Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Я убрал крысу в переноску, взял её под мышку и вышел в холл. Женщина шла за мной с открытым ртом. Люба подняла голову от журнала.

– Любовь Степановна, – я поставил переноску на стойку. – У нас крыса приехала во второй раз, а кролик не приехал.

– Не поняла, – Люба сняла очки.

– Переноска, – я поставил её на стойку. – Серая. Синяя ручка. Таких сегодня три штуки было, я видел. Парень с крысой ушёл минут семь назад.

Люба посмотрела на переноску, перевела взгляд на Веронику Сергеевну и на дверь. И тут она поняла. Люба понимает всё через какое-то время, но зато до конца.

– Ой, шо ж это, – она всплеснула руками. – Та он не ту взял! Он же со стула у окна брал, а вы на стуле у окна сидели, а ваша рядом стояла, я ж видела, они ж одинаковые обе! Он вашу Шпуньку взял, а вам его крысу оставил! И уехал!

– Как уехал? – спросила Вероника Сергеевна.

– На такси. Я ему сама вызывала, он попросил. Господи. Он же со Шпунькой уехал.

– Он это заметит, – заверил я. – Когда дома откроет переноску, а там вместо крысы кролик. Вопрос, через сколько.

– Та шо ж ждать, – Люба уже листала журнал назад. – Вот он. Тимофей, хозяин Артём, телефон есть. Сейчас.

Она набрала номер и включила громкую, я слышал длинные гудки, четыре, пять, шесть. Вероника Сергеевна стояла у стойки, прижимая к груди чужую крысу в переноске, и смотрела на телефон так, как смотрят на монитор в реанимации.

– Да? – отозвался голос из трубки. Где-то рядом шумела дорога.

– Артём, это клиника, Покровского. Любовь Степановна. Вы переноску не ту взяли. У вас в переноске кролик.

Пауза. Дорога шумела.

– Погодите, – растерялся Артём. – Как кролик. Тимофей!

Мы услышали, как что-то щёлкнуло, потом зашуршало, потом Артём сказал слово, которое Люба в журнал заносить не стала.

– Уши, – доложил он. – У него уши. Это не Тимофей.

– Это Шпунька, – крикнула Вероника Сергеевна в телефон через стойку. – Молодой человек, это моя Шпунька, вы её не трогайте, она не ест, она больная!

Люба отодвинула телефон от неё на длину руки. Крыса в переноске перестала грызть прутья и слушала вместе со всеми, и я подумал, что за одно утро её дважды осмотрели и трижды назвали не тем именем, и ни одна крыса в городе такого внимания сегодня не получит.

– Я не трогаю, – голос в трубке был растерянный. – Он сидит, на меня смотрит. Господи, а Тимофей где?

– У нас, – успокоил я. – Живой, подпиленный, злой. Разворачивайте такси и везите кролика назад, тут вас ждут.

– Я в пробке, – пробормотал Артём. – Минут двадцать.

– Мы подождём, – я посмотрел на часы. – Кролик третий день не ест, ему двадцать минут погоды не сделают. Только переноску не открывайте, а то ловить его будете по всему такси.

Артём сказал, что не откроет, и отключился. Вероника Сергеевна села на стул у окна, тот самый, с которого всё началось, и поставила крысу рядом с собой. Крыса в переноске возилась и грызла прутья, ей уже хотелось дерева.

– Двадцать минут, – Люба положила трубку. – Михаил Алексеевич, шо делать с записью, у нас ещё пятеро.

– Пропускайте следующего к Екатерине Андреевне, а Веронику Сергеевну ко мне, как только кролик доедет. Я пока чихуахуа посмотрю.

Чихуахуа звали Боня, и с Боней всё было просто, хозяин, парень в спортивном, три дня кормил её со стола, потому что «она так смотрела», и теперь она смотрела так же, только на всё подряд, с поносом и с дрожью в задних лапах. Я прогнал её сканером, чтобы исключить худшее, и ничего не нашёл, кроме переполненного кишечника и Ядра первого уровня, которое честно пыталось справиться с копчёной колбасой. Я назначил диету с сорбентом и три дня без стола. Парень слушал и кивал, я видел, что назавтра она снова так посмотрит, а он снова не выдержит, и через месяц мы увидимся опять.

Из смотровой выглянула Смолина. Двери у нас тонкие, а Вероника Сергеевна кричала, так что Смолина все слышала.

