Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Я отложил ручку и посмотрел на Смолину. Она смотрела на меня. Дверь за её спиной была закрыта.

– Говорите, – сказал я.

Смолина стояла у двери в застёгнутом халате, руки за спиной, и я успел отметить, что круги под глазами у неё сегодня темнее, чем вчера в ресторане, а вчера они уже были заметные. Человек не спал вторую ночь подряд. С тем, что она собиралась мне сказать, она, судя по всему, легла и с тем же встала.

– Екатерина Андреевна, – я показал на стул напротив. – Сядьте. Стоя признаются на комиссии, а у нас тут ординаторская.

Она отошла от двери, села на край стула и положила руки на колени. Потом убрала их под стол и снова положила на колени.

– Я расскажу по порядку, – произнесла она. – Вы меня не перебивайте, пожалуйста, я собьюсь.

– Не буду, – пообещал я.

– Через неделю после того, как я к вам устроилась, ко мне подошёл человек, – начала она. Жора. Мы с ним вместе работали, до того как я ушла, он остался. Он подошёл на улице, у моего дома, вечером, вежливо, как старый знакомый, спросил, как мне на новом месте, попросил показать ему пару историй болезни. Для ознакомления. Сказал, что ему интересно, как в маленьких клиниках ведут документы.

Она говорила ровно, глядя мне в подбородок.

– Я отказала. Я сказала, что истории болезни, это документы клиники и показывать их посторонним я не буду. Он ушёл. А через два дня он позвонил и сказал, что знает, где живёт моя бабушка, и что в её возрасте любое волнение опасно, а волнений вокруг одинокого человека бывает много. И что лично он, к бабушке ничего не имеет.

Я слушал и молчал, как обещал. Внутри у меня уже шёл подсчёт, но подсчёт мог подождать.

– Я испугалась, – продолжала Смолина, и на этом слове она впервые посмотрела мне в глаза. – Не за себя. Бабушка старая, она одна в квартире, брат к ней раз в неделю, а я реже. Я передала Жоре две истории болезни. Обычных пациентов. Кот с мочекаменной и хомяк с абсцессом, обе выписные, с улицы, никаких наших. Я их пересказала ему по телефону, он записывал. Ни одной бумаги я ему не дала, это было моё условие с самого начала, и он его принял.

– Это всё, что они хотели узнать? – спросил я, когда она замолчала.

– По зверям всё, – она покачала головой. – Больше он про зверей ни разу не спрашивал. Он спрашивал, сколько у нас клиентов в день. Какой средний чек. Сколько операций в неделю. Сколько человек в штате и на каких окладах. Есть ли очередь и на сколько дней. Каждый раз, когда звонил, он начинал с погоды, а заканчивал средним чеком.

Я выпрямился на стуле. Средний чек. Штат. Очередь.

Средний чек считают перед покупкой клиники или перед тем, как открыть такую же через дорогу. Ещё его считают перед тем, как решить, стоит ли она того, чтобы её давить. Из трёх вариантов мне ни один не нравился, и первый я уже проходил.

– Они снимали финансовые показатели, – выговорил я.

– Да! – она подалась вперёд, и снова выдернула руки из-под стола. – Да, и я не сразу это поняла, в этом весь ужас. Я думала, они ищут наших санкционных зверей, и я всё время ждала, когда он спросит про стену, про сову, и готовилась врать, а он спрашивал про чек.

– Каких-каких зверей? – переспросил я.

– Санкционных, – Смолина опустила глаза. – Я так называю. Про себя. Всех наших незарегистрированных. У меня в планшете так и стоит, «санкционные», чтобы если планшет кто-то откроет, то не понял.

– Понял, – кивнул я. – Дальше.

Слово мне понравилось. Оно было точное, как всё у неё, наших нелегалов действительно держали по моей санкции, и эта санкция была устная. Я отметил, что планшет со списком «санкционных» лежит у неё в сумке, а сумка каждый вечер уезжает домой, и что об этом нам тоже придётся поговорить, но не сегодня.

