Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

                                             

– Осторожней! – крикнул Гольдман.

Кричал он с пня, сверху, не отпуская при этом кепку. Матвей перехватил ружьё за ствол, будто собирался им отмахиваться, и задрав голову спросил:

– Док, а он вас не съест?

– Вы безумец, Михаил, – сухо произнёс Сенклер. Телефон он так и держал в руке.

Ладонь подо мной не шевелилась. Я сидел, а напротив, в складках травы, на меня с прежним вниманием щурились маленькие глаза, без всякого желания что-нибудь со мной сделать. Я знал этот взгляд. Так на меня смотрят пациенты, которым уже плохо, но ещё не больно.

– Матвей, ружьё совсем уберите, – велел я. – Разрядите и положите к сумке. Он никого не ест. Это самое доброе существо на свете, я других таких не знаю, и я вам сейчас объясню, почему.

Матвей посмотрел на Сенклера. Сенклер кивнул, не отводя от меня глаз, и Матвей переломил ружьё, вынул патроны и отнёс его к сумке. Я устроился поудобнее, подобрав под себя ноги, и начал.

– Это эфирный великан. В той литературе, что мне попадалась, его называют коповником, от копны. Ростом с двухэтажный дом, если встанет на задние лапы, весом под четыре тонны. Класс ферал, Ядро четвёртого-пятого уровня, стихия земляная. Выглядит, как вы сами видите, как стог сена, которому приделали руки. Под этой травой и мхом костяк, вот здесь, – я постучал костяшками по сгибу пальца, где под сеном лежало твёрдое. – В груди Ядро, и оно настолько тёплое, что в мороз над ним стоит пар. Летом у него на плечах цветёт иван-чай, вот он, отцвёл уже. К осени в подмышках идут опята, вот они, у него под мышкой, я их отсюда вижу.

Гольдман вытянул шею, разглядел опята и хмыкнул.

– Морда широкая, глаза маленькие, видит плохо, – продолжал я. – Он поднёс меня к лицу, чтобы разглядеть. Но размер тут ерунда. Он смертельно боится кого-нибудь раздавить, вот что в нём главное.

– Кто боится? – не понял Матвей.

– Он. Перед каждым шагом он кладёт ладонь на землю и ощупывает место, куда собирается наступить. Так он проходит триста метров за час. Если под ладонью что-то живое, он садится и ждёт, пока оно уйдёт само. Может так ждать сутки. Вы видели, как он опустил и убрал вторую руку к медведю? Ему медведь мешал. Он его не тронул, потому что тронуть для него страшнее, чем сидеть.

Все посмотрели на вторую руку. Она лежала на траве в двух метрах от медведя, ладонью вниз, и с кипрея на ней сыпался пух.

– Откуда вы это знаете? – спросил Сенклер.

Ответить на вопрос я не мог. Одного такого я видел, в прошлой жизни, в лесхозе, куда меня вызвали к лосям, а показали холм. Тому было лет двести, и он умирал. Тогда, лет через двадцать после этого дня, коповник в базе браслета уже стоял, с картинкой и с описанием, в лесхозах их знали и берегли. Что случилось с тем холмом, я хорошо помнил, он погас за зиму, а вокруг него лес сошёл на нет за два года, птицы первыми, за ними всё остальное. Спасти его тогда никто не пробовал, потому что никто не знал, с чего начинать.

– Читал, – я пожал плечами. – И видел одного. Давно.

– Где? – Сенклер не отступал.

– В лесхозе. Ричард, это неважно. Важно, что я знаю, кто он и как устроен. Такие заводятся в некоторых лесах, после того как там появляются аномальные звери. Все ваши петы, фералы и фамильяры, это аномальные звери, с них всё началось, и где их много, там иногда вырастает вот это. Природа его до конца не изучена, но кое-что известно.

– Что? – произнёс Сенклер.

– Он держит на себе лес, буквально. В этой траве у него на спине и на боках норы полёвок и ежей, в кипрее гнёзда, под мышками, кроме опят, грибница, через неё он кормится, как мы дышим через кожу. Ест он то, что лес роняет ему на спину, лист и хвою, а пьёт снизу, для этого он и ложится над водой. Ключи, Матвей, тут всё-таки есть, только греют не они. Он на них лёг, чтобы пить. Зверьё в нём зимует, как в стогу, и от их тепла и возни он держит Ядро ровным, а птицы чистят ему траву от паразитов. Он защищает зверей от напастей, а сам живёт зверями. Он и есть сам лес, Ричард. Всё, что у вас тут четыре месяца дохло, дохло не рядом с ним. Оно дохло из-за него.

