Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Он сказал это без злости, скорее устало, и Паскаль в переноске съёжился ещё сильнее, будто из всех голосов этот был самым обидным.

– Хватит его стыдить, – уронила Смолина.

Все повернулись к ней. Она стояла всё так же в куртке, и смотрела на переноску.

– Хватит. Он инструмент в чужих руках. Сам он до такого бы не додумался. И ему незачем. Что ему с меня взять, эклер? Он его у меня на столе видел и не тронул. Не в нём дело, – она подняла глаза и обвела приёмную, – мне непонятно одно. Зачем это сделали. Зачем за мной следить. Я хочу это услышать. От того, кто это сделал.

Она смотрела на каждого по очереди. На Любу, Саню, на Ксюшу с миской, Петровича и Денисова.

Никто не сказал ни слова. Саня поднялся с корточек и посмотрел на Ксюшу, Ксюша на Денисова, Денисов на Любу, Люба разом на всех.

– Та вы шо, – Люба первой пришла в себя. – Екатерина Андреевна, вы на меня не смотрите. Я за стойкой сижу, у меня телефон, запись и касса, мне за хамелеоном бегать некогда. И потом, я б его к вам не послала. Я б сама пришла. И спросила бы. Прямо.

– Спросили бы что? – Смолина повернулась к ней.

Люба открыла рот и закрыла.

– Ну, шо там у вас, – пробормотала она уже тише. – Ну. Не знаю. Шо-нибудь.

– Мы ничего такого не делали, – выговорил Саня. – Екатерина Андреевна. Нам, честное слово, делать больше нечего. У нас ласка в боксе, полная запись, у нас Михаил Алексеевич второй день в деревне, где всё умирает. Кому тут за вами следить?

– Он сказал, что действовал под натиском, – Смолина произнесла это слово с расстановкой. – Кого-то из пет-пункта. Кого? Кто из вас? – она перевела взгляд. – Кирилл, вы?

– Я? – Денисов отступил на шаг. – Екатерина Андреевна, вы с ума сошли. Я? Хамелеона? К вам домой?

– Стойте, – выговорила Ксюша.

Она сказала это тихо, и все услышали. Ксюша стояла с миской, глядя в неё, и по лицу её было видно, что она что-то складывает.

– Стойте. Кажется, я знаю, о ком речь, – она подняла голову. – Феликс?

Все повернулись к жерди у окна.

Феликс сидел на жерди и смотрел на улицу. Он повернул голову, медленно, на три четверти, посмотрел на приёмную одним круглым глазом, моргнул, повернул голову обратно и стал смотреть в окно, как самая обыкновенная сова, которая ничего не слышала, ничего не понимает и с утра думает только о мышах.

* * *

Медведь дошёл до меня и упал.

Мы сошлись у подножия, у первых ёлок, я остановился там, где склон кончался, и дал ему пройти последние шаги самому. Ночью он ложился, подгибая лапы по одной. Сейчас он упал, за шаг до меня, на бок, всей тяжестью, и я почувствовал это через подошвы. Я присел рядом. Дышал он часто, животом, и между вдохами хрипело, хрип шёл из глубины, из самой грудной клетки, и на выдохе по земле у морды разлеталась хвоя.

Браслет я поднял, не вставая.

[Вид: медведь эфирный, теневой – Класс: Ферал – Ядро: Уровень 5 – Сила 88 / Ловкость 19 / Живучесть 63 / Энергия 2 – Состояние: нестабильность Ядра, критическая]

Энергия два. Ночью было четыре. За одну ночь он потерял столько же, сколько потерял бы здоровый зверь за месяц голода, и потерял это, лёжа на покосе и ничего не делая.

«…тяжело… тяжело… ты…»

Волна дошла с шага, и в ней было только это. Одно слово я слышал ночью, второго ночью не было. Он шёл ко мне. Ночью я стоял в десяти шагах от него и толкал в него, сам того не заметив, то же самое, что толкал в мангуста, тепло и покой, по привычке, как кладу ладонь на грудь любому зверю на столе, и ему на мгновение от этого стало легче.

Он это запомнил. Шесть часов он лежал на покосе, потом встал и пошёл туда, где ему было легче. Зверь пятого уровня, двадцать лет уходивший от людей, шёл к человеку, потому что человек один раз его погрел. Я это отметил и убрал подальше, думать об этом сейчас было некогда.

