Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

После планёрки день пошёл так, как я и расписал его в журнале, с той разницей, что пункты в журнале стояли в столбик, а в жизни они наползали друг на друга. В девять пришла первая запись, йорк с расчёсанным ухом, в четверть десятого вторая, хозяйка с двумя крысами в одной переноске и с вопросом, почему одна толстеет, а вторая нет.

Я взвесил обеих, посмотрел зубы у худой и прописал ей отдельную миску. Хозяйка рассчитывала на диагноз, получила совет и ушла недовольная. Третьей была кошка с абсцессом на лапе, и с ней я провозился до половины одиннадцатого.

Пухлежуй за это время освоил клинику. Ночью он проверил ординаторскую и диван, утром выбрал место у стула Любови Степановны, под столом, и оттуда доставал языком всех, кто подходил к стойке.

Йорка он облизал вместе с ухом, крыс не достал, хозяйка держала переноску на весу, кошку он облизать не успел, она оказалась быстрее. Люба терпела его под столом и вела учёт вслух.

– Утреннее кормление в восемь, по регламенту, миска номер два, – говорила она, глядя в тетрадь. – Дополнительное не положено. Шо ты мне тут ноги лижешь, я тебе не завтрак. Михаил Алексеевич, он у меня уже второй раз тапок пробует.

– Тапок не еда, Любовь Степановна, – я вышел из кабинета, вытирая руки. – Он это знает. Он проверяет границы.

– Та я ему проверю границы, – она подвинула ноги под стул и записала в тетрадь что-то ещё. – Ото ж зверь. Ксюша, забери у него мой тапок, он его под себя подгрёб.

Ксюша полезла под стол и, задев головой столешницу, уронила с неё стопку карточек, вылезла она обратно с тапком и с Пухлежуем, державшимся за тапок зубами. Ксюша держала зверя, Люба держала тетрадь, а карточки собирал я. Мне досталась половина карточек в правильном порядке и половина в обратном.

Саня появился в приёмной в перерыве между кошкой и следующей записью, с пакетом из аптеки, и сразу стал докладывать.

– Мих, – начал он, поставив пакет на стойку. – Я соседке позвонил, тёте Гале, чтобы она под дверью послушала. Говорит, тихо. Говорит, ни звука. Мих, а это хорошо или плохо, что тихо? Может, он там лежит и ждёт? Ты говорил, он тапки съест, а там тихо, тапки так тихо не едят.

– Лежит и ждёт, – согласился я, – ему сказали лежать, он лежит. Это боевой пёс, Саня, у него команда «ждать» стоит выше еды. До тапок он дойдёт к обеду, когда поймёт, что ты не идёшь. Плохо будет, если завоет, а он в яме молчал.

– Дверь целая, я спросил, тётя Галя сказала, – Саня помолчал. – Можно я в обед сбегаю? Полчаса. Туда и обратно, я на маршрутке, быстро. Просто посмотрю и назад.

Полчаса в обед означали час, маршрутка в обед ходит так, как ей хочется, а Саня не умеет «просто посмотреть». Я это знал, он тоже, мы оба сделали вид, что речь про полчаса.

– Иди, – разрешил я. – Полчаса. И вот ещё что, Шестаков. Сегодня ночью дежуришь ты.

– Я? – Саня выпрямился. – А Смолина?

– Смолина отдежурила ночь, сегодня она спит дома, и я не хочу это обсуждать. Ты дежуришь с Пухлежуем и с Феликсом, у тебя тут будет, с кем разговаривать. Кувалду покормишь вечером, вернёшься к десяти, ляжешь на диван. Феликс тебе расскажет, где что лежит, он с ночи всё выучил, – в шутку сказал я.

– Я и так знаю, где что лежит, – Саня насупился, забирая пакет. – Я тут дольше Феликса живу. И дежурил уже не раз. Ладно. Дежурю. Кувалда без меня ночь один, это ничего? У него вторая ночь всего.

– Он боевой пёс, – повторил я. – Ночь один в тёплой квартире с полной миской для него не испытание. Иди работай.

Про сопроводительную вспомнил Феликс, вспомнил он при всех, выбрав момент, в приёмной стояли Люба, Ксюша, Саня с пакетом и Петрович, зашедший за чистыми чашками.

