Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Я смотрел на них и молчал. Смолина была красная, Денисов бледный, и оба стояли ко мне боком, потому что спорили друг с другом, а я был у них пока только свидетелем. Разнимать было рано, я ещё не понял, кого от кого.

– Феликс, – подала голос Нюша, – скажи им.

– Комендант, – проскрипел Феликс в пол, – свою позицию изложил.

– Он изложил! – Денисов ткнул в него пальцем. – Крылом махнул, и это позиция!

– Да он на вас, может, случайно показал, – вставил Саня. – Он на всех по очереди смотрел, я видел, вы просто крайний стояли.

– Я не крайний стоял, я ближе всех подошёл! – повернулся Денисов к Сане.

– Ото ж и подошли, – донеслось из коридора, и в дверях встала Люба, уперев руки в бока. – Вы на них не смотрите, они с утра так, я уже не разнимаю. Та вы заходите, что вы в дверях-то.

Женщина с котом за её спиной вытянула шею, заглядывая в стационар поверх Любиного плеча, и конспирация в этой клинике, сегодня уже никого не волновала.

– Любовь Степановна, у вас клиент, – напомнил я.

– Да-да, уже бегу.

Они говорили все разом, Смолина с Денисовым в лицо друг другу, остальные откуда стояли, а Паскаль из переноски повторял «я говорил». Феликс молчал в пол. Голос я повысил не сразу, а после того, как Денисов второй раз сказал «при всех», а Смолина второй раз сказала «в моей квартире». Повысил я его слегка.

– Ну-ка тихо всем!

Стало тихо.

Ласка в клетке подняла голову, Паскаль вжался глубже в переноску. Люба в дверях закрыла рот и осталась стоять, как стояла, Денисов опустил палец, Смолина замолчала.

Я потёр плечо, затёкшее под ремнём сумки, и посмотрел на них по очереди.

– А теперь по порядку, – сказал я. – Что произошло? Вас что, на два дня нельзя одних оставить?

Глава 14

Ответа не было.

Смолина смотрела на Денисова, Денисов на Смолину, Саня разглядывал свои кроссовки. Феликс сидел на жерди к нам боком и изучал окно, за которым темнело, а из переноски на меня глядел один глаз Паскаля, второй он не сводил с Денисова. Люба в дверях перевела дух, обернулась к женщине с котом, взяла её за локоть и повела в смотровую, приговаривая на ходу, что доктор сейчас придет, котику ничего не сделается. Дверь смотровой хлопнула. Через полминуты Люба вернулась и встала на прежнее место, в дверях.

Я снял сумку с плеча и поставил её у стены рядом с той, что уже стояла.

Разбирать это можно было с любого конца, оба были плохие. Сова молчит, хамелеон говорит только «я говорил», Денисов бледный, Смолина красная, а Саня, единственный спокойный человек в стационаре, все знает, но рассказывать не торопится, потому что ему интересно, что я скажу. Я выбрал того, кому больше всех досталось.

– Екатерина Андреевна, – я повернулся к ней. – Расскажите, с чего началось. Только по порядку.

Смолина повернулась ко мне, и я увидел, что красная она не от крика. Она держала руки скрещёнными на груди и пальцами правой перебирала рукав. Злиться она устала, это было видно.

– По порядку, – повторила она. – Хорошо. Во вторник я пришла домой, пошла в душ. Потом услышала шум на моей кухне, пришла туда, а там он сидел.

– На полке, – уточнил Паскаль из переноски.

– На полке, за банкой. Гречка была на полу, банка на полу, печенье на карнизе. Я спросила, кто его послал. Он сказал, что гулял.

– Я и гулял, – сказал Паскаль.

Смолина не повернула головы, но пальцы на рукаве остановились. Я отметил это и решил, что хамелеона в этом разборе буду глушить сам, иначе он будет вставлять по слову в каждую её фразу до утра.

– Помолчи, – бросил ему я. – Дальше.