– Дальше я поняла, что под зверей он не копает, – она говорила уже быстрее. Ему вообще неинтересны звери, болезни и методы. Ему нужно было понять, насколько эффективна клиника. Сколько она приносит на одного врача. Сколько на квадратный метр. Жора один раз так и спросил, метраж, и я тогда впервые задумалась, зачем шпиону метраж.

– Так, это понятно, – я поднял ладонь.

– Да подождите, Михаил Алексеевич, – она перебила меня и сама на этом сбилась. – Я не закончила. Я прекратила с ними общение. Сразу, как только вы мне рассказали про Феликса. Потом про дракона. Я поняла, что в следующий разговор я могу сболтнуть лишнее просто от усталости, одно слово, и всё, и я перестала брать трубку. Он звонил ещё месяц. Потом реже. Потом он прислал сообщение, фотографию бабушкиного подъезда, без слов. Ничего не случилось. Я проверяла каждую неделю, брат ездил. Я думаю, они блефовали с самого начала, но я это поняла только сейчас, а тогда я не знала.

Она замолчала, и я увидел, что у неё дрожит нижняя губа. Слёз в глазах не было, главное она ещё не сказала, а силы на главное у неё кончались.

– Не увольняйте меня, пожалуйста, – выговорила она. – Я очень дорожу работой. Я к вам ко всем прикипела, я не думала, что смогу так прикипеть. Феликс. Нюша. Паскаль. И тут дракон, Михаил Алексеевич, живой дракон за стеной, я к нему ночью хожу, я ему «привет» говорю, вы же слышали вчера. Я не смогу обратно. Я не знаю, куда обратно.

Я встал, обошёл стол и взял её за плечи. Плечи под халатом были твёрдые, она держала спину вторые сутки и отпускать её, похоже, разучилась.

– Успокойтесь, – велел я. – Я не собираюсь вас увольнять. Наоборот. Вы очень мужественная девушка. Отличный врач, это я знал и до сегодняшнего дня. А теперь выясняется, что вы всё это время одна, молча, без помощи, противостояли Синдикату, и у вас получилось. Надо было сразу мне сказать. Сильно раньше.

Смолина покраснела. Я видел, как краска пошла от воротника халата вверх, и понял, что этого цвета на ней в клинике никто не видел.

– Я собиралась, – она не отводила глаз, но голос стал тише. – Я несколько раз собиралась. Я боялась, что вы не поймёте. Что вы услышите «передала истории болезни» и дальше слушать не будете. А вчера, когда вы при всех сказали, что доверяете мне, что мы одна команда и вы за меня, мне стало так совестно, что я ночь не спала. Я лежала и составляла этот разговор, составила раз десять. Ни одна версия не годилась, и я решила рассказать как есть.

– Это не признание, – отрезал я.

Она моргнула.

– Это не признание, это доклад, – я не дал ей вставить слово. – Вы правильно сделали, что рассказали. И вы правильно сделали, что порвали с ними, и сделали это вовремя, пока ничего не узнали, чего им действительно нельзя знать. Только это и было важно, и вы это сделали сами, без меня. Дальше моё дело. У вас проблемы из-за моей клиники, значит, это моя проблема, а не ваша.

– Но как же, – она посмотрела на меня, и в этом взгляде было больше недоумения, чем облегчения. – Они же узнали, сколько у нас пациентов. Какой чек. Штат.

– Плевать, – отмахнулся я и отпустил её плечи. – Это не секретная информация. Можно встать у окна напротив, и считать, кто входит и кто выходит. Можно посмотреть на прайс на стойке и умножить. Плюс-минус десять процентов все всё понимали и без вас. Я вам больше скажу, Флаберович с Якубсом это считали, когда открывались напротив, и просчитались, потому что чек они умножили, а руки не учли.

