Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

– Опять я? – Паскаль чуть не свалился с полки.

– А кто? Я, по-вашему, пролезу в форточку? Или товарищ Нюша долетит по крышам? Теперь о порядке отхода. Сегодняшняя ошибка состояла в том, что отсутствие бойца обнаружили раньше, чем он вернулся. Завтра действуем умнее. Начальник придёт на воскресный приём. Вы, товарищ Паскаль, лежите под лампой и попадаетесь ему на глаза столько раз, сколько потребуется, пока он сам не убедится, что вы на месте. Уходите вы только после этого. Шум для прикрытия отхода я лично обеспечу.

– Какой шум? – насторожилась Нюша.

– Организованный, – отрезал комендант. – Детали я продумаю.

Паскаль слез с полки на пол, что делал редко, и сел посреди стационара, обернув лапы хвостом. Цвет у него стал несчастный, серо-зелёный.

– Вы не понимаете, – тоскливо протянул он. – Вы мне говорите «выдвигается», а там печенье.

– Какое печенье? – не понял Феликс.

– Овсяное. С шоколадной крошкой. У неё на кухне, на верхней полке, над холодильником. Пачка начатая, угол надорван. Оно пахнет, товарищи. Оно на всю квартиру пахнет, я в комнате вишу, а оно мне в нос из кухни. Я сегодня мимо него четыре раза ходил. Четыре! Один раз у меня лапа сама пошла, я её зубами обратно вернул. Я сегодня чудом удержался, понимаете? А завтра мне там опять целый день висеть. Завтра меня соблазнят. Я ж себя знаю. Я возьму одно, потом ещё одно, а в понедельник главврач на меня глянет и всё поймёт, он же по мне сахар видит, как на приборе. И плакал мой эклер. Я его неделю жду!

– Мы в тебя верим, – твёрдо сказала Нюша.

– Партия в вас верит, товарищ Паскаль, – подтвердил Феликс.

Паскаль посмотрел на сову, потом на свинку и тяжело вздохнул.

– Вот вам легко верить, – буркнул он. – Вы его не нюхали.

* * *

Воскресный приём у нас короткий, до двух. К половине третьего ушёл последний клиент, бабушка с икающим воздушным мопсом, Саня запер за ней дверь, и я всех попросил задержаться на десять минут.

Собрались быстро. Люба осталась за стойкой, Денисов присел на подоконник, Ксюша с Саней заняли кушетку для посетителей. Петрович вышел из лаборатории последним и встал у стены. Смолиной не было, по графику у неё стоял выходной, про понедельник ей должна была сообщить Люба, когда будет обзванивать запись.

– Завтра меня весь день не будет, – начал я. – Рассказываю, куда еду и зачем, чтобы вы не гадали. Под Питером, часа три на машине, есть деревня. Называется Броды. Вокруг деревни лес, и в этом лесу четвёртый месяц дохнет эфирная живность. Дикая. Началось с птиц, их находят под деревьями, в иной день десятками. Потом пошли зайцы, за ними лисы.

– Отстрел? – спросил Денисов. – Или травят?

– Ран нет, яда не нашли. Я сам пока не видел. Зверь лежит целый, чистый, упитанный. Накануне бегал, наутро лежит. Вскрытия делали, экспертизы тоже. Туда возили профессоров с академиками, и все сошлись на том, что это эпидемия. Какая именно, откуда взялась и почему домашние петы в той же деревне здоровы, ни один не сказал. Лучшие специалисты развели руками. Меня попросили посмотреть.

В холле молчали. Потом заговорили все разом, и я пожалел, что не начал с конца.

– Воду брали? – Петрович отставил кружку на стойку. – Почву? Подстилку лесную? Если три месяца и по нарастающей, с птицы на зверя, я бы первым делом смотрел воду. Ручьи, родники, где они пьют. Мне нужны пробы, Михаил Алексеевич. Воды с каждого водопоя и грунта с тех мест, где находят. Это надо брать самому, грамотно, иначе привезут в бутылке из-под лимонада, и я буду анализировать лимонад. Я поеду.

– И я, – Денисов соскочил с подоконника. – Михаил Алексеевич, такого ни в одном учебнике нет. Массовая гибель диких эфирных без симптомов и без находок на вскрытии? Я весь курс патологии сейчас перебрал в голове, пока вы говорили, оно ни под что не подходит. Я хочу это видеть. Готов без оплаты, в счёт выходного.

