Текст книги "Водный барон. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лобачев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20

Мы возвращались в Малый Яр не как беглецы, а как хозяева положения. Но это было страшное хозяйствование.

Дождь, смывавший кровь в Волчьем распадке, прекратился, сменившись колючим ветром. Небо очистилось, и на нем высыпали звезды – холодные, равнодушные, похожие на рассыпанную соль на черном бархате.

Мы шли молча.

Адреналин, который держал меня на ногах во время взрыва и расстрела, схлынул, оставив после себя тупую, свинцовую усталость. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, сожженная спина горела так, словно меня снова приложили к паровой трубе. Но это была та боль, с которой можно жить. Боль сделанного дела.

В центре нашей процессии двигалась волокуша. Игнат и двое охотников тащили её по раскисшей грязи. Теперь там лежал не только черный сундук с бумагами, которые стоили дороже золота. Рядом с ним, подпрыгивая на кочках, лежал тяжелый, промокший холщовый мешок.

В нем была голова наместника Авинова.

Сзади, спотыкаясь и охая, плелись трое пленных гвардейцев. Их руки были связаны за спиной, оружие отобрано, а с голов сбита спесь. Они видели, как их непобедимый командир, хозяин края, умер от одного щелчка пальцев «инженера». В их глазах, расширенных от ужаса, я читал не страх плена. Я читал суеверный кошмар. Для них я больше не был бунтовщиком. Я был демоном.

В лагере не спали.

Дозорные на вышке увидели нас еще на подходе. Рог протрубил сигнал, и тяжелые ворота распахнулись мгновенно.

Люди высыпали навстречу с факелами, с вилами, с топорами. Женщины прижимали к себе детей, старики крестились.

Они ждали беды. Они ждали, что из леса выйдут каратели Авинова, чтобы жечь и убивать.

Но вышли мы.

Когда свет факелов выхватил наши фигуры – грязные, в крови, но живые, в дорогих плащах, снятых с убитых врагов, – по толпе прошел единый вздох. Он был похож на шум ветра в соснах.

– Живы… – прошелестело в рядах. – Вернулись…

– Авинов где? – крикнул кто-то из темноты, голос был ломким, напряженным. – Где супостат?

Серапион вышел вперед.

Он выглядел как древний вождь. Медвежья шкура на плечах, меч на поясе, лицо в копоти. Он шагнул к волокуше, развязал горловину мешка и рывком, за слипшиеся от крови волосы, поднял голову наместника вверх.

В неверном свете огня искаженное лицо Авинова – с оскаленным ртом, с пустыми, остекленевшими глазами – казалось маской из преисподней.

– Смотрите! – рыкнул десятник, и его голос перекрыл гул толпы. – Вот ваш страх! Нет больше наместника! Нет больше хозяина! Есть только падаль!

Толпа ахнула, отшатнулась, как от удара.

Секунда тишины.

А потом люди взорвались. Это было не ликование. Это был дикий, первобытный крик освобождения. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то падал на колени и бил кулаками землю. Напряжение, в котором они жили месяцами, ожидая смерти каждый день, лопнуло.

– Собаке собачья смерть! – кричал кузнец, размахивая молотом.

– Слава Инженеру! Слава защитникам!

Я прошел сквозь этот людской коридор, не глядя по сторонам. Мне казалось, что если я остановлюсь, то упаду и больше не встану.

– Прошка! – позвал я, не оборачиваясь.

Бывший шпион, а ныне моя тень, материализовался рядом мгновенно. Он дрожал. Он видел взрыв в овраге своими глазами, и теперь боялся меня больше, чем смерти.

– Здесь я, инженер! Чего изволите?

– Пленных накормить. Раны перевязать. Водки им дать, если попросят.

– Водки? Этим иродам?

– Да. Развяжите им языки. Пусть сидят у костра и рассказывают всем, что видели. Пусть каждый в лагере – от мальчишки до старухи – услышит, как «Небесный огонь» разорвал железо в клочья.

Я остановился и посмотрел на Прошку тяжелым взглядом.

– Слухи – это наше оружие, Прохор. К утру легенда должна быть готова. А через час приведи их ко мне в землянку. Буду выписывать им вольную.