Я вернулся на своё место и сел. Подсчёт, который я откладывал, теперь можно было закончить.

– Вас, скорее всего, взяли не ради информации. Информация была предлогом. Вас взяли, чтобы держать на крючке. Вы один раз передали, во второй раз передадите легче, а в третий вам уже не надо угрожать, вам достаточно напомнить. Они вложились в вас на будущее. Когда им что-то понадобится по-настоящему, они не пойдут в архив за вашими двумя историями, они придут к вам и скажут: «Катя, помнишь». Так это делается. Я это видел.

– И они придут, – она сказала это без вопроса.

– Могут, – я не стал врать. – Если понадобится. Но теперь мы к этому будем готовы, и вы будете не одна, а это все меняет. Будьте уверены.

Смолина посмотрела на меня, и уголок рта у неё дрогнул. После двух ночей без сна на большее у неё не хватило, но я засчитал это за улыбку.

– Уверены? – спросила она.

– Уверен, – повторил я.

Я снова встал, потому что усидеть на месте при таком разговоре было невозможно, и снова взял её за плечи, чтобы дошло, не одна. Плечи были уже не такие твёрдые.

Дверь открылась.

– Ого! – присвистнул Саня с порога. – А чё это тут происходит?

Я убрал руки с плеч Смолиной. Сделал я это, надо признать, быстрее, чем следовало, и брови у Сани уехали под чёлку.

– Ничего, – буркнул я. – Всё хорошо. Чего хотел?

Смолина встала. Она одёрнула халат, поправила ворот, и за мгновение на моих глазах собралась обратно в Екатерину Андреевну, будто и не было двух ночей без сна.

– Я могу идти, Михаил Алексеевич? – спросила она ровным голосом.

– Да. Идите. И Екатерина Андреевна, – я дождался, пока она обернётся, – сегодня после приёма никаких ночных. Домой и спать. Это врачебное предписание.

– Да, – она кивнула и вышла мимо Сани, тот, пропуская ее, вжался в косяк.

Дверь закрылась. Саня подождал какое-то время.

– Мих. Ты чё?

– Ничего, – я сел за стол.

– Это ж Смолина, – он показал большим пальцем на дверь. – Смолина, Мих. Человек-робот. Она ж на тебя смотрит, как на анализ. А ты её за плечи. Ты чем думал вообще? У тебя Олеся.

– Перестань, – оборвал я. – Она докладывала, я слушал. Доклад был тяжёлый. Всё. Ты по делу пришёл или так?

– По делу, – Саня сел на стул, с которого только что встала Смолина, и тут же вскочил и пересел на соседний. – Я про Кувалду. Ты чё думаешь с ним делать?

Про Кувалду я думал последний раз недели три назад, когда в очередной раз проверил ему сустав и записал в карту «без динамики, выписать». Записал и не выписал, потому что забирать пса было некуда. Кувалда жил у нас в стационаре с того дня, как Саня привёл его с боёв. Курс восстановления, расписанный на полтора месяца, он давно прошёл, на прогулках проходил полный круг по двору и уже не хромал, а бои для него кончились по решению двух человек, моему и Саниному, и это решение Саня как раз и пришёл дожимать.

– Что с ним делать, – повторил я. – Ты, между прочим, его хозяин. Ты его выиграл.

– Не выиграл, а забрал за ноль, – поправил Саня. – Ну и вот. Я его домой хочу. Сегодня. Мих, он у нас в стационаре как в гостинице, ему скучно, он на Феликса смотрит, как я на телевизор. Ему нужен, двор, я, ему в конце концов, диван нужен, у меня диван всё равно Пухлежуй доедает, так хоть на двоих будут.

– Пухлежуй дома? – уточнил я. Про диван я слышал вчера в «Крапиве», но тогда решил, что Саня, как обычно, преувеличивает.