– Бирки, – проронила она. – Наклейка на переноску при регистрации. Фамилия и кличка. Я об этом говорила в первый месяц.

– Говорили, – согласилась Люба. – Я тогда сказала, что у нас переноски все разные. Ото ж, все разные. Кроме этих.

Кролик приехал минут через двадцать пять. Артём внёс переноску на вытянутых руках, и я заметил, что руки у него дрожат сильнее, чем при крысе, хотя кролик ни разу его не укусил. Вероника Сергеевна вскочила, они обменялись переносками через стойку, и в холле стало тихо. Все смотрели, как женщина открывает дверцу и заглядывает внутрь.

– Шпунька, – выдохнула она. – Шпунечка. Ты моя. Ты тут.

– Извините, – Артём переминался у стойки. – Я не посмотрел. Они одинаковые. Я спешил, вообще не смотрел.

– Все живы, – подвёл я итог. – Все на месте. Артём, дерево не забудьте. Вероника Сергеевна, идёмте, посмотрим, почему Шпунька не ест.

Смотреть пришлось недолго. Кролик был вислоухий, серый и тяжёлый в руках, передние резцы у него стёрлись почти до дёсен, неровно, с одной стороны больше, чем с другой. Хозяйка держала его на мягком корме, потому что «ему так удобнее», и за два года зубы, которые должны были стачиваться о сено, сточились сами о себя, до нерва. Ему было больно есть, вот он и не ел.

– Смотрите, какая ирония, – сказал я, показывая ей стёртые резцы. – У крысы зубы отросли, потому что ей нечего грызть. У вашего кролика они стёрлись, потому что ему тоже нечего грызть. Один и тот же диагноз с двух концов. Сено, Вероника Сергеевна. Много сена, каждый день, и никакого мягкого корма, пока не отрастут. Сейчас обработаю, дам обезболивающее, через неделю покажете.

– А он будет есть? – она гладила кролика по спине, не глядя на зубы.

– Сено будет. Сегодня же. Ему просто нужно, чтобы перестало болеть.

«…болит… мягкое… не хочу мягкое… хочу жевать… долго жевать…»

Кролик сказал это, когда подействовало обезболивающее, и потянулся к краю пелёнки, в которую его завернули. Жевал он её с таким выражением морды, что Вероника Сергеевна заплакала.

Когда она ушла, унося кролика и пакет сена, который Ксюша выдала ей из наших запасов, Люба записала что-то в журнал и, подчеркнув два раза, прочитала мне вслух.

– Переноску из рук не выпускать. Правило. С сегодняшнего дня.

Следующий клиент, парень с чихуахуа, поставил переноску на стойку перед Любой и пошёл вешать куртку. Люба посмотрела на неё и на меня, потом на свою запись. После этого она молча взяла переноску в руки и держала её так, пока парень не вернулся.

* * *

Телефон зазвонил в обед, когда я стоял у чайника в ординаторской и решал, успею ли выпить чай до чихуахуа номер два. Номер был незнакомый, городской.

– Покровский, – ответил я.

– Михаил Алексеевич. Серебряников, – представился голос.

Голос я узнал бы и без фамилии, сухой, ровный, с той манерой ставить точку после каждого слова, от которой Комарова в своё время роняла брошюры.

– Валерий Петрович. Слушаю вас.

– Я по вашему делу, – начал он без предисловий. – По экзамену. Помните, я обещал попробовать, ничего не обещая? Так вот. Мне удалось договориться. Вашу аттестацию переносят.

– На когда? – я поставил кружку.

– На послезавтра. Пятница, десять утра, там же, где назначали, комиссия та же. Дронов в курсе, он и подписал перенос. Сказал, что ему без разницы, когда именно вас валить, лишь бы два часа были его.

Я сел. Чайник за спиной щёлкнул и выключился.

– Отличная новость, – выдохнул я. – Спасибо. Валерий Петрович, я вам очень благодарен, я не думал, что это вообще можно сдвинуть.

– Можно, если знать, кому позвонить, – сухо заметил Серебряников. – И если вам эти люди должны по мелочи. Теперь они мне не должны. Считайте, я списал ради вас пару мелких долгов и хочу, чтобы это окупилось.

Я отметил это про себя так же, как отмечал условия Дронова. Человек из надзора потратил на меня то, что копил годами, и сделал это не по дружбе, мы виделись один раз за чаем с Любиными кексами. Значит, у него был свой расчёт, и я его не знал. У меня появился ещё один долг, на этот раз я даже не знал его размера.