– А я чё? – Саня уже стоял. – Я тоже еду. Кто контейнеры таскать будет, Петрович? Там лес, ходить надо, а я хожу быстрее всех. Мих, ну все же едут!

Люба смотрела на всё это из-за стойки, сложив руки на груди. Она дождалась, пока Саня договорит, и покачала головой.

– Та шо ж вы за люди такие, – сказала она. – Я давно поняла, врачи все отбитые. Вот все, до единого. Нормальный человек слышит слово «мор» и шо делает? Он берёт детей, кошку и едет в другую сторону. А этим скажи «мор», у них глаза загораются, они ото ж в очередь встают. Ладно Кирилл Андреевич, он учёный, ему положено. Петровичу лишь бы грязь в баночку. Но ты-то, Саня, куда? Ты ж даже не врач! Ты просто отбитый, сам по себе, без диплома!

– Я за компанию, – возразил Саня.

– От я и говорю.

Я переждал смех и поднял ладонь.

– Никто никуда не едет. Я еду один. Это чужая деревня, ее хозяин чужих не любит, меня-то пускает со скрипом. Если я привезу с собой бригаду из пяти человек, он развернёт нас на въезде. Это раз. И два, у нас клиника. Завтра понедельник, полная запись. Все остаётесь, на хозяйстве Денисов и Смолина. Кирилл, про что мы вчера говорили, ты помнишь.

– Помню, – Денисов сел обратно на подоконник. Лицо у него было расстроенное, но спорить он не стал.

– Петрович, пробы я сам возьму. Вы мне сейчас расскажете как, и я сделаю ровно так, как расскажете. Лимонада не будет, обещаю.

Петрович пожевал губами, кивнул и ушёл в лабораторию. Остальные восприняли это как сигнал, и начались сборы. Обошлись они почти без меня.

Люба вытащила из-под стойки хозяйственную сумку и принялась укладывать в неё еду. Откуда в воскресенье в клинике взялись два контейнера с котлетами, варёные яйца, пирожки в полотенце и литровый термос, я не понял. Судя по всему, она знала про поездку раньше, чем я о ней объявил. Когда поверх пирожков легла банка солёных огурцов, я попытался вмешаться.

– Любовь Степановна, я еду на один день. Меня там, скорее всего, покормят. И со мной человек, у которого будет своя корзина, я его знаю.

– От пусть он свою и ест, – Люба утрамбовала огурцы. – Покормят его. В деревне, где всё дохнет. Вы там в рот ничего не берите, сынок, слышишь? Воды ихней не пей и яблочка с ветки не рвите. Тут на день, с запасом, мало ли шо, вдруг машина сломается.

Возражений она не слушала, а я перестал их приводить после яиц.

Саня тем временем подошёл к лотку с инструментами, взял пинцет и приложил его к пряжке ремня. Пинцет повисел и упал на кафель. Саня поднял его и попробовал ещё раз, прижав посильнее. Пинцет прилип, продержался, пока Саня считал вслух до четырёх, и отвалился снова.

– Проходит, – горестно сообщил Саня. – Вчера ключи держались, ножницы, и Любин степлер. А сегодня один пинцет, и тот еле-еле. Я думал, это насовсем.

– Положи инструмент в стерилизатор, – велел я. – Ты его по полу повалял.

Петрович вернулся с картонной коробкой. В ячейках, стояли двенадцать контейнеров с завинчивающимися крышками, шесть под воду, шесть под грунт. На каждом уже был наклеен пластырь с номером, выведенным его прямым чертёжным почерком. К коробке прилагался листок, где под теми же номерами шли пустые графы, место, время, глубина. Он коротко объяснил мне порядок, без единого лишнего слова. Воду брать против течения, не взмучивая дна, грунт с глубины ладони. Крышку на землю не класть, перчатки менять на каждой точке.

– Вернуть чистыми, – закончил он. – Двенадцать штук. По счёту.

– Петрович, они же будут с пробами.

– Снаружи чистыми, – уточнил он и ушёл.

Набор на выезд я собирал сам, перчатки длинные, как велела Олеся, и обычные, пинцеты, пакеты для образцов, маркер, фонарь, запасные мембраны к браслету. Посреди этого дела я вспомнил про вчерашнее, отложил фонарь и пошёл в стационар.