– Дома, давно, – Саня замахал руками. – Я ж вчера говорил. Я его давно забрал, мне одному скучно было вечерами, а он хоть облизывает. Он у меня диван съел, тапки, провод от зарядки, я думал, помрёт, а он только толще стал.

Про диван Саня, выходит, не преувеличивал. Выписку Пухлежую я подписывал сам и с тех пор не заметил, как перестал видеть мохнатую сосиску под ногами.

– И вот, – Саня посмотрел на меня с той стороны стола взглядом, который он обычно приберегал для просьбы о зарплате вперёд. – Как они, Мих? Ну, Пухлежуй с Кувалдой. Кувалда всё-таки боевой. А Пухлежуй, он это, он лизнуть полезет первым делом. А Кувалда как? Ну, вдруг. Он же не знает, что это Пухлежуй.

Вопрос был правильный. Собаку, которую учили драться в яме, нельзя просто завести в квартиру, где живёт мохнатая сосиска с рефлексом облизывать всё живое.

– Слушай сюда, – я придвинул к себе журнал. – Первое. Знакомишь не дома. Дома у Пухлежуя территория, он её будет защищать, как умеет, а умеет он только облизывать, и Кувалда поймёт это неправильно. Выведи Пухлежуя во двор, на нейтральную землю, туда приведи Кувалду. Второе. Кувалду не отпускаешь. Поводок в руке, рука твёрдая, сам спокойный. Собака смотрит на хозяина, если хозяин дёргается, собака решает, что есть повод. Третье. Даёшь им обнюхаться. Не сталкиваешь мордами, просто стоишь рядом, пять минут, десять, сколько надо. Пухлежуй полезет лизаться, ты его придерживаешь. Если Кувалда напрягся, уши назад, спина дыбом, отводишь его на два шага и ждёшь, пока успокоится.

Саня шевелил губами, считая пункты.

– Четвёртое, – я загнул палец. – Кормишь порознь. В разных углах, лучше в разных комнатах, и обе миски после еды убираешь. За миску собаки убивают, а Пухлежуй ест всё, что видит, в том числе чужое. Пятое. Первую ночь они спят в разных комнатах. Одних не оставляешь. Кувалда пусть спит у тебя, Пухлежуй на кухне, дверь закрыта.

– У меня одна комната, Мих.

Про комнату я помнил. Я прикинул его однушку, в которой уже жила мохнатая сосиска, и добавил к этой картине боевого пса. Картина получалась тесная, но у собак с ямы бывали дома и похуже, а Кувалда на прогулках смотрел на Саню так, что выбор он, судя по всему, сделал давно и сам.

– Значит, Пухлежуй в ванной, – решил я. – Ему всё равно, он и в ванной что-нибудь съест.

Саня открыл рот возразить и закрыл. Пухлежуй в ванной ему, судя по лицу, не нравился, но он уже прикидывал, что именно из ванной сосиска съест за ночь, и, видимо, сошёлся на том, что мыло дешевле дивана. Я подождал, пока он досчитает.

– Шестое, самое главное. Не лезь между ними руками, если что-то пойдёт не так. Вода, тряпка, дверь, что угодно, но не руки. Кувалда ни разу не укусил человека за всё время у нас, но у него это вбито, и я не знаю, что его может переключить. Понял?

– Понял, – Саня кивнул четыре раза подряд. – Двор, поводок, обнюхаться, миски, ванная, не руками.

– Шесть пунктов, – я разогнул пальцы. – Молодец. И повтори мне их вечером, перед тем как забирать.

– Так можно? – он вскинулся. – Сегодня?

– Можно. После закрытия. Я к тому времени его выпишу, а то он у нас по журналу всё ещё лечится, и если кто-нибудь спросит, чем именно, я не найду, что ответить. Заодно прикинь, где ты его будешь выгуливать. Пёс без документов, без чипа, с рваным ухом и с мордой, по которой видно, где он работал. Первый же участковый с фантазией к нему присмотрится.