Я зашел к себе.

В землянке было тепло и тихо. Запах родного дома – сухие травы, деготь и дым – немного успокоил расшатанные нервы.

Я рухнул на лавку.

Егорка, который вошел следом, бросился помогать мне. Он стягивал с меня мокрый, тяжелый от грязи тулуп, стараясь не задеть больное плечо.

– Осторожнее… – прошипел я, когда ткань рубахи потянула присохшую повязку.

– Терпи, Мирон, терпи… Сейчас отмочим…

Он поливал бинты теплой водой из ковша. Вода стекала на пол розовыми ручейками.

– Спина – мясо, – прошептал парень, закусив губу. – Тебе лежать надо неделю. Не вставать.

– Лежать будем на том свете, – я скрипнул зубами, пережидая волну боли. – Сейчас нужна логистика. Давай чистую рубаху. И зови Серапиона.

– Мирон…

– Зови! Времени нет. Пока гарнизон в крепости не очухался, мы должны сделать следующий ход.

Когда десятник вошел, я уже сидел за столом. На столе была разложена карта, прижатая по углам огарками свечей и тем самым пистолетом, который поставил точку в жизни Авинова.

Серапион выглядел возбужденным, но собранным.

– Народ гуляет, Мирон. Бочки выкатили. Праздник.

– Пусть гуляют. Им нужно выпустить пар. А нам нужно думать.

Я постучал пальцем по карте, указывая на точку в тридцати верстах от нас. Крепость.

– Слушай задачу. Мы выиграли бой, но война не закончена. Мы обезглавили змею, но тело еще живо.

– Ты про гарнизон? – нахмурился Серапион.

– Да. В крепости осталось около трехсот человек. Наемники, стража, челядь. Без Авинова они – стадо. Но стадо опасное.

– Там Бутурлин, – напомнил десятник. – Заместитель Авинова. Лютый мужик. Солдат до мозга костей. Он не побежит.

– Вот именно. Солдат без приказа – это бомба замедленного действия. Если он решит отомстить за командира – он соберет всех, кто есть, и придет сюда жечь. У нас нет сил против трехсот бойцов в поле. Стены наши – гнилые.

– И что делать?

– Мы должны ударить первыми. Но не мечом. Информацией.

Я достал чистый лист дорогой бумаги (из запасов Авинова) и перо.

– Мы отправляем обоз в Столицу. К Великому Князю. Сегодня же. Ночью.

Серапион удивленно поднял брови.

– Ночью? В распутицу? Снег пошел, дороги развезет к утру. Кони встанут.

– Значит, пойдем на санях, где можно. Где нельзя – волоком. Но мы должны опередить слухи.

Я начал писать. Рука дрожала, но я заставлял себя выводить буквы ровно.

«Великому Князю… Сим доносим, что наместник Авинов уличен в измене и сговоре с Литвой… При попытке бегства и уничтожения улик был ликвидирован силами верных престолу людей Малого Яра… Доказательства и голову изменника прилагаем…»

Я закончил, посыпал лист песком.

– Егорка, – я поднял глаза на парня.

Он стоял у печки, грея руки. Услышав свое имя, вздрогнул.

– Ты поедешь.

В землянке повисла тишина.

– Я? – переспросил он тихо.

– Ты. Ты грамотный. Ты знаешь всё дело от начала до конца. Ты был на барже. Ты видел взрыв в овраге. Ты знаешь содержание писем лучше меня.

– Но я… я мальчишка. Князь меня слушать не станет.

– Станет. Когда ты положишь ему на стол голову Авинова и карту рудников, он будет слушать тебя как пророка.

Я посмотрел на Серапиона.

– Я не могу ехать. Я сдохну в дороге через день. Ты нужен здесь, держать оборону, если Бутурлин дернется. Остается Егор. Он – мой голос.

Серапион почесал бороду, глядя на парня.

– Справишься, малец? Дорога дальняя. Лихие люди, волки…

– Справлюсь, – голос Егорки дрогнул, но тут же окреп. Он выпрямился. – Я не подведу, Мирон.