Паскаль был на месте. Он лежал распластав лапы под лампой и спал, приоткрыв рот. На мои шаги он разлепил один глаз, узнал меня и закрыл его обратно. Я постоял, посмотрел, как у него ходят бока, заодно потрогал нос у ласки в боксе. Всё было в порядке. Нюша с лежанки проводила меня внимательным взглядом до самой двери.

Я вернулся в холл к раскрытой сумке, и тут с жерди раздалось:

– Отставить!

Феликс развернулся к залу всем корпусом. Дверь была заперта, чужих не осталось, и комендант этим воспользовался.

– Что за самодеятельность, товарищ главврач? – проскрипел он на весь холл. – Имущество гарнизона убывает за пределы расположения, а опись где? Кто принимал? Кто сдавал? Требую зачитать состав выездного набора вслух. По пунктам. Под протокол!

– Феликс, это перчатки и фонарь.

– Сегодня перчатки и фонарь, а завтра эфирограф вынесут, и тоже скажут, что перчатки! – каркнул комендант. – Учёт есть основа порядка. Зачитывайте. Товарищ Ксения, записывайте.

Ксюша растерянно взяла со стойки блокнот. Спорить с комендантом, когда на него находит, выходит дольше, чем подчиниться, это в клинике знали все. Я вздохнул и стал выкладывать вещи обратно на стойку.

– Перчатки смотровые, одна упаковка, – начал я.

– Сколько штук в упаковке? – перебил Феликс.

– Сто, – ответил я, заглянув в коробку.

– Вскрытая? – комендант подозрительно прищурился.

– Вскрытая.

Саня на кушетке хрюкнул и зажал рот ладонью.

– Тогда не сто! – возмутился Феликс. – Считайте.

– Феликс, я не буду считать перчатки.

Ксюша занесла карандаш над блокнотом и перевела испуганный взгляд с меня на сову.

– Запишите, количество со слов, – снизошёл комендант. – Дальше.

– Перчатки длинные, две пары. Пинцет анатомический, два.

– Инвентарные номера!

– У пинцетов нет инвентарных номеров, – сказал я.

– Безобразие! – Феликс хлопнул крыльями, и с жерди слетело перо. – Запишите отдельной строкой, безобразие. Дальше!

Так мы прошли весь набор. На пакетах для образцов он потребовал указать страну-производителя, на маркере осведомился, не содержит ли тот спирта и не будет ли использован личным составом не по назначению. На фонаре он заставил меня включить его и выключить. Орал он при этом на весь холл, хлопал крыльями, дважды перелетал с жерди на стойку и обратно. Саня сидел на кушетке и плакал от смеха. Люба сказала, что с таким завхозом никакая проверка не страшна, и велела внести в протокол её огурцы.

С чего коменданта так разобрало, я не понял. Приступы учёта с ним случались и раньше, но обычно их вызывало что-нибудь серьёзное, вроде пропавшей банки корма. Перчатки на серьёзное не тянули. Я списал это на субботу, сутки молчания на жерди дались ему тяжело, и теперь он добирал своё.

Угомонился он так же внезапно, как начал. На запасных мембранах он вдруг сказал: «Опись принята, замечаний нет», отвернулся к окну и замолчал.

Пока я застёгивал сумку, Пуховик ткнулся мне в бедро тёплым лбом. Он подошёл сам, сел у моей ноги и поднял морду. Я приоткрылся.

«…тёплый человек уходит далеко… сумка пахнет дорогой… я тоже… я большой, я рядом пойду…»

– Нет, – сказал я вслух и присел перед ним на корточки. – Не в этот раз.

Барс боднул меня в колено и заглянул в глаза. Уши он поставил торчком. Этому приёму он выучился ещё барсёнком, и действовал приём безотказно на всех, включая меня.

Только ехал я в лес, где эфирные звери ложились под деревья и не вставали, и причину никто назвать не сумел. Петы в деревне были здоровы, это я помнил. Но они сидели там по дворам, а Пуховик в лесу первым делом ушёл бы нюхать под каждый куст. Я не знал, что там. Пока я этого не знаю, мой барс будет лежать на пледе в трёх часах езды оттуда.

– Там умирают такие, как ты, – сказал я ему тихо. – Я не знаю от чего. Узнаю, тогда поговорим. Ты остаёшься за старшего. Следи тут за ними.