– В каком смысле? – не понял я.

– В прямом. Сдайте им так, чтобы запомнили. Утрите нос всей комиссии, Дронову в первую очередь. Мне доложат, как прошло, и я хочу, чтобы доложили с удивлением. Больше мне от вас ничего не нужно.

– Постараюсь, – пообещал я.

– Не старайтесь. Сдайте, – отрезал он и положил трубку.

Я посидел с телефоном в руке. Два дня. Сегодня среда, приём до вечера, завтра четверг, приём до вечера, и в пятницу в десять утра три человека высшей категории два часа подряд будут задавать мне вопросы, на которые Дронов заранее знает все мои ответы, потому что двое из троих учились по его методичкам, а третий у него оперировал. Билеты я знал. Метод тоже, я его сам придумал, стоя над гидрой. Не знал я одного, границы применимости, на скольких стволах метод перестаёт работать, и этот вопрос Дронов задаст первым, он умный.

Два дня на то, к чему я собирался готовиться две недели. Броды тоже на этой неделе.

Я налил чай, раз уж чайник вскипел, выпил его стоя и вышел в холл.

– Любовь Степановна, в пятницу с десяти меня нет. Экзамен перенесли.

– Ой, – Люба прижала ладонь к груди. – На пятницу? На эту? Та как же так, вы ж не готовились!

– Готовился, – я взял со стойки журнал. – Не дочитал. Дочитаю.

– В пятницу есть запись, – она уже листала. – Четверо с утра. Перенесу на Екатерину Андреевну. Шо ещё?

– Ещё позвоните Гольдману и скажите, что Денисов в Бродах, а я в пятницу на комиссии. Он, надо думать, знает и то и другое, но пусть услышит от нас.

Смолина вышла из смотровой, вытирая руки. Она слышала.

– Пятница, – повторила она. – Значит, сегодня после приёма садимся за билеты. Третий билет, многоствольные сети. Вы в прошлый раз не ответили про границу, и с тех пор мы к этому не возвращались.

– Екатерина Андреевна, я вам два часа назад выписал предписание спать.

– Предписание я помню. Я лягу в одиннадцать, – она посмотрела на меня так, как смотрела в первый месяц на мою картотеку. – До одиннадцати у нас три часа. Этого мало, но лучше, чем ничего.

Я не стал спорить, потому что она была права. Вместо этого я записал в журнал шестой пункт, «пятница, 10:00, экзамен», и седьмой, «билет 3, граница», посмотрел на список. Семь пунктов к обеду. День перевалил за половину, а список только рос.

* * *

Саня пришёл за Кувалдой без десяти семь, когда Люба уже закрыла запись и последний клиент вышел с котом под мышкой. Он пришёл с новым синим поводком, с биркой, не срезанной то ли по забывчивости, то ли нарочно, и с шуршащим пакетом.

– Это чё? – спросил я.

– Сухарики. Кувалде на дорогу. Он же нервничать будет.

– Собаке сухарики нельзя, – заметил я.

– Это собачьи, Мих. Специальные. На них собака нарисована.

Я не стал уточнять, что нарисованная собака ничего не гарантирует, и мы пошли в стационар.

Кувалда лежал в своём вольере, в дальнем углу, где провёл всё время после боёв, когда мы вошли, он поднял голову и посмотрел на поводок. Поводок он понял сразу. Пёс встал, и я в который раз отметил, как он встаёт, без рывка, передние, за ними задние, ровно. Уши у него стоят, но рваное, стоит криво. Сустав держал.

– Комендант докладывает, – проскрипел Феликс со своего места на стеллаже. – Пациент Кувалда подлежит выписке. Нареканий по дисциплине не имеет. За всё время пребывания не сказал ни слова, что комендант, с одной стороны, одобряет, а с другой, считает подозрительным.

– Он не умеет, – вступился Саня.

– Все так говорят, – Феликс прикрыл один глаз. – Комендант напоминает, что и сам он в первый месяц не говорил.

Из переноски на нижней полке высунулась голова Паскаля.

– А он диван есть будет? – спросил хамелеон. – Саня, у тебя же диван. Пухлежуй же ест. А этот тоже будет? Я к тому, что если два, то диван кончится быстрее, и я хочу знать заранее, чтоб не удивляться.

– Не будет он диван, – обиделся Саня за пса. – Он собака. Он мясо будет.