– Я знаю.

Я повернулся к десятнику.

– Дашь ему двух лучших следопытов. Самых выносливых коней. Золото из сундука наемников – берите всё, что есть. Не жалейте. Меняйте лошадей на каждой станции, платите втройне, подкупайте стражу, но летите как ветер. Этот сундук должен лечь на стол Князя раньше, чем весть о «бунте» дойдет до Столицы.

– Сделаю. Сани снарядим. Через час будут готовы.

– Егор, – я встал и подошел к парню. Положил здоровую руку ему на плечо. – В этом сундуке не просто голова. В нем – жизнь всех нас. Если ты не доедешь – нас вырежут весной как мятежников.

– Я доеду, – сказал он твердо. В его глазах я увидел взрослого мужчину. – Или сдохну, но сундук доставлю.

Через час в землянку ввели пленных.

Трое наемников выглядели жалко. Их накормили, но еда не шла им в горло. Они сидели у костра, слушая рассказы наших охотников о том, как «Инженер призвал молнию», и тряслись от ужаса.

Я сидел за столом, в полумраке. На столе лежал пистолет.

– Жить хотите? – спросил я тихо.

Они упали на колени.

– Хотим, барин… Инженер… Не губите… Мы подневольные…

– Встаньте. Я вас не казню.

Они замерли, не веря своим ушам.

– Я вас отпускаю. Вы пойдете в крепость. Прямо сейчас.

– В крепость? К Бутурлину?

– Да. Вы станете моими вестниками.

Я встал и подошел к ним. Свет лучины плясал на моем лице, делая его (я надеялся) зловещим.

– Вы передадите воеводе мои слова. Слово в слово.

– Всё скажем… Всё передадим…

– Скажете ему: Авинов мертв. Его убил Небесный Огонь. Инженер Мирон не желает лишней крови. Пусть Бутурлин сидит в крепости и носа не кажет.

Я сделал паузу.

– Скажите ему: у меня в лесу спрятаны «громовые трубы». Если хоть один его солдат переступит границу леса с оружием в руках – я сожгу крепость. Дистанционно. Не выходя из лагеря. Я обрушу стены ему на голову.

Я взял со стола горсть черного пороха (остатки из мешочка) и бросил в огонь печки.

ВСПЫШКА!

Пламя выбросило клуб дыма прямо в лица наемникам. Они шарахнулись, закрываясь руками, один заскулил.

– Поняли силу? – спросил я.

– Поняли! Господи, поняли! Ты колдун!

– Я инженер. А теперь – пошли вон. Бегом. Чтобы к рассвету вы были у ворот крепости и орали так, чтобы каждый солдат слышал.

Они вылетели из землянки, как ошпаренные коты. Я слышал, как они бегут к воротам, спотыкаясь в темноте.

Серапион, стоявший у входа, усмехнулся.

– Ну ты и актер, Мирон. «Громовые трубы»… Нет у нас больше труб.

– Они этого не знают, – я устало потер лицо. – Страх, Серапион, имеет глаза великие. К утру вся крепость будет знать, что в Малом Яре сидит дьявол, который ест порох и плюется огнем. Бутурлин не решится напасть. Он будет сидеть за стенами и дрожать, ожидая удара с неба. Мы выиграли время.

– Егор уехал, – сказал десятник через час, входя обратно. – Проводил я их до опушки. Снег пошел сильный, следы заметет. Кони добрые, сытые. К утру верст тридцать сделают.

– Дай Бог…

Я почувствовал, как силы окончательно покидают меня. Ноги подкосились, и я тяжело осел на лавку.

– Мирон? Ты чего?

– Кузьма… – прохрипел я. – Что с Кузьмой?

Серапион помрачнел. Он отвел глаза.

– Плох он, инженер.

– Что значит «плох»?

– Жар у него. Бредит. Бабка Агафья говорит – «антонов огонь». Нога почернела. Воняет сладко, гнилью. Не жилец он.

Сердце пропустило удар.

Антонов огонь. Гангрена.

Я вскочил, забыв про боль в спине.

– Веди. Быстро.