Я толкнул к нему тепло, сколько мог. Он его принял, но не смягчился.

«…не берёт… остаюсь… плохо…»

Пуховик встал, дошёл до своего пледа у входа и лёг мордой к стене, подобрав хвост. Ксюша присела рядом и стала чесать ему загривок. Он терпел, но головы не повернул.

В кармане дёрнулся телефон. Номер был незнакомый. В сообщении стояли название деревни, район и координаты. Ниже шла одна строчка: «Встречу сам. Р. С.»

* * *

В ночь на понедельник дежурил Саня. Он сидел в ординаторской, задрав ноги на второй стул, в больших наушниках, и смотрел что-то в телефоне. Раз в несколько минут он начинал смеяться в голос и хлопать себя по колену. Шептать при таком дежурном было не обязательно.

Паскаль ввалился в окно стационара в первом часу. Цвет у него был бурый, в тёмных разводах, какого Нюша у него ещё не видела. Он прошёл по стене к своей миске, убедился, что в ней пусто, и молча поднял глаза на коменданта.

– Ужин на полке, за лампой, – сообщил Феликс. – Товарищ Ксения оставляла с вечера, я распорядился убрать повыше, чтобы дежурный не вылил.

Хамелеон ел долго и сосредоточенно. Нюша терпеливо ждала, Феликс переступал по спинке стула. Пуховик лежал у батареи на пледе, который Саня перетащил сюда на ночь, и по-прежнему смотрел в стену.

– Сперва скажу хорошее, – начал Паскаль, облизав миску. – Придумал ты правильно, товарищ комендант. Что я ухожу после проверки. Он ведь пришёл проверять, вы подумайте! Встал надо мной и стоит. Я лежу, рот открыл, дышу, как спящий, а сам думаю, сейчас пальцем ткнёт. Не ткнул. Ушёл. И тут ты как гаркнешь «отставить»! Я аж подпрыгнул, хотя знал. Я в окно вылезал, а ты про инвентарные номера орал, на заднем дворе было слышно. Маленько перебрали с фонарём, по-моему, но шороху навели знатно. Никто и не сунулся.

– Операция прикрытия проведена по плану, – Феликс скромно прикрыл глаза. – С фонарём я импровизировал. Доклад, товарищ Паскаль. По форме.

– По форме, – Паскаль вздохнул. – По форме докладывать нечего.

Нюша на лежанке перестала жевать край подстилки.

– То есть как нечего? – Феликс перестал переступать по спинке стула.

Глава 6

– Дык так. Прилетаю я к ней. Форточка открыта, я внутрь. А её нету. Дома нету, понимаете? Диван прибран, чашка в раковине, куртки на вешалке нет. Ушла. А куда ушла, когда ушла, я ж не видел. За ней не полетишь, если не знаешь, в какую сторону лететь. Я сел на карниз ждать. Час сижу. Замёрз, пошёл внутрь, на потолок. Повисел. Потом думаю, вдруг она во двор войдёт, а я не увижу, с кем. Обратно на карниз. И так полдня, товарищи, с карниза на потолок и обратно. У меня лапы отваливаются.

– Когда объект вернулся? – комендант подался вперёд.

– Под вечер, уже темнеть начинало. Одна пришла. С пакетом из магазина, обычный пакет, кефир там, хлеб, я сверху видел, как разбирала. Поела. Села на диван, недолго полистала телефон. Никому не звонила, ей тоже. Ничего не отправляла, я нарочно глядел, она пальцем только вверх-вниз водила. На потолок не смотрела ни разу. На полку тоже. А потом умылась и спать легла. Просто легла и уснула, по-людски. Я ещё час провисел, думал, может, ночью встанет. Не встала.

Нюша поёрзала на лежанке.

– А может, она ни в чём и не виновата? – робко подала она голос. – Может, мы зря? Она ласке вчера лапу перевязывала, так аккуратно. И мне пол-яблока дала.

– Один спокойный день ничего не доказывает, товарищ Нюша, – наставительно проскрипел Феликс. – Враг тоже отдыхает по воскресеньям. Обратите внимание на другое, полдня объекта не было дома. Где он был? С кем встречался? Это пробел в наших сведениях, и он серьёзный.

– А я не отдыхал, – мрачно вставил Паскаль.

– Что? – не понял комендант.