– Пухлежуй тоже не должен, – заметил Паскаль. – А ест.

Нюша сидела у решётки своего бокса и смотрела на Кувалду. Она смотрела на него всё время, пока Саня прицеплял поводок, и когда пёс сделал первый шаг к двери, она спросила:

– Он вернётся?

– На осмотр, – ответил я. – Через две недели. Проверить сустав.

– А так?

– А так у него теперь дом, – я присел у её бокса.

Нюша подумала над этим.

– Хорошо, – заключила она. – Дом хорошо.

Саня повёл Кувалду по коридору. Пёс шёл рядом с ним ровно, не натягивая поводка, и у самой двери из стационара остановился и обернулся. Он посмотрел на вольер в дальнем углу, стеллаж с Феликсом и на бокс Нюши, потом развернулся и вышел, и больше не оглядывался.

– Двор, поводок, обнюхаться, – отчеканил Саня у выхода, – миски, ванная, не руками.

– Иди, – я открыл ему дверь. – И позвони, если что.

– Чё звонить, всё нормально будет, – он вышел, и я слышал, как он говорит псу на крыльце «пошли, брат, пошли». Когти простучали по ступеням, потом по асфальту, и всё стихло.

Я вернулся в ординаторскую и набрал Денисова. Занято. Я подождал минуту и набрал ещё раз. Занято. Телефон в Бродах ловил через раз, и я оставил телефон на столе экраном вверх и стал дорабатывать день, три карты с приёма, назначения по кролику, заказ стабилизатора, который я отправил поставщику с пометкой «срочно» и с полной уверенностью, что «срочно» у них означает вторник.

Денисов перезвонил без четверти восемь. Голос у него был бодрый и охрипший, он целый день говорил на ветру, и это было слышно.

– Михаил Алексеевич, докладываю, – Денисов говорил громко, перекрикивая ветер. – Извините, я с Петровичем говорил, он мне полчаса объяснял, как крышки надписывать.

В трубке зашуршало, и я представил, как он на крыльце, в темноте, при свете телефона листает блокнот назад, к утренним записям, вместо того чтобы сказать по памяти. Денисов по памяти цифр никогда не докладывал, он им не доверял, и в этом мы с ним расходились.

– Дышит, – Денисов зашуршал бумагой. – Замеры три раза, температура мха тридцать восемь и две, тридцать восемь и один, тридцать восемь и три. Сквозняки девять в час утром, восемь днём, десять вечером. Мох зелёный, я сравнивал с вашей схемой, бурого нет. Он один раз поднял руку, когда я стоял близко, и ждал, пока я отойду. Матвей сказал, что это нормально.

– Это нормально, – я придвинул к себе блокнот и стал записывать за ним цифры. – Ты отошёл?

– Отошёл. Не сразу, – он помолчал. – Михаил Алексеевич, я знал, что он большой, вы показывали. Я не знал, что настолько.

– Никто не знал, – я подвинул к себе журнал. – Скважина?

Я слышал, как он переступает, и понял, что он стоит на крыльце у Сенклера, там, где ловит, и что на крыльце холодно, а он в городской куртке. Три замера и восемь сквозняков в час он посчитал сам, бурого не нашёл. Для первого дня это было больше, чем я ожидал от врача, впервые увидевшего коповника этим утром.

– Пробили к пяти. Вода пошла с трёх уровней, я взял с каждого по контейнеру, глубину и час написал на крышках, пробники бросил сразу, цвет записал через минуту. Ничего не изменилось, все три прозрачные. Термометры в воде и в мху, как велели. Коробку отправил с машиной Сенклера в семь, водитель сказал, к десяти будет у Петровича. Земли взял ещё два пакета, с двух сторон от скважины, на всякий случай.

– Хорошо, – я подчеркнул «три уровня». – Завтра то же самое, плюс один замер ночью, если сможешь встать. И к скважине не лезь, когда они бьют, там оборудование, оно не для врачей.

– Понял, – Денисов помолчал. – Михаил Алексеевич, а у вас там как? Всё спокойно?

Я подумал про Смолину, про крысу, приехавшую дважды, и про пятницу.

– Штатно, – ответил я. – Экзамен перенесли на пятницу. Кролика лечили. Кувалда уехал к Сане домой. Спи давай.

Он что-то ещё хотел спросить, я слышал это по паузе, но не спросил, сказал «до завтра» и отключился. Я положил телефон и посидел ещё немного, глядя на список. Семь пунктов, из них четыре сделаны, карты и кролик, стабилизатор и Гольдман. Для среды без Денисова это было прилично.