Я положил ладонь ему на грудь. Шерсть была жёсткая, с прозеленью, и под ней, глубоко, билось Ядро. Оно проваливалось через удар, и провалы были длинные, у мангуста вчера вечером они были реже.

Оболочку я нашёл целой, каналы к лапам были на месте и холодные, всё как вчера в сенях, только вчетверо больше и глубже. Я смотрел ему в глаз, зрачок был широкий, на свет не отвечал, я провёл ладонью перед мордой, и он не моргнул. Я отогнул десны пальцем, он позволил. Они были бледные, почти белые, и медленно наполнялись, я досчитал до трёх.

Этому нужен был стационар. Бокс, силовая линия, эфирограф и трое суток под капельницей со сменой пакетов по часам. Стационар был в четырёх часах отсюда, а медведь весил полтонны.

– Да пристрелить, и дело с концом, – подал голос Матвей у меня за спиной.

Он подошёл, пока я смотрел в зрачок, и стоял теперь шагах в пяти, с ружьём в руках.

– Мучается же. Пристрелить, а медведя поедим. Мясо-то хорошее, он жирный ещё.

– Не дам, – отрезал я.

Я встал. Сенклер и Гольдман тоже спустились, они стояли по обе стороны от Матвея. Я посмотрел на всех троих по очереди.

– Не дам. Его можно вылечить.

– Бросьте, Михаил, – спокойно Сенклер заговорил, он так говорил с профессорами, я это слышал по интонации. – Это аномальный зверь. Ничей. Он тут живёт давно уж, и никто его не видел. Вы представляете, сколько стоит вывезти отсюда полтонны? Через ручей, просеку, где нет дороги? И куда? В ваш стационар, в город, за четыре часа? Это медведь, Михаил. Ферал. Он никому не принадлежит, за него никто не заплатит и никто не спросит.

– Тогда либо так, либо никак, – ответил я.

Я говорил ровно, без нажима, и знал, что это слышно.

– Дальше я ничего делать не буду, Ричард. Ни здесь, ни в деревне. Вообще. Соберу сумку и уеду с Давидом Марковичем, и вы получите в конверте ровно то, что получали три месяца, лес как лес. Я приехал сюда, потому что у вас умирают звери, и вот один из них лежит у моих ног живой. Мы лечим всех аномальных зверей. Одними петами я никогда не ограничивался и начинать не собираюсь. Мне всё равно, ферал он, пет или фамильяр, и всё равно, чей он, ваш, ничей или государственный. Он дошёл до меня сам. Этого достаточно.

Глава 11

Сенклер смотрел на меня. Матвей смотрел на Сенклера.

Про сумку я сказал правду наполовину. Собрать её я мог, уехать тоже, а вот оставить здесь этого зверя, который лежал у моих ног и дышал через хрип, я уже не мог, и Сенклер, скорее всего, это понимал. Блеф стоил столько, сколько в него верили. Я держал лицо.

– Вот с этим я согласен, – отозвался Гольдман.

Он сказал это легко, как говорил про переправу, и сдвинул кепку на затылок.

– Ричард, я тебе не советчик, это твой лес и твой медведь. Но с формулировкой я согласен – всех, и петов тоже. Скажем так, мне нравится, как это звучит. Расходы, если что, я оплачу. Считайте, что вездеход уже мой.

– Ничего не надо, – буркнул Сенклер.

Он вынул из кармана телефон, посмотрел на экран, поднял его выше, ловя связь, и нашёл её на два шага левее, у ёлки.

– Это я, – сказал он в трубку. – Всех, кто в гостевом доме, к ручью. С верёвками и с брезентом. Пикап туда же. И вездеход. Какой найдёте, у Игнатова стоит, скажите, я просил. Сколько? Через час чтобы были у брёвен.

Он убрал телефон и посмотрел на медведя.

– Час, – бросил он мне. – Дальше от брёвен сюда они пойдут пешком. Вездеход через ручей не пройдёт, там дно песок, увязнет.

– Час у него есть, – ответил я.

Я в этом не был уверен, но сказать это надо было вслух.