– Я говорю, враг отдыхает, а я нет. Я шесть часов висел в трёх метрах от этой пачки. Шесть! Один, в пустой квартире, и никто не смотрит. И она её переложила, товарищи. Она её вчера вечером, видать, доставала, и обратно поставила не так. Теперь пачка лежит на боку, ближе к краю. И открыта шире. Оттуда одно печенье наполовину торчит, я его с потолка видел, круглое, с крошкой. Вы не понимаете. Оно овсяное и с шоколадной крошкой.

Он спустился по стойке стеллажа на полку ниже, поближе к слушателям.

– Вы это уже докладывали, – заметил Феликс.

– И ещё доложу! Я один раз уже шёл к нему. По потолку. Сам не помню, как пошёл. Иду и думаю, я только посмотрю. Только понюхаю поближе. И опомнился на полдороге, над самым холодильником, у меня уже язык наготове был.

– Но опомнился же, – сказал Феликс.

– В этот раз, – глухо ответил Паскаль.

Он отвернулся к стене и пошёл по спине серыми пятнами. Нюша слезла с лежанки, подошла к стеллажу и задрала пятачок кверху.

– Паскаль, завтра же понедельник, – сказала она. – Уже сегодня почти. Тебе эклер положен. Настоящий, с кремом. Ты два дня продержался, и он теперь честный получится, заслуженный. Ты же не зря держался.

Хамелеон скосил на неё один глаз. Серые пятна побледнели, но до конца не сошли.

– Эклер, – повторил он. – Эклер, это да. Это наполовину утешает. Потому что эклер один, а пачка там так и лежит, и мне к ней опять идти.

– Идти, – подтвердил комендант. – Слежка продолжается. Порядок устанавливаю следующий. Днём гражданка Смолина работает здесь, и в клинике за ней наблюдаю я, с поста, лично. Начальник мне это сам поручил, так что действую в рамках мандата. Вечером, когда она уходит, вы, товарищ Паскаль, провожаете её до дома и смотрите, не зайдёт ли она куда по дороге и не встретит ли кого. Нас интересует, где она была сегодня.

– Тогда пусть мне выдают банан, – быстро сказал Паскаль. – Сушёный. С собой, на задание. Пайком. Я на голодный желудок за себя не отвечаю, я вас предупредил. Если я там сорвусь, это будет на вашей совести, товарищ комендант, и в протокол я так и попрошу записать.

– Вопрос о пайке будет рассмотрен, – пообещал Феликс.

В ординаторской Саня захохотал и что-то уронил. Звери переждали.

У батареи зашевелился плед. Пуховик поднял голову, повернулся и посмотрел на всех троих по очереди, долго и внимательно, каждому в глаза. Нюша под этим взглядом попятилась к лежанке. Барс шумно выдохнул через нос, отвернулся обратно к стене и накрыл морду лапой.

* * *

Машина Гольдмана встала у подъезда без пяти шесть. Было ещё темно. Шофёр, тот же, что вёз меня в субботу, вышел, забрал у меня сумку с набором, коробку Петровича, Любину провизию и уложил всё в багажник так бережно, будто там был хрусталь.

Я открыл заднюю дверь и не сразу узнал человека на сиденье.

Давид Маркович оделся в деревню. Вернее, так, как он представлял её себе по английским журналам. На нём была вощёная куртка болотного цвета, с вельветовым воротником и таким количеством карманов, что в них можно было разместить мой выездной набор. На голове сидела твидовая кепка. Брюки были заправлены в высокие зелёные сапоги, и с левого голенища на шнурке свисала картонная бирка. Всё это было новое, купленное, по моим прикидкам, вчера.

– Давид Маркович, вы на охоту? – спросил я, усаживаясь.

– Я в народ, – ответил Гольдман. – Доброе утро, Михаил Алексеевич. Что вы так смотрите? Я навёл справки, в лес положено ходить в сапогах. Мне подобрали. Продавец уверял, что в таких ходит половина Шотландии.

– У вас бирка на сапоге.

– Где? – он наклонился, насколько позволял ремень безопасности, рассмотрел бирку и оставил её на месте. – А, это. Это пусть висит. Если они мне натрут, Вадим сдаст их обратно, я же должен сперва проверить в деле.

Мы выехали на набережную. Между нами на сиденье стояла плетёная корзина с крышкой, откуда пахло копчёным и свежим хлебом. Шофёр на светофоре обернулся и сообщил, что сумку с едой из багажника он переставил в салон, в ноги.