Феликс сидел на своей жерди у окна и оттуда объявил, что комендатура с ночи ждёт документ на вновь прибывшую единицу личного состава – Пухлежуй, что документ был обещан дежурным врачом Смолиной со словом «утром», что утро уже наступило и что он, комендант, не может ставить на довольствие бумажную единицу, у которой нет бумаги.

– Ты его ночью на довольствие поставил без бумаги, – заметил я.

– Временно, – проскрипел Феликс. – Под честное слово руководства. Честное слово истекает в полдень. У меня в комендатуре не богадельня.

Люба посмотрела на него снизу вверх, так, как смотрела на всех, кто мешал ей вести тетрадь.

– Сова ты полярная, – проворчала она. – Какая тебе бумага, ты её читать будешь? Ты ж её лапой не удержишь.

– Я её положу под себя и буду на ней сидеть, – Феликс повернул к ней голову. – Так делают со всеми важными документами.

Спорить с комендантом при личном составе было дольше, чем написать, я взял с полки бланк клиники. Написал в шапке «Сопроводительная», ниже, «Пухлежуй, зверь Шестакова А., временное содержание в клинике сроком до двух недель, кормление по регламенту Л. С., место у стойки», поставил дату и подпись. Петрович, стоявший с чашками у двери, посмотрел, как я пишу, и ничего не сказал, а Ксюша спросила, надо ли ставить печать.

– Печать, – согласился Феликс. – Без печати это записка.

Печать я поставил. Бланк Ксюша положила на подоконник под жердь, и Феликс спланировал вниз, потоптался по бумаге, развернул её лапой и уселся. Пухлежуй под столом высунул голову, посмотрел на всё это и снова лёг.

В обед, до Смолиной, позвонил Денисов. Я сидел в ординаторской с чаем и с раскрытым третьим билетом, который я не читал, а держал перед собой, чтобы иметь право ни с кем не разговаривать. Телефон завибрировал на столе, я увидел имя и сразу взял.

– Михаил Алексеевич, докладываю, – Денисов говорил быстро. – Утром, в семь, к воротам приезжали пять джипов. Из райцентра. Они ездят сюда на охоту, к избе за лесом, там останавливаются и охотятся. Старший требовал проезд, Матвей сказал, что карантин и хозяина нет, старший сказал, что доедет до шлагбаума и протаранит его, потому что жердь. Дорога к избе одна, Матвей говорит, через ельник и через брод у холма, другой нет, кругом болото. Они поехали. Матвей сел в пикап и поехал за ними.

– И? – спросил я.

– Он вернулся через час. Сказал, что поговорил с ним у жерди. Сказал им, что карантин объявлен надзором, завтра приедет комиссия и кто проедет через шлагбаум, тому штраф и изъятие оружия. Они постояли и уехали. Матвей говорит, что они ему не поверили, они посмотрели на двух мужиков с ружьями и решили не связываться. Он так и сказал, «сегодня они посмотрели, а завтра посмотрят внимательнее».

– А Ричард что? – спросил я.

– Уехал вчера вечером, по делам, Матвею не доложился. Он звонит в контору, ему обещают перезвонить. Пока не перезвонили, – Денисов помолчал. – Михаил Алексеевич, я не знаю, что мне делать. Я поэтому и звоню.

Я отставил чай. Поставить себя на его место было нетрудно, он врач, он второй день живёт в чужом доме с чужим егерем и с четырьмя тоннами ферала за ельником, а хозяина нет дома.

– Что ты хочешь от меня, Кирилл? – спросил я. – Спрашиваю по делу, подумай и ответь.

– Я не знаю, – признал он после паузы. – Наверное, чтобы вы знали.

– Теперь знаю. Смотри, что я могу. Бросить приём, взять такси до вокзала, на электричке и на автобусе доехать к вечеру и грозно посмотреть на десяток мужиков из райцентра, которых там уже не будет, потому что они уехали. Матвей на них уже посмотрел, и даже не электричке не покатался. Ещё я могу позвонить Гольдману, и Гольдман спросит, чего я от него хочу, а я не смогу сформулировать. Согласен?

– Согласен, – тихо отозвался Денисов.