Сенклер молчал. Матвей смотрел на холм, приоткрыв рот.

– Он болен, – я похлопал ладонью по травяному пальцу. – Три месяца он лежал и не шевелился, вы сами это видели, только не знали, на что смотрите. Живое из него ушло. Я не знаю, что было первым, болезнь или пустота, но сейчас у него внутри пусто, и Ядру не за что держаться. Оно гаснет. А гаснущее Ядро с пятого уровня, хватается за ближнего. Оно тянет энергию из соседних Ядер. Начинает с птиц, они мелкие и садятся прямо на него. Дальше зайцы, лисы, косуля, и все они, заметьте, ложились рядом, потому что тепло, и тут же их выпивало. Следом мангуст, а это уже деревня, последний двор у ельника. И медведь. Медведь шёл греться и лёг бы ему под бок, и его бы выпило к утру, как косулю. Вот ваша эпидемия. Ни одного микроба.

Я помолчал, потому что горло пересохло, воды у меня с собой не было. Конечно, после потери одного холма лес просто так не вымирает, но пока этой информации им хватит.

– Ядро гаснет, следом гаснут Ядра всего леса. Если он потухнет, Ричард, у вас за ручьём через два года будет мёртвый лес. Не такой, как сейчас, а совсем. Я это видел.

Сенклер убрал телефон в карман. За пять минут он пошевелился впервые.

– Михаил Алексеевич, – сказал Гольдман. – Вы так и не сказали, на чём я сижу. Я догадываюсь, но хочу услышать это от врача.

– На спине, – отозвался я. – Между лопаток, где я вчера сидел с котлетами. Пень врос ему в спину, он с ним лет тридцать. Слезайте, Давид Маркович. Аккуратно, по склону, с той стороны, где ельник, там он положе. За кипрей держитесь, он выдержит.

Гольдман встал с пня, огляделся, выбирая, куда ступить, и пошёл вниз, придерживая кепку одной рукой и хватаясь за кипрей другой. Пень поехал с ним на полметра. Гольдман остановился, посмотрел на пень, сказал ему что-то вроде «ну-ну» и пошёл дальше, уже не оглядываясь, он спустился на траву без единого падения. Внизу он отряхнул полы куртки и посмотрел на меня, и по его лицу было видно, что он уже прикидывает, как будет рассказывать об этом за столом.

Я положил ладонь на травяной палец рядом с собой и легонько толкнул вниз.

Ладонь поплыла к земле.

Внизу я спрыгнул на дёрн, ноги подо мной подогнулись, я сел на траву раньше, чем собирался. Отдача от медведя никуда не делась, я просто забыл про неё на ладони. Я остался сидеть, привалившись плечом к травяному пальцу, толщиной с бревно, и положил на него ладонь.

Ночью я упирался в ничто. Сейчас я не торопился. Я держал руку на тёплом сене и ждал, и через полминуты, когда я уже решил, что упрусь в то же самое, дошло.

«…устал…»

Одно слово, тяжёлое и медленное. Я ждал дальше. Матвей за спиной переступил, Сенклер сказал ему что-то вполголоса, и Матвей затих. Прошла ещё минута.

«…лечь…»

И через минуту:

«…спать…»

Вот почему ночью я ничего не слышал. Медведь говорил мне четыре слова за минуту, мангуст сыпал ими без счёта, а этот ронял одно слово в минуту, и слушать его надо было так, как слушают через толстую стену, прижав ухо и не дыша. Я прижал ладонь плотнее.

– Спать нельзя, – произнёс я вслух и толкнул в ладонь то же самое, спокойно, без нажима. – Тебя надо осмотреть. Понимаешь? Осмотреть.

Ответа не было долго. Потом:

«…ты…»

Слово было вопросом, я это понял по тому, как оно повисло.

– Я врач, – сказал я. – Я лечу зверей, которым плохо. Тебе плохо. Ты давно лежишь, ты пустой, у тебя гаснет вот здесь, – я приложил вторую ладонь к собственной груди, хотя видеть этого он не мог. – Я пришёл тебя лечить. Для этого мне нужно тебя посмотреть. Потрогать. Взять с тебя кусочки. Больно не будет.