– Это чьё? – Гольдман заглянул через корзину вниз.

– Любовь Степановна собрала. Мой администратор. Там котлеты, яйца, пирожки и огурцы, я пытался отбиться.

– Огурцы свои? Бочковые?

– Свои. В банке.

– Отбиться он пытался, – Гольдман покачал головой и посмотрел на сумку с большим уважением. – Михаил Алексеевич, от такого не отбиваются, за такое благодарят. У меня в корзине ростбиф, паштет и сыр, это всё прекрасно, но это закуска. А у вас там еда. Ваша Любовь Степановна кладёт в дорогу варёные яйца, значит, про жизнь она понимает больше моего повара. Вы позволите мне потом один пирожок? Я обменяю на паштет.

– Меняйте на что хотите. Там на неделю.

Город кончился быстро, в этот час дороги были пустые. На трассе шофёр прибавил, за окнами пошли тёмные поля с редкими огнями. Гольдман расстегнул куртку, устроился удобнее и явно приготовился к приятной беседе ни о чём. Я решил попробовать ещё раз, пока он благодушен.

– Давид Маркович, нам ехать три часа. Расскажите мне всё-таки, откуда вы знаете про Броды. Я не из любопытства. Я еду ставить диагноз, и мне важно, что именно вам рассказали и кто. Если это человек из деревни, он мог видеть то, чего не видел Сенклер.

– Вы заметили, какая в этом году осень? – отозвался Гольдман. – Сухая, тёплая. Валерия говорит, у неё розы пошли по второму кругу. Нам с вами очень повезло с погодой, в дождь по лесу ходить, я полагаю, удовольствие небольшое.

– Давид Маркович.

– А Семёна вы знаете? – он показал подбородком на затылок шофёра. – Семён у меня одиннадцатый год. Ни одной царапины. Он до меня возил одного большого человека, и тот, когда уходил на покой, отдал мне Семёна. Семён, я прав?

– Правы, Давид Маркович, – невозмутимо подтвердил шофёр.

– Вот видите. И вот что я вам скажу про Семёна, он за одиннадцать лет ни разу не пересказал мне, о чём говорили на заднем сиденье до меня. Хотя я спрашивал. За это я его и держу. Хороший хозяин, Михаил Алексеевич, чужих разговоров не пересказывает. Хороший шофёр тоже.

Ответа я не получу, это было ясно. Мне вежливо, с примерами, довольно изящно отказали. Я отметил про себя, что человек, рассказавший Гольдману про Броды, ему дорог или нужен, иначе он бы его уже сдал ради красного словца. На этом я отступился.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда расскажите про Сенклера. Про него-то можно?

– Про него сколько угодно! – Гольдман оживился и даже сел прямее. – Про него я могу говорить до самой деревни, только толку вам от этого будет мало, потому что никто о нём ничего не знает. Смотрите сами. Турнир существует восемь сезонов. Семь из них выиграл он. Подряд, Михаил Алексеевич! Я четвёртый год хожу туда за первым местом и никогда этого не скрывал, я поваров нанимал. И все эти годы я смотрел ему в спину. Первое место я взял в этом сезоне, с вами, с вашей Олесей и вашим луком. До этого ни разу. Вы думаете, я на него зол? Я им восхищаюсь. Человек приходит раз в год, снимает пиджак, молча всех обыгрывает, надевает пиджак и уходит. Он ни с кем не пьёт и в гости не ездит.

– К вам приехал, – сказал я.

– Ко мне приехал мохнач, – поправил Гольдман. – Я при нём состоял гарниром. Теперь про дела. Вы у него брали деньги, стало быть, были в конторе. Что вы там видели? Кабинет, жалюзи, секретаря. И я столько же. В городе знают, что у него есть капитал и что он даёт в долг. Откуда капитал, чем он занят помимо этого, есть ли у него семья, ничего этого никто не знает. А про Броды до прошлой субботы не знал вообще никто, кроме меня. У человека родовая деревня в трёх часах от города, он ездит туда часто, он сам сказал, и за все годы об этом не обмолвился ни одному из тех, с кем сидит за одним столом.

Он повернулся ко мне и на время перестал улыбаться. Таким я видел Гольдмана редко.