Я придвинул к себе третий билет и перевернул его текстом вниз, чтобы не мешал думать.

– Тогда так. Ты держишься холма. К жерди не лезешь, к охотникам не подходишь, ты там врач, охраны из тебя не выйдет. Замеры по графику. Если у холма что-то меняется, звонишь мне, в любое время, я возьму. Матвею напоминаешь про Ричарда каждый час, пусть звонит в контору, пока ему не надоест или пока не найдут. Всё.

– Всё, – повторил он, и в трубке зашуршала бумага, он записывал. – Понял. Михаил Алексеевич, а у вас завтра…

– У меня завтра сдача билетов в десять, – я посмотрел на третий билет. – Поэтому сегодня я делаю вид, что учу.

Он попрощался, я положил телефон и первым делом подумал про пятницу, и мне это не понравилось. Джипы уехали, Ричарда искали, а пятница никуда не уезжала.

Смолина пришла без десяти три, в пальто, с планшетом под мышкой, поспавшая ровно пять часов и считавшая, что этого достаточно. Она сняла пальто, повесила на крючок, и первое, что спросила, ещё стоя в дверях ординаторской, было не про билеты.

– Михаил Алексеевич, а как там дела в Бродах?

Я даже не удивился что ёё это так беспокоит

– Пять джипов из райцентра хотели проехать к избе за лесом, Матвей их развернул у шлагбаума. Ричард уехал, его ищут. Денисов на холме, – я показал ей на стул. – Всё, что я знаю, я вам сказал.

– Развернул чем? – спросила она.

– Словами про надзор и штрафы. Они не поверили, но уехали.

– Значит, вернутся, – она села, положила планшет и открыла его на третьем билете. – Ладно. Это не ваша задача на сегодня. Ваша задача на сегодня вот. Начинайте с определения.

Дальше было три часа, из которых я помню не все. Третий билет она прогнала со мной четыре раза, с начала и до конца, и после каждого раза говорила, где я поплыл. В первый раз я поплыл на границе применимости, там же, где вчера, на том месте, где надо было сказать, при каком числе стволов метод перестаёт работать и почему.

Во второй раз я это место прошёл и поплыл на следующем, на давлении в контуре после разрыва. В третий раз я прошёл оба и споткнулся на цифре, которую сам же и вывел на живой гидре, а тут забыл. Смолина ставила в планшете короткую пометку и говорила: «Ещё раз. С определения».

На четвёртом прогоне я ответил. Ответил так, как отвечал бы Дронову, глядя ему в лицо, метод разрыва сети на автономные контуры работает на трёхствольных и четырёхствольных сетях, на двуствольных он бессмыслен, потому что там и разрывать нечего, на пятиствольных и выше он опасен, потому что при одновременном пережатии всех стволов выше развилки давление в контурах не успевает выровняться, и Ядро сбрасывает ритм. Это и есть граница. Рекомендация учебника при трёхствольной сети ведёт к гибели пациента, потому что учебник велит держать общий контур, а он при мигрирующем осколке и есть путь осколка к Ядру.

Смолина дослушала до конца, поставила пометку и подняла глаза.

– Вот так, – заключила она. – Если завтра ответите как сейчас, сдадите. Он спросит про границу первым, Михаил Алексеевич, я вам это говорила и повторю. Он умный. Он не будет вас ловить на мелочах, он вам даст говорить, а потом задаст один вопрос про то место, где вы вчера четыре раза упали.

– И я отвечу как сейчас.

– Пятый билет, – она перелистнула планшет. – Два прогона, и я вас отпускаю.

Пятый билет я сдал ей с первого раза и для порядка повторил ещё раз. Пятый был про послеоперационное ведение при надрыве оболочки, тут мне не надо было вспоминать, у меня в руках прошло столько оболочек, что я мог отвечать во сне. Смолина это видела и на втором прогоне слушала вполуха, глядя в окно.

В шесть она закрыла планшет и сказала, что домой, спать, завтра к десяти она в клинике и если я позвоню ей после экзамена, она возьмёт трубку в любом месте. Я проводил её до двери.

