Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Ксюша стояла в дверях стационара с миской и ждала ответа. Ответа у меня не было. В последний раз я видел Паскаля в пятницу после обеда, он лежал под лампой пузом кверху и жаловался на скуку. Сегодня меня увезли к Гольдману прямо из дома, и в клинику я не заходил.

– С пятницы не видел, – признался я. – Меня же тут весь день не было. Ты когда его кормила?

– Утром, в восемь, – Ксюша прижала миску к животу. – Он поел и ушёл на шкаф, я ещё подумала, что он сегодня какой-то тихий. В обед я ему положила, а он не пришёл. Я решила, что спит, он же иногда до вечера спит, когда под лампой належится. А сейчас смотрю, обеденное так и стоит, заветрилось уже.

– Да в самоволку он ушёл, – хмыкнул Саня, повиснув на швабре. – За эклером. У него же в понедельник получка, вот он и пошёл заранее очередь занимать. Ксюх, ну чё ты? Это ж Паскаль. Жрать захочет и вылезет.

Ксюша не смеялась. Над Саниными шутками она смеётся даже тогда, когда они того не стоят, и по её лицу я понял больше, чем из слов.

– Я уже везде посмотрела, – тихо сказала она. – Под всеми лежанками. За батареей, он туда забивается, когда обижен. На шкафу, за шкафом, в коробке с пелёнками. Михаил Алексеевич, он голодный никогда не сидит. Он обед ни разу не пропускал.

Довод был сильный. Хамелеон, способный ради сушёного банана полчаса изображать на стене огнетушитель, добровольно от миски не отказывается. Либо он не может к ней подойти, либо его нет в здании.

– Ищем, – решил я. – Саня, смотровые, и под кушетками тоже. Вторую возьмёшь, когда Денисов отпустит клиента. Ксюша, кладовка, вдоль стены, дальше стеллажа не ходи. Я в лабораторию. И руками щупайте, глазами вы его не найдёте, если он сам не захочет.

Искать хамелеона под маскировкой мне уже приходилось. Занятие это унизительное. Водишь ладонью по стене, дверце шкафа, по спинке стула, а зверь в это время может сидеть у тебя над головой и тихо радоваться. У Паскаля была одна слабость, он не умел долго молчать, когда на него не обращали внимания. Поэтому я шёл по коридору и вслух рассказывал пустым стенам, что пакет сушёных бананов у Любы в нижнем ящике, кажется сегодня придётся выбросить. Стены не отозвались.

Петрович сидел в лаборатории над штативом с пробирками. Выслушав меня, он ничего не спросил, отъехал от стола вместе со стулом и сам открыл дверцы под вытяжкой. Потом так же молча снял с верхней полки коробку с предметными стёклами, показал мне пустое место за ней и поставил коробку обратно. За центрифугой Паскаля не было, в шкафу с реактивами тоже. Петрович проводил меня до двери и запер её на задвижку. Рассудил он верно, в проверенное помещение никто не должен заползти обратно.

В приёмной Саня уже разорял Любино хозяйство. Он распахнул шкаф с картами и шарил рукой за папками, по локоть уйдя в букву «К».

– Люба тебя убьёт, – заметил я.

– Она ушла, – отозвался Саня из шкафа. – А я аккуратно. Я каждую папку на место ставлю, честно. Мих, тут нету. Тут пыль и чья-то заколка.

Из смотровой вышел хозяин капель с переноской. Денисов довёл его до двери, узнал, кого мы ищем, и без лишних слов полез проверять антресоль над входом в стационар. Ксюша вернулась из кладовки с серым рукавом от пыли и покачала головой. Прошло полчаса. За это время мы вчетвером ощупали клинику от порога до заднего крыльца, я дважды ударился коленом об один и тот же угол стойки. Хамелеона в клинике не было.

Я вернулся в приёмную и посмотрел на Феликса.

Комендант сидел на жерди в той же позе, в какой я его застал, спиной к залу. Он смотрел в стену рядом с окном. За полчаса мимо него четыре раза пробежала Ксюша, Саня с грохотом уронил стопку карт, а сова ни разу не повернула головы.

Легенда обычной совы такого не требовала. На грохот за спиной обернётся любая птица. Да и чужих в клинике уже не осталось, играть было не перед кем. Феликс за полчаса беготни ни разу не полез командовать поисками и не обозвал нас неорганизованной массой.

