добавляет. Когда кишки к хребту прилипают, умирать не так страшно. Лишь бы быстро.

– Быстро не обещаю, – буркнул я. – Но громко будет точно.

– Это хорошо, – серьезно кивнул десятник. – Громко – это хорошо. Авиновские наемники привыкли к тихой резне. К стреле из кустов. А к грохоту они не привыкшие. Испуг – он половина победы.

Я посмотрел на нос баржи. Там, укрытый брезентом, лежал наш главный аргумент. Таран.

Мы не просто оковали нос железом. Мы превратили его в клиновидный молот. Под обшивкой я велел заложить дополнительные дубовые бревна, создав жесткий силовой треугольник, упирающийся в кильсон. Вся энергия удара должна была уйти в этот узел, распределиться по корпусу, не ломая его. Это была конструкция ледокола, адаптированная для средневековой войны.

– Поднимай людей, – сказал я, глядя на восток. Небо там, за стеной леса, начало наливаться едва заметной синевой. – Через час рассвет. Туман продержится еще часа два, пока солнце не прогреет воздух. Это наше время.

– Добро, – Серапион надел шлем. Лицо его стало жестким, каменным. – С Богом, Мирон.

– С физикой, Серапион. С физикой.

Запуск прошел в пугающей тишине.

Обычно мы шумели. Лязгали заслонками, перекрикивались, Кузьма материл горячие гайки. Но сейчас каждый звук казался выстрелом.

Кузьма, проснувшийся мгновенно, работал как призрак. Он открывал поддувало плавно, чтобы не скрипнула петля. Уголь закладывал руками (в толстых рукавицах), а не лопатой, чтобы не звякнуть о металл топки.

Огонь, получив свежую порцию пищи, загудел.

– Тихо, – шептал я в люк, глядя на манометр. – Не давай реветь. Тягу на минимум. Нам нужно поднять давление, но не выдать себя дымом раньше времени.

Мы использовали «бездымный» режим, который я изобрел накануне. Суть была проста: перед боем мы заложили в топку слой древесного угля – он горит жарко, но почти без дыма, в отличие от недожженного березового, который мы использовали на испытаниях. Это давало нам шанс подойти незамеченными на расстояние прямого выстрела.

Стрелка манометра медленно, лениво поползла вверх.

Две атмосферы. Две с половиной.

Вода в котлах кипела, но мы не стравливали пар через клапан. Мы копили его, зажав пружину клапана дополнительным клином. Это было смертельно опасно – котлы превращались в бомбы замедленного действия, но характерный свист клапана выдал бы нас за версту. Я смотрел на подрагивающую стрелку и молился прочности старой меди.

– Отваливаем, – скомандовал я шепотом в переговорную трубу, которая теперь вела в рубку к Анфиму.

Швартовы отдали без всплеска.

– Самый малый, – показал я Кузьме на пальцах.

Он чуть приоткрыл главный вентиль. Пар сипнул в цилиндры.

ЧУХ…

Пауза. Баржа качнулась, скрипнув уключинами.

ЧУХ…

Колеса сделали оборот. Лопасти вошли в воду мягко, почти беззвучно. Мы медленно, как огромная черная рептилия, отползли от берега и растворились в тумане.

Мир исчез.

Осталась только серая пелена вокруг, влажные доски палубы под ногами и ритмичное, глухое сердцебиение машины где-то внизу.

Видимость – метров двадцать, не больше. Я стоял в рубке, вцепившись в поручень, и до боли в глазах всматривался в муть перед носом. Навигация в таких условиях – это рулетка. Одно неверное движение руля – и мы вылетим на мель, сядем брюхом на песок, и тогда нас расстреляют как в тире.

Спасало знание реки. Я изучил лоцию (точнее, то, что мне нарисовали местные рыбаки на бересте) до дыр.

– Левее держи, – шептал я Анфиму, стоявшему рядом с побелевшим лицом. – Тут коса должна быть подводная. Слушай воду. Если зашумит перекат – крути право на борт, не жди команды.

– Слушаю, Мирон, – сипел рулевой. – Только кроме сердца своего ничего не слышу. Грохочет, зараза, громче машины.

Мы шли так минут двадцать. Время растянулось в бесконечную резину. Каждая секунда ожидания удара о дно или окрика дозорного выматывала больше, чем день работы с кувалдой. Люди на палубе сидели, вжавшись в доски, укрывшись щитами, боясь дышать.

По моим расчетам, мы подходили к «горлу» Долгого Плеса.

Здесь река сужалась, зажатая каменистыми грядами. Течение ускорялось. Именно здесь они и поставили заслон.