Вечером Саня вернулся от Кувалды с докладом, который я выслушал в дверях, поел, лежит, дверь целая, тётя Галя передаёт привет. Саня остался на ночь с Пухлежуем и с Феликсом, а я закрыл журнал на сегодняшнем дне, взял куртку и уехал домой.

* * *

Олеся была дома раньше меня, в квартире пахло жареным луком, а это означало, что ужин уже состоялся без моего участия и меня ждёт его вторая часть. Шторм лежал на диване, на моей половине, вытянувшись во всю длину, и на звук ключа поднял голову ровно настолько, чтобы убедиться, что это я, а не кто-то, ради кого стоило бы встать.

– Раздевайся и садись, – Олеся выглянула из кухни. – Я тебе оставила. Как билеты?

– Третий сдал с четвёртого раза, пятый с первого, – я повесил куртку и снял ботинки, – Смолина сказала, что если завтра как сегодня, то сдам. Она это сказала без гарантии.

– Она тебе гарантию и не даст. Она врач, – Олеся поставила передо мной тарелку. – Ешь. У меня тоже день был. Марина сегодня столы считала.

– Столы? – я поднял голову от тарелки.

– Да. Утром пришли две женщины, те же, с Литейного, со своим котом в переноске, и привели третью. Сели, заказали чай, кота посадили на стул, и он там сидел два часа, а они пили чай и гладили его по очереди. Потом пришла ещё одна, с книжкой, и спросила, можно ли ей тоже с котом. Марина после этого ходила по залу и считала, сколько столов войдёт, если убрать витрину с пирожными.

Я подцепил вилкой ещё картошки.

– Витрину убирать нельзя, – возразил я с набитым ртом. – Витрина кормит, а чужие коты только заманивают. Заманили, дальше пусть работает витрина.

– Я ей то же самое сказала. Она сказала, что витрину можно сдвинуть, – Олеся села напротив и подпёрла щёку. – Миш, у неё глаза горят. Я её такой не видела с открытия. Она всерьёз думает завести своего кота, чтобы сидел в зале.

– Своего кота она не потянет. Он означает миску, лоток, прививки и войну с греленями за подсобку. Пусть посчитает для начала, сколько чаю выпивают три женщины за два часа и окупает ли это одного чужого кота. Я ей завтра посчитаю, если сдам. Если не сдам, посчитаю послезавтра, у меня будет много свободного времени.

Олеся посмотрела на меня так, как смотрела, когда я говорил лишнее, и ничего не сказала. Я доел, отодвинул тарелку и тогда уже рассказал ей про Броды, за едой рассказывать не хотелось. Я рассказал про пять джипов и избу за лесом, куда они ездят охотиться, про старшего, обещавшего протаранить жердь, и Матвея, догнавшего их на пикапе и напугавшего надзором. Про Ричарда я сказал в конце, что он уехал по делам и что его ищут.

– А грелени как? – спросил я спустя несколько секунд, доев всё подчистую.

– Они нормально, но у них не сидели. Рогалик несколько раз проверял их, но каждый раз уходил. Кстати, а Кирилл? – она обернулась от раковины.

– Кирилл на холме. Меряет температуру мха и считает сквозняки. У меня завтра в десять три человека высшей категории и один Дронов, и если я туда не приду, то в Броды я потом смогу ездить только как турист. Денисов справится. Он справляется лучше, чем сам про себя думает, это его главная проблема.

Она кивнула и начала убирать со стола. Я понял, что она думала так же и хотела услышать это от меня. Шторм на диване перевернулся на другой бок, занял ещё сантиметров десять и положил голову на подушку, на которую я обычно кладу свою.

Я подошёл и попробовал его подвинуть. Он не подвинулся. Я попробовал второй раз, взявшись под грудь, и получил в ладонь короткий сухой разряд, от которого руку свело до локтя.

– Шторм, – процедил я, тряся рукой. – Это мой диван. Я за него платил.

Леопард открыл один глаз, посмотрел на меня и не пошевелился. Олеся подошла сзади, наклонилась и положила на него ладонь, под её рукой искры не было, он только повёл ухом и подвинулся, освободив мне край. Я сел, Олеся устроилась на подлокотнике, и мы посидели так втроём вокруг леопарда, занимавшего середину, это было лучшее, что случилось со мной за день.