Либо он был нездоров, либо знал, где Паскаль. На больного он не походил, перо лежало гладко, когти крепко держали жердь.

– Так, – начал я. – Пойдём-ка поговорим.

Я подставил предплечье. Феликс неохотно перешагнул, по одной лапе, и всю дорогу до стационара глядел поверх моего плеча. Входную дверь мы не запирали, мог зайти кто угодно. Разговор предстоял долгий, и вести его с совой на глазах у запоздалого клиента я не хотел. В стационаре никого из людей нет, там можно разговаривать.

Я посадил его на спинку стула и закрыл дверь. Пуховик, всё это время следивший за беготнёй со своего пледа у входа, успел протиснуться за нами и сел у порога. Нюша стояла у своей лежанки и очень внимательно разглядывала пол.

– Феликс, где Паскаль? – спросил я.

– Товарищ Паскаль доложил, что выходит погулять, – проскрипел комендант, глядя мне в переносицу. – Я принял к сведению.

– Куда погулять?

– Маршрут не уточнялся, – ответил он.

Отвечал он по уставу, коротко, и после каждого ответа с отчётливым щелчком закрывал клюв.

– Погоди, – сказал я. – Он тебе доложил, что уходит из клиники, зверь без чипа и без единой бумажки, и ты принял к сведению? Ты у меня на прошлой неделе Саню отчитывал за то, что он вынес мусор без записи в журнале. А тут у тебя боец гарнизона ушёл в город, и маршрут не уточнялся?

– Личному составу положено свободное время, – отчеканил Феликс. – Это завоевание трудящихся, товарищ главврач. Восьмичасовой рабочий день был оплачен кровью. Я не вправе отменять его единолично.

Я потёр переносицу. Спорить с завоеваниями трудящихся в седьмом часу вечера мне не хотелось.

– Когда он ушёл?

– Во второй половине дня. Точное время в протокол не вносилось.

От коменданта, заносящего в протокол каждый перекур, я такого ответа ещё не слышал. Я открыл рот, чтобы сообщить ему об этом, но меня опередили. Нюша отошла от лежанки, простучала копытцами по линолеуму и встала рядом со стулом, плечом к ножке.

– Да, так и сказал, – выпалила она. – Погулять. Я сама слышала. Он сказал, что пойдёт погуляет, и пошёл. Погулять.

Говорила она быстро, гораздо быстрее обычного, и смотрела при этом на мой левый ботинок. Нюша у нас существо обстоятельное, каждую фразу она обдумывает и после неё ждёт, дошло ли. Сейчас она отбарабанила три предложения подряд и захлопнула рот. Врать свинка совсем не умела.

Оба чего-то недоговаривали, мне это не нравилось. Хуже всего было то, что сделать я ничего не мог.

Спокойно, Покровский. Хамелеон под маскировкой умеет летать, а город вокруг клиники большой. Бегать по нему, ощупывая стены, я не собирался. Оставалось ждать и надеяться, что ему хватит ума не попасться на глаза человеку с браслетом.

– Хорошо, – сказал я. – Гуляет так гуляет. Но к этому разговору мы с вами ещё вернёмся.

* * *

С форточки Паскаль вернулся в дверной проём и снова висел там под потолком. После звонка прошло больше часа. Шторы Смолина так и не открыла, в комнате стоял полумрак, он различал один диван с тёмным силуэтом на нём.

Уйти он не смог. Дважды он добирался до форточки и дважды возвращался, потому что старший врач обещала кому-то вечером результаты, а дело шло к вечеру. Разведчик, ушедший за час до главного, назывался у коменданта дезертиром. Паскаль коменданта не боялся. Он просто не хотел слушать про это до Нового года.

Смолина зашевелилась. Она сняла со лба полотенце, посидела на краю дивана, потом поднялась и отнесла полотенце в ванную. Вернувшись, она включила на тумбочке лампу, забралась на диван с ногами и взяла с пола телефон.

Паскаль подобрался. Старший врач что-то долго набирала, двумя пальцами. Иногда она останавливалась, стирала и набирала заново. Потом она полезла куда-то вглубь телефона и стала прикреплять файлы. Прикрепляла она их по одному, тыкала в экран, ждала и тыкала снова. Паскаль насчитал шесть раз и сбился.