Я говорил зверю, а слушали их трое человек у меня за спиной, я это понимал, но не мог остановиться. Тому холму в лесхозе никто ничего не объяснял, и он погас, не узнав, что его вообще заметили.

Ответа минуты две не было. Гольдман за спиной кашлянул. Я не оборачивался.

«…ложусь… ты… смотри…»

И ещё, с большим промежутком, так тихо, что я не был уверен, слышал ли:

«…сил нет…»

– Хорошо, – я кивнул, хотя кивка он не видел. – Ложись. Я посмотрю сам.

Я снял ладонь с пальца и отполз от руки на пять шагов, на всякий случай.

– Отойдите все к сумке, – велел я через плечо. – Он сейчас ляжет.

Ложился он долго.

Первой поднялась та рука, на которой я сидел. Она повисла в метре над землёй рядом с прежним местом и легла не сразу, пальцы разошлись и пошли по траве, ощупывая её, и только когда под ними не оказалось ничего живого, рука опустилась и вдавилась в дёрн. Вторую, ту, что лежала у медведя, он тоже отвёл дальше, на три метра, там ощупал и положил. Потом он сел ниже. Кипрей на плечах закачался, с него посыпался пух и полетел на нас.

– Ого, – выдохнул Матвей.

Сенклер сказал своё слово, то же, что кричал, когда я лез в лаз. Гольдман снял кепку и произнёс, глядя на это снизу вверх:

– Я, знаете ли, считал, что видел всё. Скажем так, я ошибался.

Голову он опустил последней, к ельнику, к первым ёлкам. Она легла на землю щекой, и повернулась ко мне, глаза в складках закрылись не сразу. Земля осела. Дёрн на спине пополз, сомкнулся, кипрей встал, и через минуту перед нами стоял тёплый холм, тот самый, на котором мы ели котлеты, только теперь пень на вершине стоял криво, а со стороны ельника из дёрна торчала голова размером с телегу, с закрытыми глазами, и на морде у неё лежал сухой лист.

Я встал и подошёл.

Браслет я навёл на голову, в упор. Окно развернулось над запястьем, помигало и дало красную рамку.

[ОШИБКА БАЗЫ ДАННЫХ: ВИД НЕ ОПОЗНАН – Класс: – – Ядро: Уровень – – Эфир: земля – Состояние: —]

Статов не было, уровня тоже, зато стихию браслет всё-таки поймал, для этого ему хватило одного тепла. Пульс Ядра он взял не сразу, восемь ударов в минуту. У мангуста было сорок два, у медведя ночью, в самом плохом состоянии, тридцать. Восемь, и на каждом третьем-четвёртом ударе провал, я видел его на кривой, длинный, как будто Ядро забывало ударить и вспоминало.

– Это плохо? – спросил Матвей. Он подошёл и встал у меня за плечом, глядя на окно.

– Для мангуста это была бы смерть. Для него не знаю, у него нет нормы. Но провалы везде одинаковые.

Я убрал браслет и стал делать то, что умел без него.

Под мышку я залез рукой по локоть. Там было тепло, суше, чем снаружи, и мох там был другой, короткий, рыжеватый, а под ним шла белая грибница. Я вытащил её на пальцах. Опята росли из неё.

Дыхание я считал по тому, с каким промежутком выходил воздух из его отверстий, похожих на носовые, раз в четыре минуты, ровно, глубоко. Лёгких у него нет, но Ядро циркулирует и должно держать температуру. Глаз он открыл, когда я тронул веко, и закрыл, когда отпустил.

На нажим у основания головы отозвался, вяло отвёл голову на сантиметр. Трава на спине была сухая, мёртвая, в горсти ломалась, и только на боках, ближе к земле, ещё держалась зелёная. На затылке, под ёлкой, где не сохло, я нашёл прель, там мох слежался в тёмный войлок, и пахло от него погребом.

Пакеты для образцов я доставал по одному. Я взял соскоб сухой травы со спины и соскоб мха из-под мышки, потом отломил кусок грибницы, а один опёнок положил отдельно, целиком, с ножкой.

Земля из-под ладони, там, где он её только что вдавил, пошла в пятый пакет, войлок с затылка в шестой, горсть сухого мха с плеча в седьмой. Каждый пакет я подписывал маркером, тем самым, который Феликс в воскресенье обнюхал на предмет спирта, и складывал в наружный карман сумки. Пакетов в наборе было десять, три я оставил про запас.