Перед сном я перевёл телефон на вибрацию, проверил, что звук выключен, и положил его рядом с подушкой, экраном вверх. Завтра до двух часов дня меня ни для кого не было, кроме комиссии, и я сказал это себе вслух, чтобы запомнить.

– Ты с кем разговариваешь? – спросила Олеся из темноты.

– С собой. Провожу инструктаж.

– Спи, Миш. Ты сдашь.

Я уже почти спал и не ответил, и последнее, что я слышал, был Шторм, который спрыгнул с дивана и прошёл по коридору к двери проверить, всё ли заперто.

* * *

Утренний замер Денисов сделал в семь, как полагалось, дошёл до холма за полчаса по знакомой тропе, записал тридцать восемь и одну и вернулся к девяти завтракать. Второй замер стоял в графике на одиннадцать. В половине десятого он вышел на крыльцо с кружкой чая, с двумя термометрами в кармане куртки и с блокнотом за пазухой, чтобы не мялся, и увидел, что Матвей уже там.

Егерь стоял у правых перил, там, где ловила связь, с телефоном в руке и смотрел мимо него, на ворота. Штормовка на нём была та же, что вчера, и Денисов подумал, что он в ней и спал.

– Доброе утро, – поздоровался Денисов.

– Утро, – Матвей не обернулся. – Вы к холму?

– К одиннадцати. Вы дозвонились?

– Дозвонился, – Матвей сунул телефон в карман штормовки и повернулся. – Вчера ещё, в одиннадцатом часу вечера. В контору. Там девушка, она долго не хотела говорить, я ей сказал, что из Бродов, от Ричарда, срочно. Она сказала, что он за границей. Улетел вчера, по срочному делу, вернётся в понедельник. Я сказал, что тут люди с ружьями хотят ехать через карантин. Она сказала, что передаст.

– И?

– И через полчаса перезвонила. Сказала, Ричард велел передать, сами. Так и сказала, одно слово, – Матвей посмотрел на Денисова, потом на ворота. – Он занятой человек. У него дела. Я не в обиде, знаю, какие у него дела.

Денисов спустился на одну ступеньку и остановился. Он не знал, что говорят в таких случаях.

– Значит, мы одни, – выговорил он.

– Да. Мужики у жерди, двое, Пашка и Витя, они там с семи утра, я им сказал стоять. Стоять они будут. Кирилл Андреевич, я вам вчера рассказал, что им у жерди наговорил, про надзор и комиссию. Одного я вам не сказал, – Матвей сплюнул с крыльца в сторону, мимо ступеньки. – Старший на меня посмотрел, потом на Пашку с ружьём, и на Витю. Пашка ружьё держал как лопату. Витя вообще смотрел на землю. Старший всё это посмотрел и сказал, «Ладно, егерь. Сегодня не поедем». Сегодня, понимаете? Он это слово вперёд поставил, я его услышал. Они развернулись и уехали, а я стоял и думал, что он мне сказал.

– Он сказал, что приедут завтра.

– Он сказал, что они всё увидели, – Матвей взялся за перила. – И стрелять никто не будет, комиссии никакой нет, потому что комиссии так не объявляют, за день. Вчера они посмотрели, а сегодня они приедут и уже будут знать. И что я им сегодня скажу? То же самое? Они мне в лицо рассмеются и поедут. А Пашка с Витей отойдут в сторону, потому что я им так велел, и правильно сделал, за жердь под колёса никто не ляжет.

Он говорил это ровным голосом, глядя на ворота, и Денисов видел, как у него ходит челюсть между фразами. Егерь, который лес знал лучше хозяина, стоял на крыльце и не знал, что делать с пятью машинами, Денисову было странно и неловко это видеть, потому что позавчера этот человек показывал ему брод и объяснял, где ступать, а он сам ничего не умел.

– Может быть, позвонить Михаилу Алексеевичу? – предложил он. – Он что-нибудь придумает. Он всегда что-нибудь придумывает.

– У него сегодня экзамен, – Матвей покачал головой. – Вы сами вчера говорили. Я это дело сам разгребу, как сумею. А вы идите к своему холму и делайте, что вам велено. Замеры ваши.