В бане, которую мы превратили в лазарет, было душно и влажно.

Кузьма лежал на полке. Он был без сознания, метался, сбрасывая шкуры.

Запах.

Тот самый сладковатый, тошнотворный запах разложения, который ни с чем не спутать. Запах смерти.

Я подошел к нему. Откинул простыню с ноги.

Господи…

Правая голень механика распухла до размеров бревна. Кожа была натянута, блестела, стала фиолетово-багровой. А ниже, у щиколотки, где был основной ожог и ушиб (видимо, полученный при взрыве котла или падении), расползалось черное маслянистое пятно.

Я потрогал кожу выше колена. Горячая.

Потрогал стопу. Ледяная.

Кровообращения нет. Ткани мертвы. Яд распада поступает в кровь, убивая почки и сердце.

Если не отрезать – он умрет к утру.

– Игнат! – крикнул я так, что бабка Агафья, дремавшая в углу, перекрестилась. – Игнат, сюда!

Кузнец влетел в баню через минуту.

– Что? Помер?

– Нет. Живой. Ногу надо резать.

Игнат побледнел. Его, могучего мужика, который мог гнуть подковы, затрясло.

– Ты что, Мирон? Как резать? По живому? Он же умрет от боли. Сердце не выдержит.

– Он умрет от гнили, если не отрежем! Сейчас же! Счет на часы!

– Я не смогу… Я людей не режу… Я железо кую…

– Сможешь! – я схватил его за грудки здоровой рукой. – Ты мне друг или кто? Ты хочешь его похоронить завтра?

Игнат сглотнул. В глазах его стояли слезы.

– Не хочу…

– Тогда слушай меня. Ты кузнец. Кость – это тот же материал. Тащи ножовку. Самую мелкую, по металлу. Прокипяти её в котле полчаса. Нож самый острый – туда же. Топор – в огонь, раскалить докрасна.

– Зачем топор?

– Прижигать. Сосуды закрыть. Шить нам нечем и некогда.

– Господи помилуй…

– Неси самогон. Первач. Весь, что есть.

Следующий час стал самым страшным в моей жизни. Страшнее засады. Страшнее взрыва. Страшнее всего, что я видел на войне.

Мы превратили баню в операционную преисподней.

Мы влили в Кузьму кружку первача. Он глотал рефлекторно, давясь. Потом еще одну. Он обмяк, его дыхание стало тяжелым, хриплым.

Мы привязали его к полку сыромятными ремнями. Руки, здоровую ногу, грудь.

– Держи больную ногу, – скомандовал я Игнату. – Держи так, чтобы не дернулась, даже если он небо расколет криком.

Я помыл руки в кипятке. Протер их спиртом.

Взял нож.

«Я не хирург. Я не врач. Я инженер. Я чиню механизм. Это просто сломанная деталь. Её нужно удалить, чтобы спасти машину».

Я твердил это как мантру, пытаясь унять дрожь в руках.

Я сделал первый надрез. Выше колена, там, где ткань была еще живой.

Кровь брызнула темной струей.

Кузьма, несмотря на самогон, выгнулся дугой. Из его горла вырвался вой. Глухой, страшный, животный вой.

– Держи!!! – орал я на Игната, которого рвало от вида мяса, но он держал, вцепившись мертвой хваткой.

Я резал мышцы. Слой за слоем.

Найти артерию. Пережать пальцами. Боже, как скользко. Кровь везде. На моих руках, на лице, на полу.

– Пилу!

Игнат подал ножовку.

Я уперся пилой в кость.

Вжик. Вжик.

Звук стали о кость… Этот звук я не забуду никогда. Он будет сниться мне до конца дней.

Кузьма перестал кричать. Он потерял сознание от болевого шока. Слава Богу.

Кость поддалась.

Нога – черная, тяжелая, мертвая часть моего друга – упала в таз с глухим стуком.

– Топор!

Игнат вытащил из печки раскаленный добела топор.

– Давай! Прямо на срез!

Шипение. Клубы вонючего белого дыма. Запах паленого человеческого мяса заполнил баню, перебивая запах гнили.

Кровь остановилась. Черная корка запечатала сосуды.