Я взял в пробирку воду. Она сочилась из-под головы, между дёрном и землёй, там был ключ, и коповник лежал над ним ртом. Пока я ползал по нему, я слушал. Живого в траве не было. Птица не поднялась, когда я лез в кипрей, и мышь не шарахнулась из-под руки. На боку я нашёл одну старую нору, с гладким входом, и сунул в неё пальцы, там было пусто и сухо, стенки крошились. Хозяин ушёл давно, ещё летом. Всё, что должно было в нём жить, из него ушло, и он лежал пустой.

– Зимой тут всегда шевелится, – тихо проговорил Матвей у меня над ухом. – Мыши, птицы. Стог живой, отец говорил. Идёшь мимо, а он шуршит. А с осени тихо. Я думал, замёрзли.

– Не замёрзли. Ушли. – Я вылез из кипрея и отряхнул руки. – Они первыми почуяли, что он гаснет. У них на это нюх лучше моего браслета.

Сенклер стоял у сумки, рядом с ружьём, и смотрел на голову в дёрне. Потом он посмотрел на медведя, потом на меня.

– Что с ним делать, – произнёс он.

– С ним потом, – ответил я. – Ричард, у меня нет на него сил, и стабилизатора. Я весь стабилизатор влил в медведя, а силы ушли туда же. Медведь в первую очередь. Его надо снять с этого холма, пока он не проснулся и не лёг обратно греться.

Из-за ручья, с той стороны брёвен, донёсся мотор, и голоса.

– Пришли, – Матвей обернулся на звук. – К брёвнам пришли.

Они перешли через брёвна гуськом, шестеро, в одинаковых оранжевых жилетах поверх ватников, и первые двое несли верёвку и свёрнутый брезент, а за ними шли четверо с жердями. За ручьём, у дороги, стоял пикап, а за пикапом что-то низкое и широкое на гусеницах, с площадкой вместо кузова. Первый из шестерых, седой, с обветренным лицом, шёл, глядя под ноги, и поднял голову только на покосе.

Он увидел голову в дёрне и остановился. Остальные пятеро уткнулись в его спину и тоже остановились.

– Ричард, – седой не повышал голоса. – Это что?

– Это лес, – отрезал Сенклер. – Работайте.

Седой посмотрел на голову ещё раз, снял шапку, надел обратно и пошёл к медведю. Пятеро пошли за ним, и никто из них больше не смотрел на холм, только один, самый молодой, оглядывался через каждые три шага, пока седой не сказал ему что-то короткое.

Дальше командовал я.

– Брезент стелем вдоль него, с той стороны, где спина. Не за лапы. Никто не берёт его за лапы, у него плечо вывернется, и вы его убьёте. Катетер сниму сам, отойдите от передней. Голову держит один, вот вы, обеими руками под челюсть, и не отпускаете. Переворачиваем на счёт три, все разом, за шкуру на загривке и на крупе. Кто дёрнет раньше, тот пойдёт нести его один.

Катетер я вынул, пережал вену пальцем и держал, пока не перестало сочиться. Ядро под ладонью билось ровно, провал на двадцатом ударе остался, но не углубился. Он спал крепко, отдача от стабилизатора и сон вместе, и это было единственное, что играло нам на руку, в бодром состоянии эти полтонны никто бы никуда не понёс.

На счёт три его перевалили на брезент. Он ухнул всей тушей так, что брезент натянулся, и удержали его только потому, что седой вовремя сказал «держи». Во сне медведь шевельнул задней лапой, будто отпихивал кого-то, и затих.

Несли ввосьмером, с Матвеем и Сенклером, и Сенклер взялся за угол брезента, не дожидаясь, чтобы его попросили, он нёс наравне, и никто из его людей на это не оглянулся. Я шёл рядом с головой и через каждые двадцать шагов клал ладонь на грудь. Гольдман шёл позади всех, заложив руки за спину, и нёс мою сумку.

У брёвен седой посмотрел на воду и покачал головой.

– По брёвнам не пройдём, – он покачал головой ещё раз. – С такой ношей соскользнём. Вброд надо, ниже, где песок.