– Я к холму, – согласился Денисов. – Сейчас и пойду, не буду ждать одиннадцати. Если они поедут через ельник, они поедут мимо него, и я хочу быть там.

– Только под колёса тоже не лезьте, – Матвей впервые за утро посмотрел прямо на него.

Денисов поставил кружку на перила, кивнул и спустился во двор. До ворот было шагов тридцать, до калитки в сторону ручья столько же, он успел пройти половину, когда услышал звук.

Звук пришёл со стороны дороги за деревней и был не похож ни на что, что Денисов слышал в Бродах за эти дни. Джипы вчера ревели глухо, этот рёв терялся за домами. Этот был выше, злее и шёл сразу от нескольких моторов, которые заводились один за другим и не собирались глохнуть. Он нарастал и бил по ушам даже отсюда, через деревню и через поле. Денисов остановился посреди двора, не решив ещё, куда идти.

* * *

В ЦФГ я приехал без двадцати десять, с паспортом в кармане и с ощущением, что паспорт мне сегодня понадобится больше, чем голова. На входе меня ждал пропуск, белый с синей полосой, тот же, что в прошлый раз, охранник посмотрел на него, на меня и махнул рукой в сторону лифтов, ничего не спросив.

Учебное крыло было в стороне от отделений, по дороге туда мне не встретился ни один человек в халате, только уборщица с тележкой, которая подвинулась к стене, давая пройти.

Аудитория оказалась за стеклом. Целая стена коридора была стеклянной, от пола до потолка, и через неё было видно всё, что происходило внутри, длинный стол с четырьмя стульями и доска у стены, а за спинами сидящих окно. За столом сидели трое. Дронов сидел не с ними. Его стул стоял сбоку, у торца стола, отдельно, и перед ним лежала стопка листов.

У меня была минута, я остановился в коридоре посмотреть, смотреть на людей до того, как они начнут с тобой разговаривать, полезно. Трое за столом были мне незнакомы. Тот, что сидел в центре, лет шестидесяти, с седой щёткой волос и в очках, листал бумаги и что-то в них подчёркивал, у него на руке был браслет серии «Платина», такой стоил как половина моего эфирографа. Левый был моложе, лет сорока пяти, сухой, с прямой спиной и с руками хирурга, он их держал на столе перед собой ладонями вниз, как держат на операции, когда ждут инструмент. Правый был самый старший, лет под семьдесят, грузный. Перед ним на столе лежал учебник. Обложку я узнал с расстояния в пять метров через стекло, по этому учебнику я учился в прошлой жизни и в этой держал его в руках на кафедре, когда доказывал Денисову, что четыреста двенадцатая страница устарела.

Дронов сидел прямо, не касаясь спинки стула, и смотрел перед собой, на пустой стул с моей стороны стола. Он ничего не листал. У него было то же лицо, что в первый раз в кабинете, до гидры и конверта, ровное, готовое к двум часам скучной работы, которую он собирался сделать хорошо.

Дверь была открыта, я вошёл.

– Покровский, – сказал Дронов, не вставая. – Садитесь.

– Здравствуйте, – я кивнул всем четверым и сел.

Стул был жёсткий, стол широкий, до противоположного края я бы не дотянулся рукой. Человек в центре представился, назвав фамилию и категорию, но фамилии я не запомнил, в этот момент я вынимал телефон из кармана.

Я положил его на стол, перед собой, экраном вверх, и сказал, обращаясь к центру стола, что звук выключен и телефон будет лежать здесь, на виду, чтобы ни у кого не было вопросов. Центральный посмотрел на телефон, на Дронова. Дронов посмотрел на телефон и ничего не сказал.

– Аттестация на высшую категорию, экстерном, – центральный ровно положил бумаги. – Порядок вам известен. Пять билетов, вопросы комиссии, по завершении совещание пройдет без вас. Первый билет задаёт экзаменатор.

Дронов взял верхний лист из своей стопки и, не глядя в него, назвал тему. Первый билет был про дифференциальную диагностику нестабильности Ядра при сохранной энергии, это был билет, не из лёгких, тот, что можно завалить, если начать не с того конца.