– Я вам так скажу. Он прячет эту деревню очень старательно, стало быть, там лежит что-то ему дорогое. Деньги так не прячут, их он держит на виду, в конторе. В Бродах у него лежит что-то, что ему дороже денег. И вот нас с вами туда позвали. Двоих, со стороны. Вы понимаете, что это значит?

– Понимаю, – сказал я. – Это значит, что мне надо найти, от чего там дохнут зайцы.

Гольдман поглядел на меня, помолчал и расхохотался, откинувшись на спинку так, что кепка съехала ему на глаза.

– Вот за это я вас и ценю, – выговорил он, поправляя кепку. – Семён, вы слышали? Я ему про тайны, а он мне про зайцев. Михаил Алексеевич, оставайтесь таким всегда. Дайте пирожок.

Пирожок был с капустой. Гольдман съел его молча, с закрытыми глазами, и попросил второй. К половине девятого мы съели добрую часть Любиной сумки и не притронулись к корзине. За окнами давно рассвело, пошли ельники, потом длинный мост через неширокую тёмную реку. Сразу за мостом Семён сверился с навигатором, сбросил скорость, и машина свернула с трассы на грунтовку.

Грунтовка шла лесом. Семён вёл машину аккуратно, объезжая ямы, но Гольдман на каждой яме придерживал кепку. Я смотрел в окно. Лес был обычный, смешанный, ельник с берёзой, по обочинам рыжел папоротник. Ничего больного я в нём не увидел.

За поворотом открылась деревня. Она была небольшая, в одну длинную улицу с двумя проулками. Я ждал увидеть то, что обычно остаётся от деревень в трёх часах от города, серые срубы через один, бурьян и дачников. Тут было другое.

Дома стояли крепкие, под свежими крышами, заборы ровные, у каждых ворот отсыпано щебнем. На столбах висели одинаковые, недешевые фонари. В эту улицу много лет подряд вкладывали деньги и при этом следили, чтобы она осталась деревней. За последним домом улица кончалась, и сразу, без выгона и огородов, начинался лес.

Сенклер ждал у въезда. Он стоял один, без охраны и костюма. На нём были рабочие штаны и серый вязаный свитер с растянутым воротом, на ногах сильно ношенные, короткие резиновые сапоги. Я видел этого человека в кабинете, потом на турнире в белом фартуке поверх рубашки. В свитере я видел его впервые. Он казался в нём ниже ростом и старше, стоял он иначе, свободно, руки в карманах.

Гольдман выбрался из машины, одёрнул куртку и огляделся с восторгом. Сенклер посмотрел на Гольдмана. Он прошёлся взглядом по кепке, карманам, задержался на бирке, и я впервые увидел, как у моего кредитора коротко дрогнуло лицо. Вслух он ничего не сказал.

– Доехали, – произнёс он вместо приветствия. – Хорошо. Давид Маркович. Михаил.

Он пожал нам руки. Надо было как-то к нему обращаться. В субботу за столом я обходился без имени, но здесь мне предстояло задавать ему вопросы, много и подряд, а «господин Сенклер» после трёх часов над одной тушкой мохнача звучало бы глупо.

– Ричард, – начал я и запнулся. – Простите, не знаю, как вас по батюшке.

– Можно просто Ричард, – ответил он. – По батюшке меня тут никто не зовёт, батюшку моего звали так, что в деревне не выговаривали. Пойдёмте. Машину оставьте здесь, дальше пешком.

Мы пошли по улице. Телефон показывал одну полоску, я на ходу набрал Олесю, сказал, что доехал и что ёлка не понадобилась, и убрал его в карман. Я нёс сумку с набором, позади Семён тащил коробку Петровича.

У третьего дома слева стоял грузовой фургон с откинутым бортом. Двое мужчин выносили со двора коробки, женщина в платке заворачивала в одеяло зеркало. Через четыре двора грузили вторую машину, поменьше, и мальчик лет десяти сидел на крыльце в обнимку с рыжим зверьком в шлейке. Зверёк был эфирный, шерсть у него на загривке искрила, и выглядел он живым и здоровым. Мальчик держал его крепко, двумя руками.

На нас смотрели без всякого интереса. Женщина с зеркалом скользнула взглядом по моей сумке, по браслету на запястье и отвернулась. Я понял этот взгляд. Сюда уже приезжали с сумками и браслетами, ходили в лес и уезжали, качая головами. Мы были очередные. На Гольдмана в его карманах, правда, один из грузчиков всё-таки засмотрелся и едва не уронил коробку.