– Дальше он сказал, что следит за мной по указанию Феликса, – Смолина пожала плечами. – Я в это не поверила.

– Почему? – спросил я.

Смолина посмотрела на жердь. Феликс продолжал изучать окно.

– Потому что Феликс не стал бы, – она сказала это прямо сове в спину. – Я его знаю. Он вредный, высокомерный, он считает меня классовым врагом, но никогда в жизни не отправил бы хамелеона в чужую квартиру по своей воле. Ему бы это в голову не пришло. Это не его уровень. Он бы протокол составил.

Феликс чуть повернул голову, на градус, и снова отвернулся.

– Поэтому утром я привезла Паскаля сюда, – она кивнула на переноску. – Разбираться. При всех. И при всех спросила Феликса, его ли это задание. Он ответил, что объём наблюдения определён приказом и расширять его он не уполномочен.

– Он и не уполномочен, – вставил Паскаль. – Он сам себя уполномочил.

– Паскаль, – предупредил я.

Паскаль замолчал.

– А потом Кирилл спросил его напрямую, – продолжала Смолина. – Отправлял ли он Паскаля ко мне домой. И Феликс, – она снова посмотрела на жердь. – При всех показал крылом на Кирилла и сказал, что это всё из-за него.

– Я ничего не отправлял, – Денисов сказал это в пол, потом поднял голову. – Михаил Алексеевич, я хамелеона до понедельника в глаза не видел. То есть видел, но я с ним ни разу не разговаривал. Я вообще не знал, что он так может.

– Он много чего может, – отозвался Саня от клеток.

– Я не отправлял, – повторил Денисов. – Я не понимаю, при чём здесь я.

Он говорил ровно, руки держал по швам. Я ему верил. Верил я ему и в том, что он не понимает, и это было хуже, потому что Феликс на пустом месте крылом не машет.

– Хорошо, – я поднял руку. – Кирилл, ты не отправлял. Феликс сказал, что из-за тебя. Между одним и другим есть что-то, чего я не знаю. Что?

Денисов молчал. Он смотрел на меня и молчал, и я видел, как он выбирает, и выбрал он плохо.

– А вы бы у Екатерины Андреевны спросили, – он повернулся к ней. – Где она вечерами ходит. Почему уходит с работы в два часа и в свой выходной её не найти. Я всё это видел. Я не сумасшедший, Михаил Алексеевич, я это видел.

– Вот оно что, – Смолина опустила руки.

– Я не про хамелеона, я не отправлял, – Денисов мотнул головой. – Я про то, что было до хамелеона.

– Я не обязана отчитываться за каждый свой шаг, – Смолина сказала это тихо и очень отчётливо. – Тем более перед вами. Работа есть работа. По рабочим вопросам ко мне можно обращаться сколько угодно, в любое время, я отвечу. Куда я хожу после работы, вас не касается.

– Касается, если вы сливаете информацию врагу, – выговорил Денисов.

Стало слышно, как ласка в клетке шуршит подстилкой.

– Что? – переспросила Смолина.

– Вы сливаете информацию, – Денисов побледнел ещё сильнее, но договорил. – Ваши выходные совпадают с их визитами. Каждый раз. Я считал.

– Докажите, – уронила Смолина.

– Я…

Денисов открыл рот и ничего не сказал. Я видел, как он ищет, за что уцепиться, и не находит, потому что цепляться было не за что. У него были совпадения, а их к делу не подошьёшь, он сам это знал лучше меня, он вёл нашу документацию.

– Докажите, – Смолина шагнула к нему. – Вы обвиняете, вы и доказывайте. Доказательства у вас есть? Нет? Тогда что вы здесь считаете?

– Я не обвиняю, я говорю, что видел! – Денисов развёл руками.

– Вы говорите это при всех, при Михаиле Алексеевиче, зверях, Любови Степановне, и вы говорите это уже весь день!

– Потому что вы не отвечаете!

– Потому что не обязана! – Смолина хлопнула ладонью по клетке, и ласка подскочила.