Гольдман тем временем обошёл медведя по дуге, не приближаясь, и остановился с той стороны, где была морда. Он смотрел на неё, заложив руки за спину, так же, как смотрел на мохнача у себя на кухне, с тем же вниманием и без всякого страха, и я подумал, что страх у этого человека, скорее всего, отмер за ненадобностью много лет назад, вместе с привычкой спрашивать разрешения.

– Он меня слышит? – спросил Гольдман.

– Нет, – я уже доставал из сумки аптечку. – Он спит. Почти. Давид Маркович, отойдите, пожалуйста, на два шага. Вы мне свет закрываете.

Он отошёл, свет лёг на лапу.

Я поставил катетор в переднюю лапу, в вену на внутренней стороне, выше запястья. Вена у медведя была как шланг, промахнуться было трудно, трудно было её найти под шерстью, я выстригал шерсть ножницами из аптечки, по клочку, пока не увидел кожу. Кожа была серая, толстая, и игла вошла в неё с усилием.

Пакет нужно было куда-то повесить. Гвоздей на холме не было.

– Матвей, – я не поднимал головы. – Ружьё. Стоймя, прикладом в землю. Держите вот так и не двигайтесь.

Он посмотрел на ружьё, потом на пакет у меня в руке и на Сенклера. Сенклер кивнул. Матвей воткнул приклад в дёрн, взял ружьё за ствол обеими руками, как держат жердь, я повесил пакет на мушку. Ремень я захлестнул вокруг ствола, чтобы пакет не соскальзывал. Ружьё в его руках стояло ровно, лучше любого штатива, я таких штативов в жизни не видел, и он не спорил.

Стабилизатора я развёл всё, что было, остаток начатой ампулы и целую, обе в один пакет физраствора. На пятый уровень, на полтонны, этого было мало. Я знал это, когда разводил, и знал, что другого нет. Доза, рассчитанная на такое Ядро, была бы вчетверо больше, а такого зверя в клинике я держал бы под капельницей трое суток, меняя пакеты по часам. Здесь у меня был один пакет и один час.

Капли пошли.

Я сел рядом с ним на землю, положил ладонь на грудь, туда, где билось Ядро, и стал греть.

С мангустом это было проще. Мангуст был шесть килограммов, и тепло, которое я толкал в него, доходило целиком до Ядра. Оно лежало глубоко, под слоем мышц и жира, и было пятого уровня, и то, что я толкал, уходило в него без остатка и без ответа.

Я толкал ровно, без слов, как всегда, и чувствовал, как оно уходит. Провалы стали короче минут через десять. Через пятнадцать я понял, что мне холодно, хотя земля подо мной была тёплая, а солнце вышло. Через двадцать у меня начали дрожать пальцы на той руке, что лежала на медведе, и я прижал ладонь плотнее, чтобы он этого не почувствовал.

«…тепло… ты… ещё…»

Дошло и оттуда. Слабо, с большими перерывами, но он отвечал, и это значило, что там, внутри, кто-то ещё принимал.

Все ждали.

Сенклер стоял, сунув руки в карманы куртки, и смотрел на пакет, медведя и на меня, и ни разу за сорок минут не посмотрел на телефон. Матвей держал ружьё. Руки у него затекли, я видел, как он перехватывает ствол, по очереди, одной рукой, потом другой, и ни разу ружьё не качнулось.

Гольдман поднялся на вершину, нашёл там единственный пень, сел на него, поставил ноги в новых сапогах рядом и достал часы. Часы у него были на цепочке, из жилетного кармана, он смотрел на них каждые несколько минут, и, кажется, ему это нравилось. Один раз он достал из кармана куртки свёрток в бумаге, развернул, посмотрел на копчёное, отломил кусок, положил в рот и убрал свёрток обратно, никому не предложив. Я это видел боковым зрением и старался не думать о четырёх ложках каши.

На двадцать пятой минуте Гольдман подал голос.

– Ричард, – произнёс он негромко. – Ты заметил, куда он нас привёл? Медведь сам явился, его никто не звал. А привёл он нас на этот холм и сказал «пришли».

– Он пока ничего не объяснил, – сухо заметил Сенклер.

– Он сказал «пришли». Я, знаешь ли, привык слушать, что мне говорят, и в каком порядке.