Вот они, те самые результаты.

Из проёма он видел один светлый прямоугольник, да и тот с ребра. Что на нём, фотографии, бумаги или таблицы, было не разобрать. Доклад у него получался такой: объект что-то кому-то отправил. За такой доклад комендант назовёт его ротозеем и будет прав, что особенно обидно.

Паскаль осмотрел комнату левым глазом. Над диваном, прямо над головой Смолиной, висела книжная полка. С неё экран был бы виден целиком. До полки по потолку выходило метра четыре, путь лежал мимо кухонной двери.

Он пошёл. Лапы он переставлял по одной, цвет менял на ходу, с бежевого ромбика на белёный потолок. Мимо кухни он проследовал, отвернув оба глаза от холодильника. Это было непросто, глаза у хамелеона ходят каждый сам по себе и отворачиваться вдвоём не любят.

Запах овсяного печенья с шоколадной крошкой дотянулся до него и здесь. Паскаль не сбавил шага. За кухонной дверью он позволил себе немного погордиться, другой на его месте уже сидел бы на холодильнике по уши в пачке, а он шёл на задание. Главврачу с его картинками стоило бы это видеть.

Он спустился по стене на полку, хвостом вперёд, и устроился между толстым справочником и стопкой журналов. Смолина сидела прямо под ним. Сверху ему был виден пробор у неё на макушке и край экрана. Мешало её плечо. Надо было свеситься, совсем чуть-чуть, на полкорпуса.

Он уцепился задними лапами за край полки, вытянул шею и подался вперёд. Экран показался из-за плеча на треть. Там были серые строчки и мелкие синие значки файлов. Паскаль подался ещё. Для равновесия он повёл хвостом в сторону, хвост упёрся в твёрдое, и это твёрдое поехало.

Книга упала плашмя. Она ударилась о пол рядом с диваном, и в тихой квартире грохнуло на весь дом.

Смолина вздрогнула всем телом и прижала телефон экраном к груди. Потом она медленно подняла голову.

Смотрела она точно на него. Паскаль успел втянуть шею и распластаться по справочнику, и теперь между ним и её глазами было сантиметров семьдесят. Он не дышал. Цвет он держал так, как не держал его ни разу в жизни, серый корешок, тиснёные буквы поперёк спины, тень от полки на боку. Левый глаз он закрыл. Правый оставил щёлкой, потому что иначе было ещё страшнее.

Старший врач смотрела долго. По полке она прошлась взглядом слева направо, потом так же обратно. На нём взгляд задержался. Паскаль вспомнил, как она утром шила хорька без единого лишнего движения, и решил, что с глазами у неё тоже всё в порядке.

Она встала, подняла книгу, осмотрела переплёт и поставила её на место. Корешок прошёл в двух пальцах от его хвоста. Перед тем как сесть, она отступила на шаг и ещё раз оглядела полку и весь потолок над ней, до самых углов. На потолке ничего не было, одна побелка и тень от лампы.

Разведка на сегодня была окончена. Паскаль понял это совершенно отчётливо, всей шкурой. Экрана он так и не увидел, и теперь ему хотелось одного, убраться отсюда, пока цел.

Минут через десять, которые он провёл справочником, Смолина положила телефон на тумбочку и ушла в ванную. Зашумела вода. Паскаль слетел с полки, пронёсся под потолком через кухню, не взглянув на холодильник уже безо всякого усилия, и вывалился в форточку.

* * *

Денисов ждал меня в ординаторской. Он закрыл дверь, выложил на стол две карты с журналом назначений и развернул всё это ко мне.

– Вот, – сказал он. – Это всё, что она сегодня написала. Я их сразу забрал, как она ушла. Посмотрите сами.

Я сел и посмотрел. Первой лежала карта моего хорька. Контрольный осмотр, шов сухой, края сведены, отёка нет, температура в норме, зверь активен и ест. Назначения стояли те же, что поставил бы я сам, с одной разницей, Смолина на день раньше отменила обезболивающее и в скобках объяснила почему. Объяснила верно.