* * *

К десяти клиника опустела. Люба с Ксюшей ушли в восемь. Смолина ушла последней, и я сам проверил, что она надела пальто и пошла в сторону дома. Билеты мы прошли, третий и ещё два, и на границе применимости она остановила меня четыре раза и сказала «не так». На пятый раз я ответил, и она сказала «вот», на этом мы закончили.

Я обошёл стационар. Феликс сидел на стеллаже, накрытый покрывалом до половины, и не спал только для порядка. Паскаль в переноске уже свернулся. Нюша лежала в боксе, положив голову на копытца, и смотрела на пустой вольер в дальнем углу.

– Дом хорошо, – повторила она мне, когда я гасил свет.

– Хорошо, – согласился я.

За стеной было тепло, как всегда. Я приложил ладонь, подержал и убрал.

В холле я выключил лампу над стойкой и проверил замок на задней двери. Журнал лежал на стойке раскрытый на сегодняшнем дне, семь пунктов в нём были закрыты, я дописал восьмой, «билеты», и закрыл его тоже. Взяв ключи из ящика, я уже стоял у входной двери с курткой на одном плече, когда в кармане зазвонил телефон.

Звонил Саня.

– Мих, – сказал он, и голос у него был такой, какого я у него не слышал даже на боях. – Мих, тут такое! Приходи скорее.

Глава 18

– Саня, что случилось? – я переложил куртку на другое плечо и зажал телефон подбородком, чтобы попасть ключом в замок. – Что за «такое»? Кто-то кого-то укусил?

В трубке грохнуло, как будто он уронил её на пол и поднял.

– Стой, Пухлежуй! Стой, кому сказал!

Дальше пошли короткие гудки.

Я перезвонил. Занято. Перезвонил ещё раз, стоя на крыльце с ключами в одной руке и телефоном в другой, и получил те же гудки. Саня, судя по всему, перезванивал мне в то же время, и мы упирались друг в друга, пока я не убрал телефон в карман и не дал ему дозвониться. Он не дозвонился.

Я представил себе, что там могло быть. Боевой пёс с ямы, три часа назад впервые попавший в чужую квартиру, и мохнатая сосиска с одним рефлексом на всё живое. Между ними Саня, который ещё утром считал, что двор, поводок, и миски, это исчерпывающая инструкция по содержанию зверей. «Стой, Пухлежуй» означало, что Пухлежуй куда-то бежал, а бежать в однокомнатной квартире можно только к Кувалде или от Кувалды. Про голос Сани я старался не думать. Такого голоса я у него не слышал даже на боях, где он орал так, что у меня потом весь день звенело в ухе.

Я поймал такси. Водитель спросил адрес, я назвал дом Сани, и он посмотрел на меня с сомнением. Я сказал, что доплачу, и он поехал. Сумка лежала у меня на коленях. Аптечка в ней была полевая, собранная на любой выезд, с шовным материалом, двумя системами и жгутом для крупной собаки. Стабилизатора в ней не было, заказ ещё не пришёл. Я мысленно перебрал содержимое и остановился на жгуте. Если пёс порвал Пухлежую бок, жгут не понадобится, там нечего пережимать. Если горло, ничего из моей сумки уже не понадобится.

Дальше я про это думать себе запретил и стал смотреть в окно на два квартала, которые водитель проезжал не торопясь, со всеми светофорами.

У подъезда я расплатился и бегом поднялся на третий этаж. Дверь у Сани была не заперта, приоткрыта на ширину ладони, из щели на площадку падал жёлтый свет. Я толкнул её плечом, уже расстёгивая сумку на ходу.

– Где? – выдохнул я с порога.

Саня стоял посреди комнаты в носках и держал перед собой тапок, как будто собирался им отбиваться. Диван у стены, стол у окна, на столе коробка из-под пиццы. Пухлежуй сидел на полу ровно посередине, на голом линолеуме, и смотрел на меня снизу вверх. Хвост у него ходил по полу из стороны в сторону, сметая крошки. Я осмотрел его с порога, оба бока целые, горло на месте, шерсть на нём даже не примята.

Я перевёл взгляд на диван и увидел Кувалду.