Они опять стояли друг против друга посреди стационара и говорили одновременно, а мне опять досталась роль свидетеля. Саня у клеток оживился, он такое любил. Люба в дверях качала головой.

– Тихо, – попросил я.

Не помогло. Денисов говорил про выходные, Смолина про то, что она ему не подчинённая, Паскаль из переноски повторял, что он говорил, и я повысил голос второй раз за вечер, что для меня много.

– Ти-хо! – я встал.

Оба замолчали. Смолина отвернулась к окну, Денисов к клеткам. Я смотрел на них и складывал то, что видел. Денисов бледнеет и не отступает, хотя отступить ему выгодно, он это понимает и всё равно стоит. Смолина злится сильнее, на него одного, на Феликса она даже не повысила голос. У этих двоих нет причин делить что-то, а они делят, весь вторник, и хамелеон тут только повод. С хамелеона оно только началось.

Ладно, Покровский. Начнём с хамелеона.

– Саня, – я обернулся к клеткам. – Ты в этом участвовал?

– Я? – Саня даже руку к груди приложил. – Мих, я узнал сегодня утром, вместе со всеми. Я вообще в понедельник дома был.

– Любовь Степановна? – я повернулся к двери.

– Та шо вы, сынок, – Люба всплеснула руками. – Я их разнимала, я не участвовала.

– Ксюша!

– Нет! – донеслось из коридора. – Михаил Алексеевич, я ничего, я только слышала, как они ночью заседали, я думала, это про профсоюз!

– Петрович? – позвал я погромче, чтобы дошло до лаборатории.

Петрович вышел из лаборатории на голоса и встал в коридоре за Ксюшей. Он посмотрел на меня поверх её макушки и молча покачал головой.

– Хорошо, – я кивнул. – Тогда все, кто не участвовал, выходят. Любовь Степановна, у вас клиентка, займитесь ею, я потом посмотрю кота. Ксюша, Саня, Петрович, у вас у всех есть дела. Остаются участники.

– А я? – спросил Денисов.

– А ты участвовал, – отрезал я. – Тебя назвали.

Люба ушла первой, уводя Ксюшу за рукав. Петрович исчез в лаборатории, не сказав ни слова. Саня уходил последним, медленно, и у двери обернулся на Феликса.

Дверь стационара закрылась, я услышал, как Саня за ней говорит Ксюше, что он же говорил.

Я подвинул табурет от стены, сел напротив жерди, чтобы быть с Феликсом на одном уровне, и упёрся локтями в колени. Смолина осталась стоять у окна, Денисов у клеток, между ними было три метра прохода, и ни один не сделал шага, чтобы это расстояние сократить.

– Так, – обратился я к сове. – Теперь ты. Рассказывай, что ты устроил.

Феликс повернул ко мне голову. Глаза у него были круглые и жёлтые, как всегда, он смотрел мне в переносицу, чуть выше глаз, так он смотрел, когда собирался говорить долго.

– Товарищ главврач, – проскрипел он. – Позвольте напомнить. На прошлой неделе, ночью, комендант докладывал вам по двум пунктам. Пункт первый, гражданка Смолина сфотографировала на телефон секретный акт осмотра пациента Мшистого, обе стороны. Пункт второй, гражданка Смолина в ночное время находилась у стены кладовки и вела разговор вполголоса с объектом, который за стеной. Вы это помните?

– Помню, – подтвердил я.

– И что вы тогда сказали, товарищ главврач? – Феликс наклонил голову набок.

– Я тогда сказал, что следить за людьми неэтично. Что Екатерине Андреевне мы доверяем. И что тебе я поручаю присмотреть за ней тихо, без протоколов вслух и без пикирования. Паскалю я отказал. Я всё сказал правильно, Феликс, у меня с памятью хорошо. Дальше.

Феликс помолчал. Он переступил на жерди с лапы на лапу.