Я начал с определения, и пошёл по порядку, чем нестабильность при сохранной энергии отличается от нестабильности при падающей, какие причины надо исключить первыми. Про браслет я сказал отдельно, что он даёт и чего он не даёт, закончил тем, на каком шаге нужен эфирограф, а на каком можно обойтись руками.

Говорил я минут восемь. Дронов слушал, глядя мне в лицо, и ни разу ничего не записал. Центральный записывал. Левый держал руки на столе. Правый, с учебником, дождался, пока я договорю, открыл учебник на закладке и задал вопрос про порядок исключения причин, почему я поставил токсическую на второе место, если авторы рекомендуют на первое.

– Потому что токсическую видно по крови за десять минут, а травматическую надо полчаса искать руками, – ответил я. – Если начать с токсической и она подтвердится, полчаса сэкономлены. Если начать с травматической и не найти, токсическую всё равно придётся исключать, и в любом случае вы потратите десять минут. Логика у авторов верная, а порядок у них из времён, когда анализа крови на эфирные метаболиты ещё не было.

Правый посмотрел на страницу и на Дронова, и я понял, что этот учебник он знает лучше меня и порядок в нём, скорее всего, писал он сам. Дронов не шевельнулся.

– Принято, – сказал центральный и поставил в своём листе какую-то отметку. – Следующий билет.

Дронов взял из стопки лист, и в этот момент телефон передо мной завибрировал. На экране, повёрнутом ко мне, стояло имя. Денисов.

Я посмотрел на экран и не взял. Телефон дрожал секунд десять, потом затих. Дронов смотрел на телефон, потом поднял глаза на меня и ничего не сказал, по его лицу было невозможно понять, видел он имя или нет.

* * *

Матвей сорвался с крыльца раньше, чем Денисов успел обернуться. Пробежав двор наискосок к забору со стороны дороги, он в два шага взлетел на железную бочку под водостоком и выглянул поверх досок. Денисов видел его спину, штормовку, натянувшуюся на плечах, и то, как он замер.

– Квадрики, – выдавил Матвей, не оборачиваясь, и голос у него сел. – С прицепов скатили. Гады. Четыре штуки. Джипы у жерди стоят, а эти уже вон, по обочине.

Он спрыгнул с бочки, лицо у него было красное и злое.

– Ща я им устрою, – Матвей уже шёл к пикапу, на ходу доставая ключи. – Кирилл Андреевич, к холму. К холму, я сказал, и там стойте. Охраняйте нашего великана.

Пикап завёлся со второго раза и, вылетев за ворота задним ходом, развернулся на дороге, задев кузовом куст. Он ушёл в сторону деревни, его мотор на какое то время перекрыл рёв квадроциклов, а потом рёв вернулся, ближе.

Денисов побежал той же дорогой, которой ходил на замеры, через калитку, вниз к ручью, по камням, где Матвей показывал ему, куда ступать. На камнях он поскользнулся, влетел одной ногой в воду по щиколотку и дальше бежал с полным ботинком, не чувствуя холода.

За ручьём дорога шла вверх, через ельник, по тропе, которую он выучил наизусть. Он бежал по ней, задевая плечами ветки, и считал про себя не шаги, а минуты. Шагом сюда было полчаса, окольными путями. Бегом и напрямик он не пробовал.

Рёв шёл где-то справа, за ельником, со стороны дороги, и то приближался, то отставал. Денисов не разбирался в квадроциклах, но по звуку понимал, что их несколько и идут они гуськом. Человек, сидящий на таком, ничего вокруг не слышит, кроме собственного мотора. Думать о чём-то на бегу было легче, чем считать минуты, и хуже всего было думать о людях, оглохших от собственного мотора.

Ельник кончился, тропа вышла на покос, Денисов остановился, чтобы вдохнуть, и в этот момент увидел холм.

Он видел его каждое утро с одного и того же места, и знал каждый его склон. Длинный холм лежал за покосом, покрытый кипреем, с ельником за спиной и с ручьём справа, по утрам над ним стоял пар от тёплого мха. Пар был и сейчас, в десять. Но склон со стороны ельника, тот, что был ближе к Денисову и к рёву, был не такой, как вчера.

Он был выше.

Денисов сделал несколько шагов через покос и снова остановился, когда понял, что видит. Склон отходил от земли. Дёрн на нём шёл пластами, трава ложилась, и из-под неё выступало то твёрдое под сеном, по чему Михаил Алексеевич в первый день стучал костяшками.