Пёс забился в самый дальний угол, между подлокотником и спинкой, куда его шестьдесят килограммов помещаться никак не должны. Он свернулся так, что голова лежала на задних лапах, и дрожал. Дрожь была крупная, от холки до хвоста, я видел её с порога. Уши у него лежали, рваное съехало криво, на глаз. На меня он не посмотрел.

Я застегнул сумку.

– Саня, – я поставил сумку на пол, – что здесь произошло?

– Мих, – Саня опустил тапок. – Мих, он его не укусил.

– Вижу.

– Он его зализал!

Я прошёл в комнату и сел на край дивана, подальше от Кувалды, чтобы не давить. Пухлежуй тут же подошёл и принялся старательно лизать мне ботинок, с одного носка на другой. Я не стал его убирать. Кувалда на диване следил за Пухлежуем одним глазом, открытым из-под уха, дрожь при каждом движении сосиски усиливалась.

– Рассказывай по порядку, – я кивнул Сане на стул. – Сядь. С самого начала, как пришёл.

Саня сел на стул, тут же встал, положил тапок на стол рядом с пиццей и сел обратно.

– Я всё сделал, как ты сказал, – начал он. – Всё. Первое, знакомишь не дома. Я вывел Пухлежуя во двор, на поводке, там у нас за домом нейтральная площадка. Второе, Кувалду с поводка не спускаешь. Не спускал. Он вообще смирный шёл, ровно, как у тебя в коридоре. Третье, дал обнюхаться. Ну, они обнюхались. Кувалда понюхал и отошёл. Пухлежуй понюхал и облизал ему нос. Я думал, ну ладно, разово. Четвёртое, миски раздельно, я две миски купил, синюю и красную, Кувалде красную. Пятое, спят в разных комнатах, а у меня одна комната, ты помнишь, ты сказал, Пухлежуй в ванной, дверь закрыта. Шестое, руками не лезть. Не лез.

– И? – спросил я.

– Я его в ванную отнёс, – Саня показал на дверь ванной, узкую, с матовым стеклом. – А дверь у меня не держит. Защёлка сломана, она закрывается, но он её открывает. Он её спиной открывает. Ложится к двери спиной и толкает, пока не откроется. Я три раза закрывал.

Пухлежуй, услышав про себя, перестал лизать ботинок, посмотрел на Саню и снова принялся за своё.

– А потом я пошёл на кухню, поставить чайник, – Саня понизил голос, как будто рассказывал неприличное. – На две минуты, Мих. Выхожу, а он на диване. Кувалда. А Пухлежуй перед диваном стоит. И он его моет. Всего. Уши, морду, лапы, вот сюда, – Саня показал на свою шею, – под горло. А Кувалда лежит и не шевелится. Я думал, всё, укусил, придавил. Подхожу, а у него глаза открыты, и он смотрит на меня, а сам дрожит. Вот так, как сейчас.

– И тогда ты мне позвонил.

– Я тогда его оттащил, – уточнил Саня. – Пухлежуя. За шкирку, в ванную. И позвонил. А он пока я звонил дверь спиной открыл и опять пошёл. Я его ловил, я тебе не мог сразу перезвонить, я его в шкаф, а он шкаф тоже спиной.

Он перевёл дыхание.

– Мих, Кувалда с дивана не слезает. Час уже. Он один раз попробовал, на пол ступил, а эта сосиска из-за угла выскочила и ему в ухо. Он обратно. Он теперь пол боится. Пол, Мих. Боевой пёс. Он у меня перед пацанами на районе, как я его выведу? Он на поводке идёт, а на него сосиска смотрит, и он дрожит. Сделай с ним что-нибудь. Сделай обратно злую собаку.

Я посмотрел на Кувалду. Пёс лежал в углу дивана и смотрел на Пухлежуя. Пухлежуй, повернулся к дивану всей своей мохнатой тушей и сделал полшага. По Кувалде волной прошла дрожь.

– Сиди, – велел я Пухлежую вслух и подтолкнул его коленом в сторону ванной. Он сел, и заглянул мне в лицо.

«…тёплый… большой… грустный… почему грустный… полижу… станет хорошо…»

Вот и вся его концепция мира. Кто грустный, того лижут, и станет хорошо. Шестьдесят килограммов чужой грусти на диване были для него просто большой задачей.

– Никого не лижи, – велел ему я. – Пока я не разрешу.

«…не лизать… а хвостом можно?..»

– Хвостом можно.

Пухлежуй застучал хвостом по линолеуму. Саня посмотрел на меня, на Пухлежуя, потом снова на меня, но спрашивать, с кем я разговариваю, не стал. За столько лет он привык.