Сенклер не ответил. Я слышал их и не поворачивал головы. Пальцы на медведе дрожали, я думал только о том, чтобы дрожь не дошла до ладони.

Пакет опустел минут через сорок. Ядро под ладонью билось ровно, слабо, с одним провалом на двадцать ударов, медведь дышал глубже. Глаз он закрыл. Волны от него не шло, он спал.

Я снял ладонь, и меня затрясло.

Дрожь была крупная, по всему телу, как после долгого холода, я, сжал зубы, чтобы не стучали. Я знал, что это. Это было то, что я отдал, тело требовало вернуть, а вернуть ему было неоткуда, еды в нем не было. Я посидел еще. Ладно, Покровский, вставай, лежать тут будет медведь. Я встал, придерживаясь за собственное колено, и выпрямился. Гольдман на пне смотрел на меня и ничего не сказал. Он убрал часы.

– Ну и где хворь-то? – спросил Матвей.

Он честно хотел знать. Он держал ружьё с пустым пакетом на мушке и смотрел на холм, ельник, на покос внизу, туда, куда я мог показать.

Я усмехнулся, ничего не мог с этим поделать, и показал пальцем на склон, поднимавшийся у нас за спиной, на вершину, где сидел Гольдман.

– Вот, – сказал я. – Тёплый холм.

Все посмотрели на холм. Кипрей в белом пуху, зелёная трава, редкие ёлки, пень с Гольдманом на нём.

– Да там же ключи, – Матвей переступил с ноги на ногу. – Тёплые. Под холмом ключи, все знают. Только и всего.

– Он сошёл с ума, – сухо заметил Сенклер.

Сказал он это не мне, а Гольдману, как констатацию, в голосе у него не было злости и насмешки. Гольдман на пне улыбнулся и ничего не ответил. Он смотрел на меня и ждал.

– Нет там никаких ключей, – возразил я.

Я сел обратно на землю, у самого склона, потому что стоять мне было трудно, и положил ладонь на склон, ту, что дрожала. Земля была тёплая, я держал на ней руку и говорил.

– Эфирограмма мангуста показала здоровое Ядро. Здоровое и полупустое. Его вычерпали ровно, по всему объёму, наружу, без следа. При болезни Ядро гаснет изнутри, оболочка страдает, каналы садятся, эфирограф это показывает послойно, такие снимки я читал сотнями. Здесь всё цело. Половину энергии из него просто забрали. Так забирает энергию другое Ядро.

– Кто, – произнёс Сенклер.

– Холм, – сказал я.

Я похлопал ладонью по земле.

– Земля греется не водой. Никаких ключей тут нет, Матвей, вы сами говорили, что снег сходит первым только здесь, в одном месте. Ключи бы грели ручей, ложбину, а у вас греется вершина. Она греется изнутри. Так греет бок у спящего зверя, если положить на него руку. Это зверь. Большой и сильный. И он лежит здесь, вот он, у вас за спиной. Мы с Матвеем на нём вчера обедали, а Давид Маркович на нём сейчас сидит.

Никто ничего не сказал. Матвей смотрел на склон. Сенклер смотрел на меня. Гольдман сверху посмотрел на землю у своих сапог и переставил ноги чуть ближе к пню.

– Он его греет, – проговорил Матвей.

Он сказал это тихо, глядя на медведя.

– Это он его греет, док. А не вы. Медведь-то к холму шёл. Лечь на тёплое.

Я посмотрел на Матвея. За два дня это был первый его вывод, и он был лучше моего, я до него не дошёл. Медведь шёл ко мне, я это слышал, но лежал он ночью на покосе у самого ельника, в сотне шагов от этого холма, вместо своей просеки, где жил двадцать лет. Он шёл на тепло всю ночь. Он его чуял, но оно его ело.

– Греется он сам, Матвей, – ответил я. – А медведя ест то, же что и ест холм.

Я встал.

Холм я обошёл по кругу, по подошве, там, где ельник переходил в покос. Я шёл медленно и клал ладонь на землю через каждые десять шагов. Везде было тепло. Потом я обошёл его второй раз, выше, по склону, и на второй раз, со стороны ельника, там, где первые ёлки стояли к вершине ближе всего, тепло под ладонью было другим. Оно шло неровно, толчками, и оттуда тянуло сухим воздухом, я чувствовал его на мокрой от росы штанине.