– Комендант принял поручение к исполнению, – Феликс распрямился. – Однако комендант вынужден был учесть, что вы, товарищ главврач, с субботы находились в разъездах. Гольдман, Броды, лес. Вам было некогда. И комендант, взвесив обстановку, проявил инициативу.

– Какую? – я подался вперёд.

– Наблюдение было расширено на внеслужебное время объекта. Своими силами.

Я перевёл это с совиного. Он получил приказ смотреть в клинике, решил, что в клинике мало, и расширил. В других случаях он называл это инициативой снизу, когда инициатива была не его.

– То есть ты отправил Паскаля к ней домой, – подытожил я.

– Я не отправлял, – отчеканил Феликс. – Товарищ Паскаль вызвался. Комендант не возражал.

– Он кивнул! – донеслось из переноски. – Кивнул, я видел, вот так, – Паскаль высунул голову и кивнул, длинно, всей шеей. – Это в переводе с совиного значит «вперёд, товарищ, родина тебя не забудет». Я ж не сам! Я под натиском!

– Ты под натиском кивка, – уточнил я.

– Так кивок кивку рознь, товарищ главврач! – зачастил Паскаль. – Комендантский кивок, он знаете какой? Он с весом.

– А ты, Нюша? – я повернулся к подстилке.

Нюша лежала, уткнув пятачок в передние копытца, и на меня подняла только глаза.

– Я предложила, – прошептала она. – Один раз. Проверить. Михаил Алексеевич, я была против, я им сказала, что вы запретили, а после я поняла, что я боюсь сильнее, чем против. И предложила. Один раз, в субботу. А потом Паскаль пошёл ещё раз в понедельник, но это уже не я.

– В понедельник я сам, – подтвердил Паскаль. – По зову сердца.

– По зову форточки, – поправил я.

Смолина коротко выдохнула носом, это было почти смешком.

Я сидел и смотрел на них по очереди. Сова проявила инициативу, хамелеон вызвался. Свинка предложила один раз, потому что боялась. Всё это они провернули за моей спиной, при запрете, и все трое теперь сидели с таким видом, будто их застали за чужой миской. Диверсионная группа. Саня был прав.

– Ну и что вы теперь? – спросил я.

Паскаль высунулся из переноски по плечи.

– Я осознал, – сообщил он. – Товарищ главврач, я всё осознал, я больше не буду, я ж не со зла, у меня организм холоднокровный, мне в сентябре тепло нужно, я к форточке подошёл, а там гречка, а там она, а там печенье, я ж не железный, я…

– Паскаль, – я поднял ладонь.

– Всё. Осознал. Каюсь, – он втянул голову в переноску.

– Я тоже, – прошептала Нюша. – Я не должна была предлагать. Я знала, что нельзя, и предложила. Я виновата, Михаил Алексеевич. Я не фиксировала, я участвовала. Я вру, когда говорю, что фиксировала.

Феликс на жерди распрямился во весь рост, распушил перья на груди и снова их пригладил.

– Комендант признаёт, – объявил он, – что расширение наблюдения на внеслужебное время было произведено без санкции. Комендант признаёт нарушение приказа. Комендант готов понести ответственность в установленном порядке.

– В установленном порядке, – повторил я. – Хорошо. Только каетесь вы не тому. Я вам не потерпевший. Вон потерпевшая стоит.

Я показал на Смолину.

Паскаль втянул голову, Нюша спрятала пятачок. Феликс посмотрел на Смолину, потом на меня, потом снова на нее, и я увидел, как он собирается.

– А я всё ещё считаю, – проскрипел он, – что она предательница.

– Что⁈ – Смолина оторвалась от окна.

– Феликс, – предостерёг я.

– Я не отказываюсь от своих слов, – отчеканил Феликс. – Факты не опровергнуты. Акт сфотографирован. Стена прослушана. Звонок состоялся. Комендант извиняется за метод, но не за выводы. Выводы стоят.

Я закрыл глаза и, досчитав до трёх, открыл их. Совиная логика была безупречна, в этом и была беда. Он действительно так думал, он не мог иначе, и извиняться за метод он тоже собирался всерьёз, у него одно другому не противоречило.