– Мы ночью гулять будем, – отмахнулся Саня. – Мы с Пухлежуем и так ночью. Он же тоже, ну, этот. Санкционный.

Я посмотрел на него.

– Откуда слово? – насторожился я.

– Смолина так говорит, – Саня пожал плечами. – Ну, не говорит. У неё в планшете. Я подсмотрел. Она, между прочим, на всех наших такое ведёт, там таблица, ты в курсе?

– В курсе, – вздохнул я. – Иди работай. Вечером заберёшь, после закрытия, и чтобы Пухлежуй к тому моменту был не голодный. Сытая сосиска, это мирная сосиска.

Саня хмыкнул и вышел. Я записал в журнале четвёртый пункт, «выписать Кувалду», и пятый, «участковый», а потом зачеркнул пятый, знакомых участковых у меня не было, а Саня всё равно будет гулять ночью.

* * *

Пикап остановился у калитки в начале двенадцатого, Денисов вылез из кабины с сумкой в одной руке и коробкой Петровича в другой. Коробку он держал ровно, обеими ладонями снизу, и когда парень за рулём протянул руку помочь, Денисов покачал головой.

Из-за калитки к нему вышел человек в выгоревшей штормовке. Коренастый, лет пятидесяти, с лицом, которое Денисов про себя определил как «работает на улице круглый год».

– Матвей, – представился человек и не протянул руки, потому что у Денисова обе были заняты. – Егерь. Хозяин велел вас встретить и проводить. Комната наверху, вторая дверь. Обедать в час.

– Кирилл Денисов, – Денисов приподнял коробку вместо рукопожатия. – Врач. Мне к нему. К коповнику. Комната подождёт.

Матвей посмотрел на коробку, сумку и на походные ботинки Денисова.

– Тогда сумку в дом, – решил он. – А коробку берите. Идти полчаса. Через ручей, там по камням, сапог у вас нет.

Он поставил сумку на крыльцо, перехватил коробку и пошёл за Матвеем, по пути повторяя про себя инструктаж, температура мха под мышкой, сквозняки считать десять минут и умножать, цвет мха записывать, огня не жечь и руками не трогать.

За ручьём начался ельник, Матвей пошёл впереди, не оглядываясь и не замедляясь. Денисов догнал его на просеке.

– Матвей, а можно спросить. Где были находки? Первые. Михаил Алексеевич говорил, что все по одну сторону от деревни.

– По эту, – Матвей показал рукой вправо и вперёд. – Зайцы у ручья. Косуля за просекой, вон там, где сушина. Птицы по всему ельнику, но больше у старого покоса.

– А скважина где? – Денисов перехватил коробку удобнее.

– У ельника, – он показал левее. – Слышите?

Денисов прислушался. Сквозь ельник, откуда-то слева, доходил ровный стук. На дятла он не походил, дятлы не стучат с таким интервалом.

– Двое с утра, – пояснил Матвей, – хозяин говорил, к вечеру пойдёт вода. Вам сюда.

Ельник кончился. Впереди лежал холм, и Денисов остановился.

Он знал, что увидит. Михаил Алексеевич рассказал все команде вчера, при всех, с рисунком на листе из журнала, стог сена ростом с дом, руки, иван-чай на плечах, Ядро, над которым в мороз стоит пар. Денисов слушал, кивал и записывал. Он помнил наизусть все стихии, перечисленные в учебнике по анатомии эфирных существ, и земляной среди них не было. Существ ростом с двухэтажный дом там тоже не было.

Стог лежал на боку. Поверх свалявшейся травы шёл живой, зеленый мох, и там, где у стога полагалось быть плечу, из мха торчали сухие бурые стебли с пухом на верхушках. Иван-чай. Отцвётший. Из-под мышки, если это была она, торчала семейка опят, Денисов принял их за нарисованные, и только подойдя ближе, увидел, что у самого крупного отломана шляпка.