– Всё… – выдохнул я, роняя топор на пол.

Я сполз по стене.

Меня трясло так, что зубы стучали, как кастаньеты. Я посмотрел на свои руки. Они были красными по локоть.

– Умер? – шепотом спросил Игнат. Он был белый как мел.

Я подполз к Кузьме. Приложил ухо к груди.

Тишина.

Нет.

Тук.

Пауза. Длинная, бесконечная пауза.

Тук.

Сердце билось. Слабо, с перебоями, как остывающий, изношенный мотор. Но билось.

– Живой, – прохрипел я. Слезы потекли по моему грязному лицу, смешиваясь с кровью. – Живой, сукин сын. Живой.

Мы перевязали культю чистыми тряпками. Укрыли его шкурами.

Бабка Агафья, которая всё это время молилась в углу, подошла, перекрестила его.

– Силен мужик. Двужильный. Выкарабкается.

Я вышел из бани на улицу.

Рассвет.

Солнце вставало над лесом. Яркое, морозное, равнодушное солнце. Снег искрился миллионами алмазов.

Я упал на колени прямо в сугроб.

Я зачерпывал снег пригоршнями и мыл руки. Я тер их, пытаясь смыть кровь, которая, казалось, въелась в кожу.

«Ты сделал это, Мирон. Ты убил врага. Ты спас друга. Ты отправил гонца».

Я поднял голову к небу.

Холодный воздух обжег легкие.

– Мы еще повоюем, – прошептал я. – Мы еще построим новый пароход. Лучше прежнего.

Я встал.

Меня шатало, но я стоял.

Впереди была зима. Долгая, трудная зима.

Но страха больше не было.

Мы прошли через ад и вернулись.

Теперь нас ничем не испугать.

Глава 21

Зима в этих краях наступала не как время года, а как приговор.

Сначала небо опустилось на верхушки деревьев, став серым и плотным, как грязный войлок. Потом ударили морозы – такие, что птицы падали на лету, превращаясь в ледяные камни. А потом лег снег.

Он завалил Малый Яр по самые крыши. Мы прорывали траншеи от землянки к землянке, словно кроты. Мир сузился до пятна света от лучины и тепла печки.

Для меня эта зима стала испытанием на прочность. Не физическую – раны на спине затягивались, оставляя уродливые рубцы, рука начала действовать. Испытание было ментальным.

Мы жили в режиме «отложенной смерти».

Каждый день я просыпался с мыслью: «Доехал ли Егорка?».

Если он погиб в лесу, если его перехватили люди Бутурлина, если волки… То весной, как сойдет снег, за нами придет не помощь, а каратели Князя. Нас объявят бунтовщиками, убившими наместника, и повесят на стенах нашей же крепости.

Эта неизвестность разъедала душу сильнее кислоты.

Но я не имел права показывать страх. Для людей я был Инженером, «Колдуном», человеком, который убил Авинова громом. Я был их гарантией завтрашнего дня.

Поэтому я ходил с прямой спиной, проверял посты, считал запасы и делал вид, что всё идет по плану.

Логистика надежды – самая сложная наука.

Но труднее всего было с Кузьмой.

Он выжил. Его могучий организм, закаленный работой в кузнице и у топки, справился с заражением. Культя зажила, затянулась розовой, тонкой кожей.

Но умерла его душа.

Он лежал в своей избе (мы перенесли его из бани в теплый дом) и смотрел в стену. Он не разговаривал. Ел только тогда, когда бабка Агафья насильно впихивала в него ложку.

Он стал «овощем».

– Не хочет он жить, Мирон, – шептал мне Игнат, выходя на крыльцо перекурить. – Тоскует. Говорит: «Зачем мне небо коптить? Я теперь полчеловека».

– Это пройдет, – говорил я, хотя сам не верил. – Это шок. Фантомные боли.

– Какие боли?

– Боли в душе, Игнат. Ему кажется, что нога болит, которой нет. И душа болит.

Однажды вечером я пришел к нему.

В избе пахло травами и тоской. Кузьма лежал на лавке, укрытый овчинным тулупом. Его борода отросла, спуталась. Глаза были пустыми, как окна заброшенного дома.