– Екатерина Андреевна, – начал я, глядя при этом на Феликса. – Давайте я скажу, а вы поправите. Я понимаю, что у вас были причины фотографировать акт. Я понимаю, что у вас были причины ночью подойти к стене. Я бы никогда в жизни вас об этом не спросил, потому что я вам доверяю, и это не фигура речи, я вам доверяю пациентов и клинику, когда меня нет. Но вот эти трое, – я показал на жердь, потом на пол, где были остальные двое. – Они вас не спрашивали, они за вами следили, и теперь у них в головах не та картина. Не могли бы вы им рассказать. Не мне. Им.

Смолина смотрела на меня долго. Потом она отошла от окна, подошла к жерди ближе, Феликс от неё не отступил.

– Акт, – начала она, обращаясь к сове. – Акт я сфотографировала, потому что дома я разбираю самые интересные наши дела. Не все, только те, где я чего-то не понимаю. Мшистого я не понимала. Рубец от фиксатора под мхом я видела в первый раз в жизни, и я хотела посмотреть на схему дома, спокойно, со справочником, а не в шкафу при свете телефона. Я не знала, что за мной наблюдают. Я думала, что я одна.

– Гражданка Смолина, – начал Феликс.

– Я не закончила. Я фотографирую документы, потому что я профессионал и мне интересно. Это всё. Мне интересно. Я двенадцать лет режу зверей, и мне до сих пор интересно, и я не собираюсь за это извиняться ни перед совой, ни перед кем.

– Принято, – проскрипел Феликс. – А стена?

Смолина усмехнулась.

– А у стены я стояла и прикидывала, где взять таран, чтобы снести её к чёртовой матери и достать уже то, что за ней.

В стационаре стало тихо, услышал, как в лаборатории за стеной Петрович двигает стул.

Денисов у клеток открыл рот, Нюша подняла голову с подстилки. Паскаль пропал, он был в переноске, я видел переноску, а его в ней не видел, он целиком стал цвета пластика. Феликс на жерди перестал моргать.

– Она шутит, – пояснил я.

– Конечно, я шучу, – Смолина повела плечом. – Я стояла у стены и пыталась с ним поговорить. Тихо. Мне было интересно, слышит ли он через стену и ответит ли. Я до этого никогда в жизни не видела дракона, у меня двенадцать лет стажа, несколько командировок, и я ни разу не видела живого дракона, а тут он лежит за кладовкой, и мне нельзя. Я подошла ночью и сказала ему «привет». Он не ответил. Он спал.

– Он спал, – подтвердил я. – Я его спрашивал. Он растёт, а когда растёт, спит.

– Вот, – Смолина кивнула. – Он спал, а сова стояла за углом и вела протокол.

– Комендант сидел, – поправил Феликс.

– Тем более, – отрезала она.

Феликс переступил на жерди. Я видел, что два пункта из трёх он про себя уже вычеркнул и что ему это неприятно.

– Звонок, – проскрипел он. – Остаётся звонок.

– Какой звонок? – Смолина обернулась ко мне.

– Ну этот, – Паскаль проявился снова, сначала глаза, а за ними всё остальное. – Про результаты! В субботу! Вы на диване лежали, с полотенцем, а он позвонил, вы долго на трубку смотрели, потом взяли и говорите: «Да». Потом: «Я же просила не звонить». Потом вам там долго говорили, а вы говорите: «Да, я всё сделала». А потом: «Нет, они ничего не поняли. Я скину тебе вечером результаты». И скинули! Я видел! Шесть файлов! Или больше, я сбился, у меня хвост отнялся.

Он выпалил это скороговоркой, слово в слово, и замер.

Смолина смотрела на него. Потом она посмотрела на меня, на потолок и закрыла глаза. Смеяться она не собиралась, но хотела.

– Это брат, – вздохнула она.

– Какой брат? – насторожился Феликс.