Вброд было по колено, вода была ледяная, узнал я это первым, идя впереди и проверяя дно ногой. Медведя пронесли над водой, не замочив, только край брезента черпнул, на том берегу его положили на площадку гусеничной машины, боком, головой к кабине. Двое остались с ним на площадке, седой сел за рычаги.

Матвей стоял у воды и смотрел назад, через ручей, на холм и голову у ельника.

– Док, – он кивнул туда же. – А с этим что?

Глава 13

– Ничего. Пусть спит. К нему не подходить, огня рядом не жечь, собак не пускать. Косить, копать, брать пробы, ходить на нём с чемоданами, всё это тоже нельзя. Пусть лежит.

– Он же встанет, – Матвей не отводил глаз от холма.

– Не встанет. Если встанет, Матвей, вы первый об этом узнаете, он вам первым делом ощупает ботинок.

Матвей подумал и кивнул, кажется, всерьёз.

Гольдман догнал меня у пикапа, когда я стягивал мокрые штанины к ботинкам, чтобы не хлюпало. Он наклонился ко мне, понизив голос:

– Михаил Алексеевич, я правильно понял, что Ричард теперь должен вам лес? Весь, целиком, с ручьём?

– Ричард должен мне вездеход и обед, – ответил я. – Вездеход он выдал. Обеда, по-моему, не будет.

– Обед я вам гарантирую, – Гольдман выпрямился. – В крайнем случае, в машине. У Семёна корзина, там половина ещё оставалась.

Ехали медленно, потому что гусеничная машина быстрее не умела. Я ехал на площадке, сидя на корточках у медвежьей головы, а пикап с остальными полз сзади. Дорога шла по краю покоса, а дальше лесом, вдоль ручья. Коптильня Сенклера мелькнула за баней, Гольдман повернул к ней голову и что-то сказал Сенклеру.

Улица в Бродах была одна, на ней стояли все, кто остался в деревне, человек десять, у своих калиток, и смотрели на машину с медведем. Злата стояла на крыльце последнего дома, с мангустом на руках, и здоровый и наглый мангуст вытянул шею и посмотрел на медведя, как на конкурента.

– К дому не сворачивать, – крикнул я седому, когда он сбавил ход у калитки Сенклера. – Прямо. В райцентр, в пет-пункт. Сорок минут. Ричард, вы туда позвоните?

Сенклер уже вышел из пикапа с телефоном в руке. Разговор был короткий, он назвал заведующего по имени-отчеству, произнёс «медведь» и «через час», а закончил словами «как для своего» и убрал телефон.

– Примут, – сообщил он. – Я спросил, стабилизатор у них есть. Заведующий сказал, что справится.

– Не сомневаюсь, – согласился я.

Я и правда не сомневался. Медведь был стабилизирован, Ядро держало, дальше требовалась капельница и терпение, а это умеет любой фамтех с дипломом. Но заведующий, обязанный Сенклеру, был для меня человеком без лица, а медведь был моим пациентом, которого я грел сорок минут своим теплом, и отдавать его туда без бумаги я не собирался. Я достал из внутреннего кармана блокнот, ручку и, положив его на капот пикапа, написал.

Стабилизатор Ядра, доза по расчёту на пятый уровень, полтонны. Капельница трое суток, пакеты менять по часам, не по опустошении. Покой, тепло, не будить. Пульс Ядра контролировать каждый час, при провале длиннее секунды звонить мне. Кормить только тогда, когда встанет сам. Не встанет за трое суток, звонить мне. Номер. Подпись, Покровский.

Лист я сложил вдвое, сунул в пакет для образцов, и отдал седому.

– Заведующему в руки, – сказал я. – Не на стол, в руки. Пусть прочтёт при вас.

Седой убрал пакет в нагрудный карман под жилетом, застегнул клапан и тронул рычаги. Машина поползла по улице, мимо калиток и людей. Медведь на площадке ехал головой к кабине, боком, укрытый брезентом до самой морды, двое рядом с ним держали брезент, чтобы не сдуло. Злата на крыльце перекрестила его вслед. Мангуст проводил его взглядом до поворота.

– В дом, – бросил Сенклер.

В той комнате, где утром была каша, стоял тот же стол, и на нём ничего не было. Сенклер сел на своё место, спиной к окну, Гольдман на своё, а я на то, где сидел за завтраком. Гольдман посмотрел на пустой стол, потом на хозяина, и по тому, как он сложил руки, я понял, что это будет отмечено и припомнено.