Во второй карте был воздушный мопс с конъюнктивитом, три строчки и рецепт. В журнале всё сходилось с картами до миллилитра. Почерк у неё ровный, с наклоном вправо, и к концу смены он не поплыл ни на одной букве.

– Чисто, – сказал я. – Хорошая работа. Что тебя смущает?

– Вот это и смущает! – Денисов ткнул пальцем в хорька. – Михаил Алексеевич, у человека мигрень. Настоящая, такая, что он в два часа дня бросает приём и уходит. Я видел, как это выглядит. Человек с мигренью не может смотреть на лист, у него строчки плывут. А тут записи как в учебнике. Она отмену анальгетика обосновала, с дозировками! За двадцать минут до того, как сказала мне, что у неё раскалывается голова.

– Кирилл, у неё всегда записи как в учебнике. Она с температурой тридцать девять напишет так же, я в этом не сомневаюсь. Ты её карты за прошлый месяц видел? Там после ночного дежурства запятые стоят на месте. Некоторые люди умеют держать руку отдельно от головы, её так учили. По почерку ты про неё ничего не узнаешь.

– Ладно, пусть почерк, – он сел напротив и сразу встал. – Пусть. А два раза за неделю? В четверг она ушла, когда ещё ничего не кончилось, мы все стояли и ждали, чем кончится проверка, а она собрала сумку и ушла. Сегодня опять. Один раз я бы промолчал, я же понимаю, что люди болеют. Но два раза, это уже система. Вы сами так говорите про симптомы.

Про симптомы я так говорю, и в машине три часа назад подумал ровно этими словами. Только вывода из них у меня пока не было. Два ранних ухода означали, что у человека что-то происходит. Что именно, из них не следовало. Больной родственник или вторая работа дают ту же самую картину.

– Говорю, – согласился я. – И что ты предлагаешь?

– Я могу съездить, – выпалил Денисов. Видно было, что фразу он заготовил давно и носил в себе всё время, пока объяснял клиенту про капли. – Прямо сейчас. Просто посмотреть, дома она или нет. Если дома и горит свет, значит, я дурак, и я перед вам извинюсь. Адрес я знаю. Я у неё бывал, когда у неё Дизель жил, я ему растворы возил и гулял с ним. Это двадцать минут отсюда. Я даже подниматься не буду, со двора посмотрю.

Он стоял у двери и уже держался за ручку. Уши у него горели.

Глядя на него, я понял сразу два факта. Первый лежал на поверхности: мой второй врач всерьёз собрался сидеть в засаде под окнами моего первого врача. Человеку, не верящему коллеге, незачем ехать через полгорода субботним вечером, ему достаточно дождаться понедельника и мне сказать.

Денисов хотел оказаться у её дома. Подозрение давало ему повод, и повод был ему дороже самого подозрения. С Дизелем он в своё время гулял по пятнадцать минут вместо разрешённых десяти, и дело там было вовсе не в псе.

Вслух я этого говорить не стал. Про такое человеку сообщают один раз в жизни, и лучше, чтобы это сделал не начальник.

– Нет, – сказал я. – Сядь. Никто ни к кому домой не ездит и ни за кем не следит. Это приказ, Кирилл, и я сейчас не шучу. Ты врач, она врач, вы работаете в одной клинике. Если ты встанешь у неё под окнами, а она выглянет, то в понедельник у меня не будет ни одного врача, потому что она уйдёт, а тебя я выгоню сам. И буду прав.

– Я же не…

– Ты же да. Сядь, пожалуйста.

Он сел. Я подвинул к нему карты.

– Теперь слушай, что мне от тебя нужно на самом деле. В понедельник я уезжаю, на весь день, и связь там, скорее всего, плохая. Клиника остаётся на вас двоих. На тебя и на Смолину, больше у меня никого нет. Вы оба нужны мне вменяемые. Мне нужно, чтобы ты в понедельник пришёл, поздоровался с ней нормальным голосом, спросил, как голова, и работал. Если тебе привезут тяжёлого, ты позовёшь её и геройствовать в одиночку, доказывая мне что-то, не станешь. Если привезут ей, ты пойдёшь ассистировать и будешь подавать то, что она скажет. Справишься?

– Справлюсь, – буркнул Денисов, глядя в стол.

– А записи ты взял правильно, – добавил я. – И что написал мне, тоже правильно. Я вернусь и разберусь сам. Ты своё дело сделал, дальше моё.