– Мой. Младший, – Смолина потёрла переносицу. – У нас бабушка болеет, и он ей пытается помогать, а помогать он не умеет, он в этом ничего не понимает, поэтому он звонит мне. В субботу я лежала с головой, мне было плохо, и я ему сказала с утра, чтобы он мне не звонил, пока я не встану. Он позвонил.

Паскаль сидел в переноске и вёл протокол по памяти, и память у него, надо отдать должное, была отличная. Я ждал, что будет дальше, и Смолина, судя по лицу, тоже уже поняла, что отвечать придётся по пунктам.

– «Я всё сделала», – напомнил Паскаль.

– Я всё сделала. Я на прошлой неделе ездила к бабушке и сделала ей назначения. Сама. Потому что в её поликлинике посмотрели анализы и ничего в них не поняли, у неё там врач такой, что я бы к нему кошку не повела. Они ничего не поняли, я так брату и сказала, а вечером скинула ему сканы бабушкиных анализов, шесть штук, чтобы он отвёз их другому врачу, с которым я договорилась. Это всё. Это были бабушкины анализы. Кровь, моча, биохимия и кардиограмма.

– Кардиограмма, это два файла, – подумав, заметил Паскаль. – Если развернуть.

– Паскаль, – сказали мы со Смолиной одновременно.

Он исчез.

Я посмотрел на Феликса. Феликс смотрел на Смолину, и перья у него на загривке то поднимались, то ложились.

– Вы удовлетворены? – спросил я. – Феликс, Нюша, Паскаль, если ты там. Акт, стена, звонок. Есть вопросы?

– Вопросов нет, – прошептала Нюша.

– Нет, – донеслось из переноски.

Феликс молчал ещё какое-то время.

– Вопросов нет, – проскрипел он.

– Тогда извиняйтесь, – я кивнул на Смолину. – По очереди. И не передо мной.

Первым полез Паскаль, он всегда был первым, когда можно было говорить.

– Екатерина Андреевна, – он вылез из переноски наполовину и сложил передние лапы. – Простите меня, дурака. Я к вам на кухню лез, вам гречку рассыпал, на вас с полки смотрел, я думал, вы контра, а вы бабушке анализы. Я больше никогда, честное чешуйчатое, вот чтоб мне до конца жизни одной морковкой питаться. Ну или эклеры. Ну то есть не буду, простите.

– Я тоже, – Нюша поднялась с подстилки и подошла к Смолиной, цокая копытцами по кафелю. – Екатерина Андреевна. Я предложила, и это было плохо. Я больше не буду предлагать плохое. Я буду только фиксировать. Честно.

Феликс собирался дольше всех.

Он повернулся к Смолиной всем корпусом, выпрямился, и я подумал, что сейчас будет речь. Речи не было.

– Гражданка Смолина, – проскрипел он. – Комендант приносит извинения. За метод, за выводы и за то, что назвал вас словом, которое вы не заслужили. Комендант ошибся. Комендант просит занести, что действовал в интересах пет-пункта и лично товарища главврача.

– Заносить некуда, Феликс, – отмахнулся я. – И незачем. Извинился, и всё.

– Тогда просто прошу учесть.

– Учтём, – пообещал я.

Смолина стояла перед жердью и молчала. Она посмотрела на сову, потом вниз, где у её ног стояла свинка, а из переноски торчала половина хамелеона, и я видел, как у неё краснеют уши, на этот раз без всякой злости.

– А вы нас прощаете? – спросила Нюша.

Она спросила это, задрав голову, глядя на Смолину снизу вверх, и уши у неё висели, и голос был такой, что Денисов отвернулся.

Смолина села на пол, прямо на кафель, и Нюша тут же сунулась к ней под руку и прижалась боком.

– Ну конечно, прощаю, – выдохнула Смолина, и голос у неё был совсем не такой, как на приёме. – Конечно, я прощаю. Что вы, в самом деле. Ну кто бы вас не простил.