– Итак, – я положил руки на стол. – Коповник.

Мокрые штаны липли к ногам, и я поставил ботинки ближе к печи, она ещё держала утреннее тепло.

– Если его не вылечить, он погаснет. Не завтра, у него сильное Ядро, но погаснет. Вместе с ним умрёт всё живое за ручьём, а следом лес, потому что он без зверья стоит года два, потом его съедает короед и валит ветер. Это я тоже видел. Дальше это пойдёт через дорогу, в бор, потому что зверьё из бора будет ходить сюда на тепло, пока оно есть, и не возвращаться. Ричард, это уже не мор в одной деревне. Это катастрофа на весь район, и допустить её нельзя.

Сенклер слушал, глядя на скатерть, и не перебивал. Когда я закончил, он поднял голову.

– Оставайтесь, – произнёс он. – Дом ваш. Люди, сколько скажете. Аппаратуру привезу любую, назовите. Лаборатория из райцентра переедет сюда, если надо, вместе с заведующим.

– Всё не так просто, – ответил я.

– Что не просто? – спросил он.

– Ричард, я взял с него семь проб. Их надо отдать в лабораторию, мою, в городе, и там их надо вырастить, посмотреть, что в них живёт и чего в них нет. Это не сутки. Это неделя, а с посевом две. Пока нет анализов, я не знаю, чем его лечить, а лечить наугад зверя с Ядром выше пятого уровня и весом в четыре тонны я не буду, стабилизатор уйдёт на него вёдрами, и толку не будет. Кроме него у меня есть клиника, в ней десять клеток и шесть человек, они меня два дня не видели.

– Вы не можете уехать, – произнёс Сенклер.

Он сказал это без нажима, но руки со скатерти убрал.

– Да что вы сразу паникуете, – я отмахнулся. – Я скажу, что делать, и вы будете это делать. За две недели он не погаснет, я это вижу по пульсу. Он гаснет медленно.

Гольдман усмехнулся, откинувшись на стуле.

– В этом весь Покровский, – произнёс он. – Пришёл, нашёл, назвал, а лечить будет по расписанию.

Я на это внимания не обратил. Мне было не до Гольдмана.

– Ричард, – я посмотрел на Сенклера. – Вы на всё готовы?

– Конечно, – он ответил сразу. – Это моя земля. Мне здесь не нужна катастрофа. Всё, что нужно, я сделаю.

– Вот и хорошо. Тогда слушайте сюда.

Я загнул палец.

– Лес оцепить. На какую площадь, скажу, когда придут пробы из моей лаборатории, до этого ничего не трогать. Пока не пришли, деревенских петов в лес за ручей не пускать, ни одного, мангуста Златы в первую очередь, он знает туда дорогу. Собак охотничьих не пускать. Скот, если есть, тоже. У вас в деревне карантин, объявите его сегодня, и пусть Матвей ходит по дворам и проверяет. Второе. К коповнику никого. Косить, копать и жечь нельзя, не брать с него мох. Пробы с него уже взяли, хватит. Третье. Людей и денег не жалеть, это будет долго и дорого, и я скажу, сколько, когда буду знать. Пока готовьтесь.

Сенклер встал, взял с полки блокнот, тот, куда он записывал мне заказ для райцентра, и сел писать. Писал он быстро, я видел, как строчки ложатся одна под другой.

– Дальше, – сказал я. – Сам я буду приезжать сюда два раза в неделю, в какой день первый раз, скажу завтра по телефону. Проверять его, проверять деревню, привозить, что нужно. Сидеть при нём каждый день смысла нет, он спит, и ему от меня ничего не надо. Лечение начнётся, когда будут анализы. Не раньше.

– Два раза, – повторил Сенклер, записывая. – Встречу сам.

Гольдман смотрел на нас и молчал, что с ним бывало редко, и я не знал, чего в этом молчании больше, любопытства или расчёта. Про обед он тоже не говорил, и это уже было похоже на принцип.

– Я хочу вернуться в город сегодня, – я встал. – Есть возражения?