Он стоял и молчал. Матвей стоял рядом и тоже молчал, он этот холм видел каждый день.

– Он дышит, – выговорил Денисов.

– Дышит, – согласился Матвей.

– Я думал, Михаил Алексеевич преувеличил. Про размер. Он иногда преувеличивает, когда хочет, чтобы запомнили.

– Не преувеличил, – Матвей сплюнул в сторону.

Денисов поставил коробку на землю, достал из неё оба термометра. Следом он вынул блокнот и посмотрел на часы.

Он обошёл стог по дуге, как учил Михаил Алексеевич, не подходя ближе, чем нужно для замера, и нашёл мышку. Мох под ней был темнее и плотнее, и от него шло тепло, которое Денисов почувствовал ладонью с расстояния в полметра. Он сунул термометр в мох, засёк время и стал считать сквозняки.

Первый сквозняк пришёл через четыре минуты. Стог приподнялся на ладонь и опустился, из-под травы у морды, потянуло тёплым воздухом с запахом прелого сена. Денисов записал время. Через шесть минут пришёл второй. Он записал и его.

Он так увлёкся, что не заметил, как рука, лежавшая до этого вдоль стога, приподнялась.

Рука была размером с него самого. Она поднялась медленно, на полметра, не больше, ладонью вниз, и пошла к земле, туда, где стоял Денисов с блокнотом. Денисов увидел это боковым зрением, повернул голову и остался стоять. Бежать было некуда, коробка была у него между ног.

Ладонь опустилась на землю в шаге от него. Толстые пальцы в травяных косах разошлись и легли на мох, он почувствовал, как под подошвами качнулась земля. Потом ладонь замерла.

– Не шевелитесь, – негромко предупредил Матвей.

Денисов не шевелился. Стог тоже. Ладонь лежала на земле рядом с его ботинком, и он видел, что самый ближний палец чуть подрагивает, ощупывает, и что-то ходит под травой.

– Он ждёт, – Матвей не двинулся с места. – Живое под рукой. Он ждёт, пока уйдёт само. Отходите, только тихо. Берите коробку.

Подняв коробку, Денисов отступил на три шага. Ладонь полежала ещё немного. Потом пальцы сжались, взяв горсть мха с землёй, рука пошла вверх, и передняя часть стога приподнялась вслед за ней. Он постоял какое-то время на локте и лёг обратно, ровно на то место, где лежал, опять пошло тепло с запахом сена.

– Он бы меня не задел? – спросил Денисов.

– Он за все время никого не задел, – отозвался Матвей. – Он поэтому и ждёт. Хозяин говорил, вам это объяснили.

– Объяснили, – Денисов посмотрел на термометр, который всё это время торчал у стога под мышкой и показывал тридцать восемь и две. – Одно дело объяснили.

Он записал температуру. Записал время второго сквозняка ещё раз, потому что первую запись смазал, когда поднимал коробку. Потом сел на пень в десяти шагах от стога, положил блокнот на колено и сказал Матвею, что останется здесь до вечера, обедать не пойдёт.

Матвей кивнул и, ещё раз посмотрев на его ботинки, ушёл к скважине.

* * *

В среду без Денисова принимали в двух смотровых. Смолина взяла левую, я правую, Люба за стойкой развела запись так, чтобы к каждому из нас шли по очереди, а Саня бегал между дверями с переносками и пелёнками, по дороге он успевал ещё и заглядывать в стационар, где Ксюша меняла воду. Люба развела запись по своей системе, тяжёлых ко мне, плановых к Смолиной. Пришедшим «просто посмотреть» она наливала чай и сажала их в конец очереди. Система работала, и к обеду мы шли с опережением на два приёма, чего при Денисове не бывало ни разу. К одиннадцати в холле сидело шесть человек, трое из них держали на коленях одинаковые серые переноски с синей ручкой.

– Крыса эфирная, Тимофей, – объявила Люба в дверь. – Хозяин говорит, кусается.