Я опустился на колени и раздвинул руками дёрн.

Дёрн разошёлся легко, корни в нём были короткие. Под ним не было земли, был прогал, тёмный, шириной с плечи, и из него шло тепло, и запах, которого я не знал, прелый и тёплый, так пахнет сено в глубине стога. Я раздвинул шире. Прогал уходил вниз и в сторону, под холм, и на промоину и на барсучью нору он не походил: свод над ним был ровный, будто прижатый сверху

Я лёг на живот, просунул в него голову и плечи, а потом, оттолкнувшись ботинками от дёрна, полез.

– Эй! – крикнул Матвей сверху. – Вы куда, док⁈

* * *

Феликс не признавался.

Он сидел на жерди у окна, теперь уже лицом к приёмной, и смотрел на всех сразу, как умеют только совы. Голову он держал прямо, перья на груди пригладил, и по нему было видно, что он в этой приёмной не подозреваемый, а инстанция.

– Комендант, – проскрипел он, – не обязан отчитываться о постовых мероприятиях перед лицами, не входящими в состав.

– Какой состав, – Люба уперла руки в бока. – Сова ты полярная. Какой у тебя состав? Свинья да хамелеон?

– Состав есть понятие организационное, – Феликс не удостоил её взглядом.

Ксюша поставила миску на стойку. Она стояла и смотрела на сову, и было видно, что она вспоминает.

– В субботу, – сказала она. – Я в субботу дежурила. Сидела в ординаторской с книжкой, дверь приоткрыла, чтобы ласку слышать. И вы там шептались. Всю ночь. Я слышала «объект», слышала «задание», «доклад по форме». Я подумала, это Феликс опять про профсоюз. Он же всегда про профсоюз, когда не спит. Я даже не вслушивалась.

– Товарищ Ксения слышала то, что ей не положено было слышать, – отчеканил Феликс.

– А я в ночь на понедельник, – Саня хлопнул себя по лбу. – Из стационара бухтело. Вполголоса. Я думал, Нюша сама с собой, она иногда. А это вы, что ли, совещались? Всей бандой?

– Заседали, – поправил Феликс. – Совещаются в конторах.

– Заседали они, – Люба повернулась к Петровичу, как к единственному здесь взрослому. – Вы слышали, Петрович? У нас в стационаре заседания. По ночам. А днём они спят, и мы им мух сушим.

Петрович смотрел на сову без удивления, но с интересом.

Смолина за всё это время не сдвинулась с места. Она стояла у переноски и слушала, и по её лицу было видно, что она складывает то, что слышит, с тем, что ей рассказали вчера на кухне, и что-то уже складывается.

– Это правда, – она смотрела на сову в упор. – Комендант. Задание было ваше?

Феликс посмотрел на неё. Глаз у него был круглый, и он не моргнул.

– Екатерина Андреевна, – проскрипел он, – вы допущены к сведениям в объёме, который вам сообщил товарищ Паскаль под давлением. Расширять этот объём я не уполномочен.

– Он и есть уполномоченный, – сообщил Паскаль из переноски, и все вздрогнули, потому что забыли, что он говорит. – Он сам себя уполномочил. Я ж говорил, я под натиском. Я говорил.

– Товарищ Паскаль, – не оборачиваясь, отчеканил Феликс, – вы уже дали показания. Достаточно.

Паскаль замолчал и снова стал цвета кафеля.

Денисов подошёл к жерди. Он подошёл ближе всех, так близко, что сова могла бы дотянуться до него клювом, он это знал, замялся на полушаге, но не отступил.

– Феликс, – Денисов говорил тихо. – Это ты Паскаля к ней домой отправил?

Феликс молчал.

Он повернул голову к окну. За окном ничего не происходило. Он повернул её обратно, посмотрел на Денисова, потом на переноску, где Паскаль вжался в заднюю стенку, потом снова на Денисова, и так несколько раз, будто выбирал, на ком остановиться.

Остановился он на Денисове.

– Если уж искать виноватого, – медленно проскрипел он, – то вот он.

Он коротко поднял правое крыло и показал им на Денисова.

– Это всё из-за него, – сказал Феликс.