Возражений не было. Гольдман сообщил, что тоже едет, у него в городе дела, а сюда он вернётся вместе со мной, если Михаил Алексеевич не против компании. Сенклер закрыл блокнот и предложил пообедать перед дорогой, глядя при этом мимо меня, на Гольдмана, и Гольдман благосклонно наклонил голову. Я отказался. Дорога занимала три часа, в клинику я попадал к пяти, и семь пакетов проб надо было отдать Петровичу сегодня, а не завтра. Обед в это не помещался.

Собрались быстро. Сумку с набором я застегнул сам, переложив пакеты с пробами в отдельный карман, чтобы не помялись. Конверт с эфирограммой мангуста лежал в куртке, на месте. Гольдман принёс из дома свой саквояж и корзину, в которой, судя по тяжести, оставалась не половина.

У машины Семён забрал у меня сумку и уложил в багажник. Корзину он поставил в салон, в ноги.

Сенклер вышел проводить. В дверях он остановился и посмотрел на меня.

– Позвоните, – произнёс он. – Я буду ждать.

Больше он ничего не добавил. Матвей стоял у калитки, без ружья, и, когда машина тронулась, снял шапку и держал её в руке, пока мы не свернули.

Мы выехали из Бродов, не пообедав, в начале второго, и последнее, что я видел, это ельник за последним двором, а за ельником вершину холма, и на вершине пень, стоявший криво.

Как только мы выехали на шоссе, Гольдман открыл корзину. В ней лежал хлеб, завёрнутый в полотенце, копчёное в бумаге и Любины огурцы в банке, штук шесть на дне. Я ел хлеб с копчёным, Гольдман смотрел на это с одобрением. Тело требовало вернуть то, что я отдал медведю, и я ему возвращал, сколько влезало.

– Вы сделали огромное дело, Михаил Алексеевич, – произнёс Гольдман, когда я дошёл до огурцов. – Я вам говорил, что результат того будет стоить, помните? Так вот, я ошибся в меньшую сторону. Ричард теперь ваш. Скажем так, с потрохами.

– Он мне должен вездеход, – напомнил я с полным ртом.

– Он вам должен лес, голубчик, и он это знает, он же не дурак. А если вы ему ещё и родовую деревню целиком спасёте, с этим вашим стогом, то к нему можно будет заваливаться в спальню без приглашения и ложиться в обуви на кровать. Он и слова не скажет. Верно?

– Да ну, – я дожевал огурец.

– Да-да. Пока вы там по лесам ходили, я про него многое узнал, и теперь мы с ним, можно сказать, друзья. Он мне вчера показал коптильню, вы это знаете. Но еще он показал гостевой дом, и тетрадь, куда он пишет, кому сколько платит, а этого он, я уверен, никому не показывал. Человек не показывает тетрадь тому, кого собирается завтра выгнать.

Я посмотрел на него. Он сидел, сложив руки на саквояже, и улыбался в окно.

– Вы же этого и добивались, – заметил я.

– Естественно. Я этого и не скрывал, Михаил Алексеевич, я вам в субботу в холле всё сказал. С такими, как Ричард, надо действовать с напором, они только таких и любят и только так понимают. Вежливых по имени он не помнит. Я вежливым не был, и он меня запомнил. Так что он мне поможет в одном деле.

– В каком? – спросил я.

– В одном, – Гольдман наклонил голову. – Вам это пока знать незачем.

– Мне и потом незачем, – я закрыл банку. – Давид Маркович, мне нет дела до ваших дел. У меня свои, и их семь пакетов.

Он принял это без обиды.

Я достал телефон. Связь в Бродах ловилась через раз, на шоссе телефон поймал сеть и должен был выдать всё, что накопилось. Он выдал прогноз погоды. Звонков не было, сообщений тоже, ни одного. За два дня из клиники мне ничего не написали, это мне понравилось меньше, чем если бы написали. Люба в обычный день пишет мне про запись на завтра, а в необычный пишет тем более. Молчание означало, что она решила меня не дёргать, а решала она так только тогда, когда дёргать было уже поздно.

Я убрал телефон и на минуту закрыл глаза.

Проснулся я оттого, что машина стояла. За окном был Садовый проезд, знакомый забор с вывеской и дверь клиники. Было ещё светло, до вечера оставалось часа два.

– Приехали, – Семён обернулся. – Двенадцатый дом.