Паскаль перебрался из переноски ей на колено, оттуда на плечо и обвил шею хвостом, устроился и затих. Феликс слетел с жерди последним. Он неуклюже опустился на пол рядом с ней, боком подобрался ближе и накрыл её спину крылом.

Я сидел на табурете и смотрел. Старший врач моей клиники сидела на полу стационара со свиньёй под мышкой и хамелеоном на шее, сверху её накрывала сова, и ей это, судя по лицу, нравилось.

Денисов улыбался.

Оставался Денисов. Он стоял у клеток и смотрел на Смолину с совой на спине с таким лицом, будто ему показали снимок, на котором всё в порядке, а он ждал перелома. Врач он был хороший, я это знал, и знал, что у него есть одно слабое место, он верит в то, что видит, без поправки на то, что видит не всё. На приёме это лечится вторым мнением. Здесь второго мнения он не спросил.

– Так, – я повернулся. – Теперь ты, Денисов.

Улыбка у него сошла. Он посмотрел на меня, и я видел, как краска уходит у него с лица от лба к подбородку.

– Подойди, – велел я.

Он подошёл. Встал передо мной, между табуретом и Смолиной на полу, и руки опять держал по швам.

– Я тебе говорил, что Екатерина Андреевна ни в чём не виновата?

– Говорили, – Денисов не отвёл глаз.

– Я тебе говорил, чтобы ты это прекратил?

– Говорили, – Денисов сглотнул. – Михаил Алексеевич, вы говорили, я помню, я не спорю. Но всё выглядело очень убедительно. Она уходит с работы в два, у неё выходные ровно в те дни, когда к нам приезжают, у неё планы на субботу, она не говорит какие, она из Синдиката, у неё планшет с записями про всех нас. Тут столько совпадений, что я…

Он замолчал на полуслове. На приёме он умел договаривать самые неприятные вещи хозяевам, ровно и до конца, и я хотел, чтобы он договорил и здесь.

– Что ты? – я ждал.

– Что я стал считать, – он опустил глаза. – Я не хотел. Оно само.

– Само, – повторил я. – Кирилл, ты врач. Ты знаешь, что такое совпадения. Ты по учебнику знаешь, что три случая подряд ещё не серия, это погрешность. Ты мне сам это объяснял, с цифрами.

– Объяснял, – признал Денисов.

– Вот это была погрешность, – я ткнул пальцем в пол. – Прекрати.

Он кивнул. Я встал с табурета, потому что сидя это говорить было неправильно, и встал перед ним вплотную.

– Мы здесь одна команда. Все, кто в этом здании. Мы проверены временем, прошли инспекции и Комарову, мы прячем за стеной дракона, и никто из нас ни разу не проболтался. Я доверяю Екатерине Андреевне как себе. Я это говорю при ней и при зверях, чтобы больше никому не пришлось считать совпадения.

Денисов стоял и смотрел мне в подбородок.

– Простите, – выговорил он. – Михаил Алексеевич, простите. Я не знаю, что на меня нашло. Вся эта круговерть, каждую неделю кто-то нас хочет подставить, Флаберович, надзор, статья, пчела эта, и я всё время жду, откуда ударят. Мне здесь нравится так, как нигде не нравилось, и я подумал, что если ударят отсюда, изнутри, то это конец, и стал искать, откуда. И нашёл, где не было. Я поддался. Простите.

Он повернулся к Смолиной. Она сидела на полу и смотрела на него, придерживая одной рукой Нюшу, другой Паскаля на плече.

– Екатерина Андреевна. Простите меня. Я был неправ, я вас оскорбил, и оскорбил при всех. Я готов извиниться при всех, завтра.

– И перед нами, – напомнила Нюша из-под руки.

– И перед вами, – Денисов наклонил голову к полу. – Феликс, Нюша, Паскаль. Простите.

– Принято, – проскрипел с пола Феликс.

– Екатерина Андреевна, – я посмотрел на неё. – Вы его прощаете?