Я сел рядом. Развернул на столе большой лист плотной бумаги.

– Смотри, – сказал я.

Кузьма не пошевелился.

– Я сказал, смотри! – рявкнул я так, что он вздрогнул.

Я ткнул пальцем в чертеж.

Это был не просто рисунок. Это была инженерная схема.

– Знаешь, что это?

Кузьма скосил глаза.

– Деревяшка… – прохрипел он. – Костыль для убогого.

– Дурак ты, Кузьма. И слепой.

Я начал водить пальцем по линиям.

– Это не костыль. Это протез. Шарнирный механизм. Смотри сюда. Вот здесь – гильза из кожи и стальных полос, она обхватывает бедро. Жесткая фиксация. Вот здесь – коленный узел.

– Узел? – в его голосе проскользнул слабый интерес.

– Да. Простой шарнир на болте, с ограничителем. Когда стоишь – он блокируется, нога прямая, жесткая. Можно опираться всем весом. Когда идешь – дергаешь за тросик (вот он, к поясу идет), замок открывается, нога сгибается.

Я рисовал углем прямо по столу, объясняя кинематику.

– А внизу – не просто палка. Там пружина. Рессора. Я видел такие в старых каретах у Авинова. Мы возьмем лист рессорной стали, загнем его дугой. Ты будешь не ковылять, Кузьма. Ты будешь пружинить.

Механик приподнялся на локте. Его взгляд, до этого мутный, начал проясняться. Он увидел знакомый язык. Язык механики.

– Рессора… – пробормотал он. – Лопнет же.

– Не лопнет, если закалить в масле. Игнат сделает. А стопу сделаем широкую, с шипами, чтобы по льду не скользить. Зимняя резина, брат.

Я посмотрел ему в глаза.

– Ты мне нужен, Кузьма. Мне не нужен калека на печи. Мне нужен главный механик. Весной мы будем строить новый двигатель.

– Двигатель? – он сел. Одеяло сползло. – Паровой?

– Нет. Водяной. Турбину. Которая будет давать не только вращение, но и… силу. Мне нужны твои руки. И твоя голова.

Он молчал минуту. Смотрел на чертеж. Потом на свою культю. Потом снова на чертеж.

– Шарнир надо смазывать, – буркнул он наконец. – Иначе заскрипит и заклинит. Сало нужно.

Я выдохнул.

– Будет тебе сало.

– И гильзу… Кожа натрет. Надо войлоком подбить.

– Подбьем.

– Дай карандаш, – потребовал он.

Я протянул ему уголек.

Кузьма дрожащей рукой провел линию, исправляя мой узел крепления.

– Тут штифт слабый. Срежет. Надо скобу ставить. Двойную.

Он вернулся.

Инженер победил калеку. Сопротивление материалов было преодолено.

Пока мы воевали с депрессией внутри лагеря, снаружи шла другая война. Война слухов.

Серапион докладывал:

– Тихо в крепости. Слишком тихо.

Мы не знали, что там происходит. Бутурлин закрыл ворота. Наемники сидели за стенами.

Но в январе, в лютый мороз, к нашим воротам вышел человек.

Один. Пешком. Закутанный в рванье.

Дозорные хотели пристрелить его, но он поднял руки.

Это был один из тех троих, кого я отпустил. Тот самый, которому я показывал «вспышку» в печке.

Его привели ко мне. Он трясся от холода и страха.

Я налил ему горячего сбитня.

– Ну, рассказывай. Как там воевода?

Наемник пил, стуча зубами о край кружки.

– Пьет воевода. По-черному пьет. Как услышал про Небесный огонь, как узнал, что Авинов без головы остался – заперся в донжоне и неделю не выходил.

– А солдаты?

– Разбегаются, барин. Ночью, через стены прыгают. Страшно им. Говорят, ты демонов вызываешь. Говорят, у тебя в лесу «железные драконы» стоят, которые огнем плюются.

Я усмехнулся. Моя «черная метка» сработала лучше, чем полк солдат.

– Много убежало?