В приёмную я вошёл с сумкой на плече, и первое, что я увидел, была Люба. Она стояла за стойкой и говорила с клиентом, женщиной в плаще, с кошачьей переноской на коленях, при виде меня округлила глаза так, что я это увидел через всю приёмную. Фразу она при этом договорила до конца, уже не глядя на клиентку. Рядом с ней стояла Смолина, с поджатыми губами, и тоже что-то объясняла женщине, а на меня посмотрела и отвернулась к окну.

Из-за двери приёмной выглянул Денисов. Он увидел меня, открыл было рот и нырнул обратно так, будто за дверью его ждал пациент.

Из коридора, из другого крыла, вышла Ксюша с тряпкой в руках. Она увидела меня, ойкнула и отступила в коридор, где и осталась стоять, не решаясь двинуться.

В моей клинике висела чёрная туча. Я видел её с порога.

– Добрый вечер, – объявил я. – Я вернулся. Любовь Степановна, продолжайте, я на минуту.

Люба кивнула, не сводя с меня глаз, и продолжила с женщиной про кота. Я прошёл через приёмную к коридору, мимо Ксюши, которая прижалась к стене и сказала «здравствуйте, Михаил Алексеевич» тряпке, и первым делом свернул в лабораторию.

Петрович сидел за столом, над штативом, и на меня не оглянулся. Я выложил перед ним семь пакетов и пробирку с водой, по одному, он читал подписи, пока я выкладывал.

– Это из Бродов, – я показал на подписи. – С коповника, есть такой зверь. Посев с грибницы и с войлока ставьте сегодня, остальное в холодильник, разбор завтра. Грибницу не морозьте, она живая, ей плюс четыре.

Петрович взял пакет с грибницей, посмотрел на него против лампы, положил отдельно и кивнул. Больше он ничего не спросил. Я вышел.

До ординаторской я не дошёл. Из стационара выглянул Саня.

Из всех, кого я видел за последние две минуты, он один выглядел как обычно, и это меня насторожило сильнее, чем Любины глаза.

– Мих, – позвал он. – Зайди. Сам посмотришь.

В стационаре горел верхний свет. Клетки были на местах, ласка в своей спала, а посреди прохода, на полу, стояла переноска, та самая, в которой Смолина возила Паскаля, с открытой дверцей. Паскаль сидел в ней, в глубине, цвета пластика. На жерди у окна сидел Феликс. Голова у него была опущена так низко, как я не видел у него никогда, он смотрел в пол. В своём углу, на подстилке, лежала Нюша и тоже смотрела в пол, уши у неё висели.

Все трое молчали.

– Вот, – Саня встал рядом со мной и показал на них рукой. – Полюбуйся. Трое. Диверсионная группа нашего пет-пункта.

– Что такое? – я поставил сумку у двери.

– Ох, Мих, – Саня потёр затылок. – Тут такое. Тут за два дня такое, что я даже не знаю, с какого конца.

– Мы действовали во благо, – объявил Феликс, не поднимая головы.

Он проскрипел это в пол.

– Ага, во благо, – Саня хмыкнул. – Таких дел наворотили, что Смолина красная ходит. Во благо они.

– Я не участвовала, – прошептала Нюша с подстилки. – Я фиксировала. Михаил Алексеевич, я только фиксировала.

– Я под натиском, – донеслось из переноски. – Я ж говорил. Я всем говорил.

Я стоял и смотрел на них, и в голове у меня, вместо диагноза, вертелась одна мысль, совершенно не врачебная, я уехал в понедельник в шесть утра. Прошло меньше двух суток.

Дверь за спиной распахнулась так, что стукнула о косяк.

– Михаил Алексеевич! – Смолина влетела в стационар, и лицо у неё было того цвета, о котором говорил Саня. – Я не могу работать в таких условиях! Это просто возмутительно! За мной следят в моей собственной квартире, а мне говорят, что я не уполномочена знать, кто это устроил!

– Екатерина Андреевна, – начал я.

– Да это я не могу работать в таких условиях! – Денисов влетел следом. – Меня обвинили чёрт-те в чём! При всех! Сова! Меня!

Оба встали посреди стационара, друг против друга, Саня отступил к клеткам, освобождая им место.

– Вас никто не обвинял, вас назвали, – отрезала Смолина, повернувшись к нему.

– Назвали виноватым! Это и есть обвинение! – Денисов развёл руками.

– А что вы хотели, Кирилл, если он на вас показал? – Смолина не отступила. – Чтобы я делала вид, что не видела?

– Да я хамелеона в глаза не видел до понедельника!