– Запах, – вдруг сказал Никифор, лежавший на крыше рубки впередсмотрящим. – Дымком тянет. Не нашим.

Я принюхался. В сыром, холодном воздухе действительно витал слабый, едва уловимый запах горящей смолы. Факелы.

– Близко, – констатировал я, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику. – Кузьма! Готовность номер один. Руку на сифон. Как гаркну – открывай на полную. Плевать на котлы.

– Готов, – донеслось глухое из трюма.

Вдруг туман перед нами дрогнул.

Сначала появилось неясное, размытое пятно света. Желтое, мутное, как больной глаз. Оно висело в воздухе метрах в трех над водой.

Факел на мачте.

А потом проступили очертания.

Они стояли треугольником, перекрывая фарватер.

Два тяжелых грузовых струга, переоборудованных в плавучие крепости, были пришвартованы у самых берегов, упираясь бортами в грунт. Их палубы были закрыты дощатыми щитами, из-за которых торчали головы лучников. А между ними, ровно посередине реки, стоял третий корабль.

Флагман. Более высокий, с боевой башней на корме.

И между ними, провисая черной змеей над черной водой, тянулась Цепь.

Я видел её звенья – толстые, кованые, каждое с кулак размером. Это была не просто цепь, это было произведение кузнечного искусства, созданное, чтобы останавливать торговые караваны. Она уходила в воду, но её вес держали специальные поплавки – пустые бочки.

Мы вышли из тумана метрах в ста пятидесяти от них.

– Тревога!!! – истошный вопль дозорного на центральном струге разорвал тишину. – Ладья по курсу! Без паруса!

В то же мгновение на палубах врага началось движение. Замелькали тени, зазвучали команды, зазвенело оружие. Они нас увидели.

Скрываться больше не было смысла. Пришло время грубой силы.

– ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД! – заорал я в трубу, срывая голос. – СИФОН! ДАВАЙ ОГОНЬ, КУЗЬМА! ЖГИ ВСЁ!

Внизу, в чреве баржи, разверзся ад.

Кузьма рванул рычаг сифона на себя до упора. Струя отработанного пара с диким воем устремилась в дымоход. Тяга подпрыгнула мгновенно. Пламя в топке, получив кислородный удар, взревело, меняя цвет с красного на ослепительно-белый.

Давление скакнуло, срывая предохранительный клин. Клапан заверещал, выпуская излишки пара.

Баржа вздрогнула, как будто её пнули под зад гигантским сапогом.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм машины стал бешеным. Колеса, до этого работавшие вполсилы, вгрызлись в воду, поднимая за кормой вал пены высотой в человеческий рост. Из трубы, пробивая туман, вырвался столб черного дыма пополам с искрами.

– Анфим! – орал я, перекрывая рев машины и свист пара. – Курс на центрального! Бей в стык борта и кормы! Там самое слабое место!

– Вижу! – орал рулевой, наваливаясь на румпель всем телом.

Расстояние сокращалось пугающе быстро. Сто метров. Восемьдесят.

Я видел, как на палубе вражеского струга началась паника. Они не понимали, что происходит. На них неслась гора черного дерева, окутанная облаками пара и дыма, извергающая огонь, гремящая железом. Это было зрелище не для слабонервных. Это был техногенный кошмар, ворвавшийся в их уютное средневековье.

– Стреляют! – крикнул Никифор и скатился с крыши рубки на палубу, закрывая голову руками.

Дзинь! Дзинь! Тук!

Стрелы застучали по обшивке. Одна, с горящей паклей на конце, ударилась о железную оковку рубки и отскочила, шипя, в воду. Вторая вонзилась в мачту в сантиметре от моей головы.

– Всем укрыться! – скомандовал я, пригибаясь за бруствер из мешков с песком. – Щиты!

Мои люди на палубе подняли щиты, обитые мокрым войлоком. Стрелы стучали по ним дождем.

Но они не могли остановить пятнадцать тонн инерции.

Пятьдесят метров.

Я видел лицо командира наемников. Рыжий, бородатый варяг в блестящем панцире. Он стоял на кормовой башне и орал что-то своим людям, указывая на якорный канат. Он понял! Он понял, что надо делать!

– Рубят якорь! – крикнул я. – Хотят уйти с курса!

Если они успеют обрубить канат, течение снесет их, и мы промахнемся. Ударим в пустоту, а цепь останется целой, просто провиснет, а потом поймает нас за корму и развернет.

– Поздно, – прошептал я, глядя на воду, бурлящую под нашим форштевнем. – Поздно, рыжий. Физика против тебя.