– Треть ушла. Кто в леса, кто домой подался. Бутурлин велел ловить и вешать, да кто ловить будет? Те, кого посылают, сами не возвращаются.

– А почему ты пришел?

Наемник опустил голову.

– Жрать нечего, инженер. Припасы в крепости кончаются. Бутурлин для себя бережет, а нам – гнилую крупу. А у вас, говорят, сытно. И… говорят, ты справедливый.

Я посмотрел на Серапиона. Десятник кивнул.

– Что с ним делать, Мирон?

– Пусть остается. Лишний меч не помешает. Но смотри за ним. Если дернется – в прорубь.

– Понял.

– Иди, – сказал я наемнику. – Скажи в бараке, что Инженер принимает перебежчиков. Но только без крови на руках.

Это был перелом.

Мы выиграли информационную войну. Крепость, неприступная твердыня, гнила изнутри, разъедаемая страхом и голодом, пока мы сидели в тепле и чертили протезы.

Февраль принес метели.

Такие, что света белого не видно было. Снег заметал дома по трубы. Мы жили как в подводной лодке.

В один из таких вечеров мы с Игнатом делали ногу.

Кузница работала. Горн гудел.

Кузьма сидел на высоком табурете, командуя процессом.

– Левее гни! Левее! Угол не тот! – орал он, перекрикивая молот. – Ты мне ногу делаешь или кочергу?

Игнат потел, ругался, но делал.

Мы выковали каркас из стальных полос. Сделали шарнир – грубый, скрипучий, но надежный, как танковый трак. Рессору взяли от трофейной телеги, закалили в масле.

Когда всё собрали, получилось устройство, похожее на ногу терминатора в стиле стимпанк. Железо, кожа, заклепки. Тяжелое, страшное, но функциональное.

– Примеряй, – сказал я.

Кузьма надел гильзу на культю. Затянул ремни. Поморщился.

– Жмет.

– Притрется. Вставай.

Он оперся на плечо Игната. Встал.

Железная нога звякнула о пол. Рессора спружинила.

Кузьма качнулся, поймал равновесие.

Отпустил плечо кузнеца.

Стоит.

Он сделал шаг. Железо скрипнуло, лязгнуло. Он перенес вес. Рессора сработала, подбросив его чуть вверх.

Второй шаг. Третий.

Он прошел по кузнице, хромая, гремя железом, как рыцарь в латах.

Дошел до верстака. Оперся.

Повернулся к нам.

По его щеке, заросшей бородой, текла слеза.

– Ходит… – прошептал он. – Ходит, зараза!

– Я же говорил, – улыбнулся я. – Киборг.

– Тяжелая, – пожаловался он, но в голосе звенело счастье. – Как пудовая гиря.

– Зато пинок будет – смертельный, – хохотнул Игнат. – Врага сразу напополам перешибешь.

В тот вечер Кузьма впервые за три месяца выпил с нами не с горя, а за победу.

– За науку! – провозгласил он, поднимая кружку. – За твою физику, Мирон!

Мы чокнулись.

Я смотрел на них – грязных, уставших, но живых – и понимал: вот она, моя победа. Не голова Авинова в мешке. А этот железный скрип шагов моего друга.

Март пришел с капелью.

Снег осел, почернел. Лед на реке потемнел, набух водой.

Напряжение в лагере росло.

Срок.

Прошло три месяца. Егорка должен был вернуться. Или не вернуться.

Если он не приедет до ледохода – значит, всё пропало. Значит, Князь не поверил. Или посланники погибли.

Я часами стоял на стене, глядя на дорогу, которая черной змеей вытаивала из-под снега.

Пусто.

Только вороны кружили над лесом.

Бутурлин в крепости тоже зашевелился. Снег сошел – значит, можно воевать. Перебежчики говорили, что воевода протрезвел, собрал остатки верных людей, человек сто еще оставалось, и готовит вылазку. Он понимал: или он уничтожит нас сейчас, или весной придут княжеские войска и спросят с него за всё.

Мы готовились к последнему бою.

Пороха у нас не было. Смолы почти не осталось.

Мы точили колья. Мы укрепляли ворота.