Хозяин был парень лет двадцати пяти в куртке с капюшоном, он нес крысу перед собой на вытянутых руках. Крыса была серая, крупная, с голым хвостом, который она держала торчком, и с искрой в глазах, которая мне сразу не понравилась.

– Он раньше не кусался, – пожаловался парень, ставя переноску на стол. – Ручной был. А неделю назад начал. Руку прокусил, вот, до крови. И стал по ночам грызть всё подряд, ножку стула сгрыз, провод, угол плинтуса.

Я открыл дверцу и дал крысе обнюхать перчатку. Крыса обнюхала, подумала и вцепилась в палец с такой скоростью, что я успел только отметить силу укуса. «…чешется… зубы… грызть… давит… ещё грызть…»

Я перевернул её на спину, придержал за загривок и заглянул в рот. Резцы у эфирных крыс растут всю жизнь, как у любых грызунов, а стачиваются об то, что крыса грызёт. У этой они отросли на добрых три миллиметра сверх нормы и уже уходили под нижнюю губу. Ей было больно жевать, она грызла всё, что попадалось, чтобы их сточить, а кусала потому, что зубы давили на дёсны и злили её круглые сутки.

– Чем кормите? – спросил я.

– Ну, кашей, – парень пожал плечами. – Творогом. Она любит творог.

– Она любит творог, а нужно ей дерево, – я показал ему резцы. – Видите? Она у вас не злая, она с зубной болью. Ей грызть нечего, вот она и грызёт стулья. Сейчас подпилю, и на неделю она будет ангел. А вы дома дадите ей брусок, любой, из твёрдого дерева, без лака, и минеральный камень из зоомагазина. И перестаньте её на руках носить, как гранату. Она чувствует.

Подпилить резцы эфирной крысе, это работа на четыре минуты, если крыса держится, и на десять, если нет. Тимофей держался. Крыса обиженно попискивала, но не рвалась. Когда я закончил, она сама потрогала новые зубы языком и посмотрела на меня уже без искры.

«…легче… не давит… хорошо… где дерево…»

– Готово, – я убрал крысу в переноску. – Полторы тысячи за приём и подпил. Через месяц покажете, если снова начнёт грызть плинтус.

Парень расплатился, забрал переноску и вышел в холл. Я вымыл руки и услышал, как Люба в дверь объявляет следующего.

– Кролик Шпунька, не ест третий день. Хозяйка Вероника Сергеевна.

Вошла женщина лет сорока в пальто, поставила на стол переноску и открыла дверцу. Из переноски на меня посмотрел Тимофей.

Я моргнул.

– Опять ты? – спросил я у крысы. – Или не ты?

Крыса вылезла на стол, обнюхала мою перчатку и на этот раз кусаться не стала. Потрогала языком свежеподпиленные зубы. Точно ты.

Я поднял глаза на женщину. Женщина смотрела на меня выжидательно.

– Вы что, пошутить решили? – спросил я. – Не смешно. У меня очередь.

– Что? – она моргнула. – А что? Как? Чего это?

– Ту же крысу принесли, – я показал на стол. – Я её пять минут назад подпилил.

– Не крысу, – произнесла женщина медленно, по слогам. – Кролика. Шпуньку. Вы же фамтех. Вы что, крысу от кролика отличить не можете?

– Я могу, – согласился я. – А вы?

Я взял Тимофея за загривок и поднёс к ней, хвостом вперёд. Голый хвост длиной с ладонь качнулся у самого её лица.

– Вот это, – объяснил я, – крыса.

Женщина посмотрела на хвост и на морду, а потом на серую переноску с синей ручкой из зоомагазина на углу. И только тогда подняла глаза на меня.

– А где моя Шпунька? – спросила она, и на последнем слоге у неё сорвался голос, так что «Шпунька» получилась долгая, на три «а». – Шпунькааа? Где?