– Уезжают, – сказал Сенклер. – Эти здесь родились. Я бы на их месте тоже уехал.

У большого дома в середине улицы нас ждал человек лет пятидесяти, в выгоревшей штормовке, коренастый, с обветренным лицом. На плече у него висел свёрнутый брезент.

– Матвей, – представил его Сенклер. – Егерь. Лес знает лучше меня. Он с рассвета обошёл ближние кварталы и принёс сегодняшних. Матвей, это врач. Покажи ему всё, что он попросит.

Матвей кивнул мне, на Гольдмана посмотрел чуть дольше и без слов повёл нас за дом, мимо поленницы, к сараю.

За сараем, в тени, на расстеленном куске брезента лежали птицы. Их было шесть, они лежали в ряд, на боку. Три были покрупнее, с голубя, сизые, с тонким светлым кантом по краю махового пера. Три остальные размером с дрозда, бурые, с пятном на груди. При жизни это пятно у них светится, я таких видел в городе, в парках. Сейчас оно было тусклое, как выключенная лампочка.

Гольдман дошёл до угла сарая и дальше не пошёл. Он достал из одного кармана большой клетчатый платок, прижал его к носу и остался стоять там, дыша через ткань. Запаха, надо сказать, никакого не было. Птицы были утренние.

Я натянул перчатки, опустился на колени и взял первую.

Минут двадцать после этого я ни с кем не разговаривал. Руки у меня в таких случаях работают сами, по порядку, который не менялся много лет, перо, кожа, глаза, клюв, грудь, живот, лапы, клоака. Перо было чистое, плотное, без заломов и проплешин. Я раздул его на груди и под крыльями, пухоедов и клещей не было, кожа была чистая, без единой корочки. Глаза были ясные, не запавшие, роговица ещё не помутнела. В клюве чисто, слизистая бледно-розовая, без налёта и крови. Киль грудины едва прощупывался, грудные мышцы по обе стороны от него лежали толстым слоем.

Птица ела досыта до последнего дня. На животе под кожей был жир, запас на зиму. Лапы были целы, когти не сбиты. Ран и переломов я не нашёл, гематом тоже. Окоченение только начиналось, значит, умерла она ночью или под утро.

Вторая и третья были такие же. Я перебрал все шесть, одну за другой, и на шестой мог бы уже не смотреть. Они различались только видом и размером. Умерли все упитанными, чистыми, в хорошем пере. Их никто не трепал, и перед смертью они не бились, перья до кончиков были целы. Всё было так, как говорил Сенклер, лежит целый зверь, вчера летал, сегодня лежит.

Оставался браслет. Я навёл сканер на крупную сизую и подождал. Окно развернулось не сразу. Вид он определил, класс поставил «ферал», а в строке Ядра, где положено стоять уровню, вывел прочерк. Состояние: «Активность Ядра отсутствует». Я проверил на остальных пяти и получил пять прочерков. Прибор добросовестно сообщил мне, что птица мертва.

Я сел на пятки и стянул перчатки. Картина была плоха своей чистотой. Инфекция оставляет следы, истощение, понос, выделения из глаз, грязное перо, потому что больная птица перестаёт за собой ухаживать. Яд и хищник тоже.

Здесь шесть здоровых птиц легли и умерли. На вскрытии, я был в этом уверен, я увидел бы то же, что видели до меня профессора с академиками, то есть ничего. Стоп, Покровский. Неглупые люди приезжали сюда до меня. Они смотрели на тушки, ничего по ним не поняли и написали «эпидемия», потому что надо было что-то написать.

Значит, смотреть надо было не на тушки.

– Матвей, – позвал я. – Вы каждую из них сегодня сами подобрали?

– Сам, – ответил он.

– Где лежала вот эта? – я показал на первую сизую.

Егерь подошёл, посмотрел на птицу, потом поднял руку и показал поверх сарая, в лес.

– Эта у ручья. Под ольхой, на той стороне.

– А эти две? – я показал на двух других сизых.

– Эти за просекой. Рядом лежали, в десяти шагах одна от другой.

– Бурые?

– Все три у старого покоса, – Матвей подумал и поправился. – Нет, вру. Две по краю покоса, третья дальше, к ельнику.