Кузьма, ковыляя на своей железной ноге, наладил производство самострелов – больших стационарных арбалетов, которые били железными болтами на триста шагов.

– Если полезут – встретим, – мрачно говорил он, натягивая тетиву из воловьих жил. – Живыми не дамся.

День Х настал в середине марта.

Лед на реке треснул ночью, с пушечным грохотом. Пошла вода.

А утром дозорный закричал:

– Идут!

Я взлетел на стену.

Со стороны крепости, по раскисшему полю, шла серая колонна.

Бутурлин решился.

Он вел всё, что у него осталось. Сотня пеших, два десятка конных.

Они шли умирать, но забрать нас с собой. Им некуда было деваться.

– Всем на стены! – заорал Серапион. – Баб и детей в лес, тайными тропами! Мужики – к бою!

Я стоял, сжимая пистолет. В нем был последний заряд. Один выстрел.

Я оставлю его для себя. В плен я не пойду.

Колонна врага приближалась. Они шли молча, обреченно.

Пятьсот метров. Триста.

Кузьма навел свой самострел.

– Ждем… – шептал он. – Пусть ближе подойдут…

Двести метров.

И тут я услышал звук.

Низкий, вибрирующий гул. С другой стороны. Со стороны леса.

Я обернулся.

Из леса, на тракт, выезжали всадники.

Много всадников.

Их кони были свежими. Их броня сияла на весеннем солнце.

Над ними развевались знамена.

Красные знамена с золотым зверем.

– Кто это? – крикнул Игнат. – Еще враги?

Я прищурился.

Впереди отряда, на маленькой мохнатой лошадке, ехал человек в тулупе нараспашку. Он махал шапкой.

– Наши!!! – заорал я так, что сорвал голос. – Наши!!!

Это был Егорка. А за ним шла княжеская дружина. Бутурлин увидел их. Он остановил свою жалкую армию. Он понял всё мгновенно. Это был конец. Шах и мат. Он не стал драться. Он не стал бежать. Он просто слез с коня, снял шлем и бросил его в грязь. Потом сел на землю и опустил голову. Его солдаты побросали оружие. Я сполз по стене вниз. Ноги не держали. Я сел прямо в грязь, прислонившись спиной к бревнам частокола. Я смотрел в небо. Оно было синим, бездонным, весенним. По щекам текли слезы, но я не вытирал их.

– Доехал… – шептал я. – Доехал, чертенок…

Ворота открылись. В лагерь влетел Егорка. Он соскочил с коня, подбежал ко мне. Он повзрослел за эти три месяца. У него пробивались усы. Взгляд стал жестким. Но когда он увидел меня, он снова стал мальчишкой.

– Мирон! – он обнял меня. – Живой!

– Живой, – я похлопал его по спине. – Мы все живы.

Следом въехал важный боярин в соболях, окруженный дружинниками. Воевода Князя. Он посмотрел на нас, на наши убогие укрепления, на грязных, худых, но не сломленных людей.

– Кто здесь главный? – спросил он зычно.

Я встал. С трудом, опираясь на плечо Егорки.

– Я. Инженер Мирон.

Воевода кивнул.

– Князь получил твой «подарок». Голова знатная. Бумаги – еще знатнее.

Он достал свиток.

– Именем Великого Князя! Бунт Авинова подавлен. Изменники будут казнены. Малый Яр объявляется Государевой слободой.

Толпа взревела.

А воевода наклонился ко мне.

– А тебя, инженер, Князь в Столицу зовет. Хочет посмотреть на человека, который громом управляет.

Я посмотрел на Кузьму, который стоял рядом на своей железной ноге. На Игната. На Серапиона.

– Я поеду, – сказал я. – Но позже. Сначала надо здесь порядок навести. И новый корабль построить.

– Какой корабль? – удивился воевода.

– Тот, который довезет нас до Столицы без дорог. Пароход.

Воевода покрутил пальцем у виска, но промолчал. Он видел глаза моих людей. И он понимал: эти люди могут построить всё, что угодно. Зима кончилась. Лед тронулся. Река, освобожденная от плена, несла свои воды к морю.

И мы были свободны.