Даже если они перерубят канат прямо сейчас, струг не успеет набрать скорость. Он слишком тяжелый.

– ГУДОК! – скомандовал я. – ГЛУШИ ИХ!

Кузьма дернул цепочку.

ТУУУУУУУУУУУУУ!

Рев парового гудка накрыл реку. Это был звук судного дня. Лучник на вражеской палубе от неожиданности выронил лук. Рыжий командир схватился за уши.

А потом мы ударили.

Это было не похоже на кино. Не было взрыва, разлетающихся во все стороны людей.

Был ХРУСТ.

Глухой, тошнотворный, вибрирующий хруст ломаемых костей корабля.

Наш окованный нос вошел в борт варяжского струга чуть позади миделя (середины). Ударил под острым углом, как колун.

Я почувствовал удар ногами. Меня швырнуло вперед, на штурвал, выбив воздух из легких. Баржа содрогнулась всем корпусом, заскрипела всеми своими шпангоутами, но выдержала. Силовой треугольник сработал.

Вражеский борт лопнул. Доски обшивки толщиной в три пальца разлетелись в щепки. Мы вспороли их судно, как консервную банку.

Инерция тащила нас вперед. Мы вдвигались внутрь вражеского корабля, ломая переборки, скамьи гребцов, настил палубы.

Струг накренился. Его мачта, потеряв опору, рухнула с треском, переломившись о наш борт, опутав нас такелажем.

Крики раненых, треск дерева, рев нашей машины (колеса продолжали вращаться, толкая нас в эту кашу, перемалывая обломки) – все слилось в какофонию хаоса.

Мы прошли сквозь них.

Почти.

Струг, разломанный надвое, начал тонуть, уходя под воду кормой. Но он сделал свое дело. Он погасил нашу скорость.

И тут сыграла Цепь.

Она крепилась к корме тонущего струга и к двум береговым кораблям.

Когда мы проломили центр, цепь провисла, а потом, когда мы потащили обломки дальше, она натянулась.

Она поймала нас.

ДЗЫНЬ!

Звук натянутого металла перекрыл все.

Цепь скользнула по нашему наклонному форштевню вверх, зацепилась за специальный выступ-клык, который мы приварили именно для этого, и натянулась струной.

Нас дернуло назад.

Резко, жестко, как собаку на поводке.

Скорость упала почти до нуля. Баржа встала, дрожа от напряжения. Колеса молотили воду, вспенивая её, но мы не двигались.

Цепь держала.

– Застряли! – заорал Анфим, глядя на берег, с которого по нам усилился обстрел.

Ситуация стала критической. Мы стояли посреди реки, сцепившись с тонущим стругом, пойманные стальной удавкой. Идеальная мишень.

С боковых кораблей врага, которые остались целы, летели не только стрелы, но и камни из пращей.

– А-а-а! – закричал кто-то из моих людей на баке. Гаврила-плотник упал, сжимая пробитое плечо.

– Щиты! Закрыть бойцов! – орал Серапион, прикрывая собой раненого.

– Кузьма! – я схватил трубу. – Давление⁈

– Падает! – голос механика был на грани истерики. – Обороты не тянет! Нагрузка дикая! Вал сейчас скрутит! Пар уходит быстрее, чем котлы дают!

Я понимал, что происходит. Машина работала на упор. Колеса пытались провернуться в стоячей воде, встречая чудовищное сопротивление. Если мы просто будем давить прямо – мы сожжем котел или сломаем машину, но цепь не порвем. Вектор силы направлен прямо, на разрыв, а цепь рассчитана на тонны нагрузки.

Нужна хитрость. Нужен рычаг.

Мне нужно было создать динамический рывок. Или изменить вектор.

Я посмотрел на реку. Течение здесь было сильным, быстрым. Оно било нам в нос.

Если я подставлю борт…

Это было безумием. Подставить борт течению, будучи привязанным за нос – это верный способ перевернуться. Оверкиль.

Но это создаст чудовищную боковую нагрузку на цепь. Плюс тяга машины. Плюс масса самой баржи.

– Лево руля! – заорал я, принимая самое рискованное решение в своей жизни. – Перекладывай! Резко!

– Перевернемся, Мирон! – Анфим смотрел на меня как на умалишенного.

– Делай, мать твою! Или сдохнем здесь!

Я сам навалился на румпель, помогая ему. Мы вывернули лопасть руля до упора.

Поток воды от колес, ударившись о руль, начал разворачивать корму вправо. Нос, удерживаемый цепью, остался на месте.