Я пересел ближе к Кувалде и положил руку на диван ладонью вверх, не дотрагиваясь, в тридцати сантиметрах от его носа. Так я делал каждое утро в стационаре, сколько он там лежал, руку мою он знал лучше, чем эту квартиру с диваном. Пёс скосил на неё глаз. Дрожь не ушла, но он повёл носом и коснулся моих пальцев, как касался в вольере, коротко, проверяя.

– Ну здравствуй, – проговорил я. – Давай посмотрим, что ты тут наделал.

Осматривал я его, не сдвигая с места. Сустав на задней лапе я взял в ладонь и согнул, пёс дал согнуть и не дёрнулся, значит, в суставе ничего не началось. Пульс на бедре был частый, под сто сорок, для собаки его веса в покое это много, но для собаки, у которой мохнатая сосиска моет уши, это, пожалуй, было нормально. Слизистые розовые, дыхание частое и поверхностное, живот мягкий. Я положил ладонь ему на грудь, туда, где под рёбрами лежало Ядро со старой трещиной в оболочке, и подержал. Ядро билось ровно, оболочка держала так же, как держала вчера, когда я его выписывал. Никакого надрыва и сверх обычного жара.

Лечить тут было нечего. Передо мной на диване дрожал здоровый боевой пёс, которого помыли в чужой квартире.

– Всё цело, – подытожил я Сане. – Сустав, Ядро, живот. Он здоров.

– Тогда чё он?

– Сейчас объясню.

Я убрал руку. Кувалда проводил её глазами и снова уткнулся носом в лапы.

– Ты вот что пойми, – я развернулся к Сане и сел удобнее, потому что разговор выходил длинный. – Он сидел у нас в вольере, в дальнем углу, где его никто не трогал. До этого он сидел в яме, где его трогали только ногой. Вольер он понял, там были стены, решётка и режим, утром я, вечером Ксюша, кормление по часам. Там он размяк. Ты сам видел, как он вставал, ровно, без рывка, спокойно. Он расслабился впервые в жизни, потому что первый раз его никто не ждал у выхода с палкой.

Саня кивнул, слушая.

– Сегодня ты его привёл сюда. Чужая территория, чужие запахи, диван, которого он в жизни не видел, и второй зверь. Он собрался, как умел, а умеет он одно, держать удар. Он ждал, что на него полезет Пухлежуй, он и полез. Только не так, как он ждал. Его никогда не лизали, Саня. Никогда. Он не знает, что это. Для него это как если бы тебя посреди улицы взял за плечи незнакомый человек и принялся гладить по голове. Ты бы тоже дрожал и ждал, когда ударят.

– Так пусть отпихнёт его, – Саня развёл руками. – Он же может. Он его одной лапой.

– Может. А не отпихивает. Знаешь почему?

Саня промолчал.

– Потому что ты рядом, – я кивнул на Саню. – Он тебя выбрал. Не сегодня, давно, ещё когда ты его с боёв забирал и потом каждый день приходил. Он видит, этот второй зверь твой. Ты его гладишь, кормишь, называешь по имени. Если он на него рыкнет, ты расстроишься. Он тебя расстраивать не хочет больше всего на свете, Шестаков, больше, чем боится этой сосиски. И он подставляется. Лежит и терпит, пусть моют, лишь бы хозяин не огорчился.

Саня посмотрел на Кувалду. Кувалда лежал в углу дивана с ухом на глазу и старательно ни на кого не смотрел.

– Ничего страшного с ним не происходит, – договорил я. – Полижут его ещё дня три, он поймёт, что от этого не умирают, и успокоится. Ты его завтра выведешь во двор, вернёшься, и Пухлежуй встретит его как родного. Через неделю они будут спать на этом диване вдвоём, а ты на полу.

– Не хочу, – Саня замотал головой.

– Чего не хочешь? На полу?

– Не хочу, чтоб он это понял, – Саня смотрел на пса. – Он же боевой, Мих. Он же Кувалда. У него шрамы вот такие, – Саня показал руками, – он в яме двадцать боёв выстоял, я по ушам считал. А тут он через неделю будет лежать и давать себя вылизывать, как какая-нибудь болонка. Он же себя потеряет. Собственное я, и перестанет быть Кувалдой.

Он сказал это без шутки, и я не стал шутить в ответ.