– Что? – Денисов отступил. – Я?

Все посмотрели на Денисова.

* * *

Темнота длилась недолго.

Я полз в сухой темноте, тёплой, как под одеялом. Под ладонями лежало что-то плотное и слежавшееся, вроде прошлогоднего сена, и оно пружинило. Лаз уходил вниз и вбок, и я успел проползти, может быть, метра три, когда в темноте что-то шевельнулось, и я не понял где: сено под ладонями подалось всё разом, и сверху, оттуда, где я оставил дневной свет, посыпалась земля.

Сверху хрустнуло. Потом зашелестело, так, как шелестит трава, когда по ней проходит ветер, только ветра не было. Потом закричали.

Матвей кричал без слов. Сенклер ругался, коротко и одинаково, одно слово, я его знал. Гольдман кричал одно, ясно, на весь холм:

– Не стрелять! Матвей, не стрелять!

И стало светло.

То, на чём я лежал, поднялось вместе со мной. Подняло ровно, без рывка, и я вцепился в то, что было под руками, в пучок слежавшейся травы с мхом, и он выдержал. Дёрн, под который я залез, съехал с меня вниз, как одеяло. Кипрей проехал мимо лица. Потом ёлка, верхушка, на уровне глаз. Потом ниже.

Я оказался в трёх метрах над землёй и остановился.

Я сидел на ладони.

Ладонь была шириной с кухонный стол, и вся она, как и всё, что я видел от неё дальше, состояла из травы, мха и свалявшегося сена, из-под которого, там, где сгибались пальцы, проступало что-то твёрдое, вроде кости. Пальцев было пять. Рука уходила от меня вверх, к плечу, и плечо это было тем самым краем холма со стороны ельника, где я раздвигал дёрн. Рука лежала на земле ладонью вниз, а я залез под ладонь.

Что видели снизу, я представлял хорошо.

Тёплый холм сел. Кипрей и дёрн остались на месте, на спине и на плечах, и плоская вершина, где вчера мы ели котлеты и где сегодня стоял пень с Гольдманом, была спиной, а на плечах, теперь я это видел вблизи, кипрей рос гуще всего, отцветший, в белом пуху.

Под мышкой у поднятой руки, в тени, сидела семейка опят, крепких, осенних, я узнал бы их на любом рынке. Со стороны ельника поднялась голова. Голова была широкая, круглая, из той же травы, и на ней была морда, тоже широкая, с маленькими глазами, и глаза эти щурились на меня так, как щурится человек, потерявший очки.

Он поднёс ладонь ближе к лицу, медленно, и я подъехал к глазам на полметра. Он меня разглядывал. Злости в этой морде я не увидел, там было одно только внимание, тяжёлое, близорукое, и от всей громады шло тепло, то самое, ровное, которое я два дня щупал ладонью через дёрн.

Три месяца профессора с чемоданами ходили по его спине и брали с неё пробы мха. Прибор размером с чемодан показал им ровно то, что показывал мне ботинок: тепло.

Вторая рука пошла вниз. Я увидел это сверху: она опускалась к земле у подножия, туда, где лежал медведь, медленно, ладонью вниз, растопырив травяные пальцы, и остановилась в полуметре над медведем. Замерла.

Пальцы чуть шевельнулись, будто щупали воздух, и рука отошла в сторону, на два метра, и легла на пустую траву. Медведь под пустым пакетом не пошевелился, он спал, и по тому, как поднимался у него бок, я видел, что дышит он ровно.

Волны от него не шло. Я потянулся, по привычке, и упёрся в то же, во что упирался ночью, когда светил фонарём за медведя, в ельник: ни в чём. Он был слишком большой, чтобы я его услышал, или слишком медленный.

Матвей стоял с опущенным ружьём и с открытым ртом. Ружьё было стволом в землю, и пакет с него слетел. Сенклер стоял с телефоном в руке, он так и не убрал его, и смотрел вверх, на меня. Гольдман сидел на пне. Пень остался на месте, на спине, между лопатками, и Гольдман сидел на нём, выше меня, придерживая кепку, и улыбался.

Я перевёл дыхание. Дрожь в руках прошла, я заметил это только сейчас.

– Представляю вам вашу хворь, – сказал я с ладони. – Лесной Коповник.