Рука. Локоть был уже на весу, сантиметров на тридцать над покосом, и поднимался, вместе с ним поднимался весь склон, так медленно, что глазом движение не ловилось, а только сравнением, где был локоть минуту назад и где он теперь.

Широкая и круглая голова холма, поросшая той же травой, чуть повернулась в сторону ельника, откуда шёл рёв, насколько позволяла.

Денисов стоял посреди покоса с термометрами в кармане и понимал, что сейчас на его глазах происходит именно то, о чём его предупреждали, остановить это он не может. Михаил Алексеевич сказал, к нему никого, косить и копать нельзя, а шуметь тем более. Три дня они не шумели. Четыре квадроцикла шумели сейчас за ельником так, что было слышно в деревне.

Посреди покоса телефон не ловил, он это проверял ещё в первый день. Он развернулся и побежал к ручью, к той ёлке на берегу, у которой ловила связь. До ёлки было шагов сто. Денисов пробежал, встал под ветками, поднял телефон и увидел одну палочку, которая то появлялась, то гасла.

Он набрал Михаила Алексеевича, насчитал пять длинных гудков, потом пошли короткие. Сброс.

Он набрал ещё раз, прижав телефон к уху так, что стало больно, и смотрел через плечо на холм, на локоть, поднявшийся ещё выше, так, что под ним теперь лежала тень. Длинные гудки. Сброс.

Он набрал третий раз.

* * *

Телефон завибрировал второй раз. Два звонка подряд, без паузы, от Денисова, знавшего, что у меня экзамен, и вчера сказавшего «понял» на слова «звони при любом движении». Денисов не звонил бы три раза подряд из-за температуры мха.

Я дождался, пока Дронов положит второй лист на стол, и поднял руку, когда хотят вставить слово.

– Прошу прощения, – начал я, обращаясь к центру стола. – Мне нужно выйти. В туалет. Я рассчитывал успеть до начала и не успел, а теперь терпеть уже не могу. Я отпрашиваюсь между билетами, а не во время ответа, чтобы ни у кого не было мысли, что я иду за подсказкой. Мы взрослые люди и понимаем, что сдавать надо с ясной головой, а не с полным мочевым пузырём. Пять минут.

Центральный посмотрел на меня поверх очков, потом на Дронова. Левый в лице не изменился. Правый, с учебником, хмыкнул в кулак, и я решил считать это разрешением. Дронов коротко кивнул.

– Пять минут, – повторил он.

Туалет был в конце коридора, за поворотом, я дошёл до него быстрым шагом, закрылся на защёлку в кабинке и набрал Денисова. Он взял до первого гудка.

– Михаил Алексеевич, – голос был сбивчивый, он говорил вполголоса, почти шёпотом. – Простите. Я три раза звонил. Но тут такое.

– Говори по порядку, – я прислонился спиной к стенке кабинки. – Быстро и по порядку, как про замеры.

Он сказал по порядку. Джипы с прицепами у жерди, с прицепов скатили квадроциклы, Матвей уехал на пикапе к дороге и велел ему идти к холму. Он побежал к холму. Квадроциклы идут за ельником, вдоль, их слышно, но не видно. Он у ручья, у ёлки, потому что на покосе связи нет. Он видит холм.

– Он поднимается, – выдохнул Денисов. – Локоть. Со стороны ельника. Он уже на весу, под ним тень. Медленно, очень медленно, но он поднимается, Михаил Алексеевич, я смотрел минуту, и он поднялся ещё. И голова повернулась. В сторону, где эти.

Я закрыл глаза, так лучше видно то, чего не видишь. Я видел холм за ельником и покос перед ним, четыре тонны, лежавшие три месяца без движения, с гаснущим Ядром, которому мы дали три дня покоя и одну надежду на анализы. Вдоль ельника шли четыре мотора, и голова повернулась на звук.

– Это шум, – произнёс я. – Он поднимается на шум. Он лежал, потому что ему нечего было делать, а теперь в его лесу орут четыре мотора, и он идёт смотреть. Он защищает лес, Кирилл. Так это выглядит с его стороны.