Отчасти он был прав. Пёс, которого ежедневно моет посторонний зверь, а хозяин при этом умиляется, действительно через месяц становится другим псом. Характер у него меняется на домашний, и в большинстве случаев хозяева именно этого и хотят. Но Саня взял Кувалду не ради болонки. Он взял его ради того ровного шага в коридоре и ради того, как этот пёс встаёт, и это терять ему не хотелось. Я мог бы с ним поспорить и, пожалуй, выиграл бы, только спор был не про собаку.

– Ладно, – я хлопнул себя по коленям. – Тогда разводим. Пухлежуй временно возвращается в пет-пункт. Кувалда обживается здесь один, недели две, чтобы квартира стала его. Потом привезём Пухлежуя обратно и познакомим заново, уже на территории Кувалды, тогда он и отпихнёт, если захочет. Устраивает?

– Устраивает, – Саня выдохнул так, что у него опустились плечи. – Мих, ты гений. Я ж говорил, ты всё разрулишь.

– Разрулил. Собирай его.

Саня встал, сделал два шага к кухне, где на крючке висела шлейка Пухлежуя, и остановился посреди комнаты. Я видел, как до него доходит. Он посмотрел на шлейку, диван, потом на меня.

– Мих, – он обернулся ко мне. – Я же его не отвезу.

– Почему?

– А Кувалду с кем оставлю? Одного? Я же его сюда только привёл. Он же в углу сидит. Я на две минуты на кухню вышел, и вот что вышло, а тут два квартала туда и обратно, это полчаса. Я его не брошу, Мих. Первую ночь не брошу.

Я молчал и смотрел на него. Саня отвёл глаза на шлейку и осторожно заговорил.

– Мих, а может ты… Ну… отвезёшь? Тебе же всё равно мимо. Ну не мимо, но рядом. Ты же в клинику всё равно, ну, не сейчас, но. Я бы сам, ты же знаешь. Но он же. Ты же видишь.

– Ну Шестаков, – сказал я. – Ну наглец.

– Мих, – он сложил ладони.

– Я тебе кто, курьер? Это ты у меня курьер. Одиннадцать почти. У меня экзамен в пятницу, в четверг Смолина по билетам, у меня дома ужин остывает.

Саня продолжал держать ладони сложенными и молчал, что для него было тяжелее любых уговоров. Кувалда смотрел на нас обоих. Пухлежуй у моей ноги стучал хвостом и ждал, кому его отдадут. Ладно, Покровский, подумал я, отвезёшь, не в первый раз.

– Надевай шлейку, – сдался я и встал с дивана. – Отвезу. Но ты мне за это неделю без выходных, и не ной.

– Не ною, – Саня уже снимал шлейку с крючка. – Пухля, иди сюда. Иди, мохнатый, покатаешься.

Пухлежуй пошёл. Шлейку он знал, он в ней на открытии крыла водил парад, и сунул голову в петлю сам. Пока Саня застёгивал ремень под животом, я подхватил сумку и оглянулся на диван.

Кувалда следил за Пухлежуем и за шлейкой в руках Сани. Когда Саня выпрямился с поводком в руке и Пухлежуй пошёл за ним к порогу, пёс поднял голову. Дрожь ещё шла, но уже редкая, отдельными волнами. Пухлежуй у самой двери обернулся и потянулся к дивану всей мордой, но поводок не пустил.

«…грустный остался… потом полижу… потом…»

– Потом, – согласился я. – Через две недели.

Саня передал мне поводок и остался в дверях, босой, в одном носке, второй он где-то потерял, видимо, пока оттаскивал Пухлежуя от Кувалды. Друг смотрел на нас с площадки и придерживал дверь.

– Мих. Спасибо.

– Дверь закрой, – отмахнулся я. – И ложись. И к нему на диван не лезь, пусть сам придёт.

Дверь закрылась. Я слышал, как за ней прошёл по комнате Саня и как скрипнул диван. Что там сделал Кувалда, я уже не слышал.

* * *

Обратно я шёл пешком. Такси на два квартала ночью с Пухлежуем на поводке было бы уже перебором даже для меня, а сосиска шла хорошо, вразвалку, обнюхивая каждый столб и не задерживаясь ни у одного дольше секунды. Ему нравилось. Ночной город, новые запахи, впереди человек с поводком, а на диване позади остался большой грустный, которого разрешили полизать через две недели. Я подумал, что из всех участников сегодняшнего вечера Пухлежуй единственный ничего не потерял.