Он поднял голову и собрался что-то ответить. В дверь стукнули, и в щель просунулась Ксюша.

– Нашёлся! – выдохнула она. – Михаил Алексеевич, он там. Сидит. Я зашла воду поменять, а он сидит, как ни в чём не бывало!

В стационар я шёл быстро, Денисов с Ксюшей еле поспевали следом.

Паскаль сидел на своём месте, на верхней полке стеллажа под лампой, подобрав под себя лапы. Цвет у него был парадный, изумрудный с жёлтой полосой по хребту. Оба глаза глядели на меня честно и даже с лёгким недоумением, чего это, мол, все сбежались. Миска на полу была вылизана до блеска, он подчистил и то, что заветрилось.

– Где был? – прямо спросил я.

Глава 4

– Дык на заднем дворе, – протянул Паскаль. – На дереве. Там клён, большой такой, с развилкой. Я вышел подышать, маленько, на полчасика. Сел в развилку, солнышко пригрело, я ж холоднокровный, меня на солнце сразу морит. Ну и уснул. Просыпаюсь, а уже вечер. А что такого-то? Я что, права не имею на свежий воздух? Вторую неделю под лампой лежу, как котлета в буфете. У меня шкура без ультрафиолета тускнеет, между прочим, вы сами говорили.

Про ультрафиолет я действительно говорил. Клён на заднем дворе и правда рос, и развилка у него была.

История выходила гладкая, он в ней предусмотрел всё, даже обиду на случай, если не поверят. Одного он предусмотреть не мог, потому что не знал, мы с Саней выходили на заднее крыльцо и трясли этот клён вдвоём. С него упали два листа и ни одного хамелеона.

Хотя спящий хамелеон держится за ветку мёртво, сколько его ни тряси, это я тоже знал.

Я перевёл взгляд на Феликса. Саня успел вернуть его из приёмной, комендант сидел на спинке стула очень прямо, разглядывая лампу. Нюша лежала на лежанке мордой к стене и дышала так ровно, как спящие свиньи не умеют. Пуховик вошёл следом за нами, сел у двери и зевнул во всю пасть.

«…все пришли… шумные… спать мешают…»

Барс был единственным в этой комнате, кому я сейчас верил на слово, и толку от его показаний никакого не было.

Я неторопливо оглядел всех троих по очереди. Феликс выдержал. Паскаль тоже и для верности моргнул обоими глазами вразнобой. Нюша вовсе перестала дышать. Мне всё это не нравилось, и чем дальше, тем сильнее. Только предъявить было нечего, зверь вышел на задний двор, уснул на дереве, вернулся сам. Не возбраняется.

– Ладно, – сказал я. – Паскаль, дальше заднего двора ни шагу. И перед выходом ты говоришь Ксюше или мне, куда идёшь и на сколько. Словами, через рот. Комендант у нас, как выяснилось, маршрутов не уточняет.

– Есть через рот, – с готовностью согласился Паскаль.

Феликс едва заметно дёрнул крылом и промолчал.

Людей я распустил по домам. Саня ушёл первым, звеня ключами, прилипшими к пряжке. Денисов уже в куртке задержался в дверях, будто хотел вернуться к разговору. Я покачал головой, он кивнул и вышел. На ночь оставалась Ксюша, по графику дежурство было её. Я вместе с ней проверил смоляную ласку в боксе, напомнил про телефон и поехал домой, к ужину.

Олеся открыла мне, не сказав ни слова. Она дождалась, пока я вымою руки, и так же молча поставила передо мной тарелку с гречкой и тушёной индейкой. Рядом с тарелкой она положила большой поварской нож, лезвием ко мне.

Я посмотрел на нож, потом на неё. Она стояла у плиты, скрестив руки, и лицо у неё было каменное.

– Это намёк? – спросил я.

– Это сервировка, – отрезала Олеся.

Каменного лица ей хватило ещё на мгновение. Потом у неё дрогнул угол рта, она отвернулась к плите, и плечи у неё затряслись.

– Ты бы себя видел, – простонала она сквозь смех. – Сидит, смотрит на нож, и лицо такое, как будто диагноз ставит. Миш, я весь вечер репетировала. Я его три раза перекладывала, думала, как страшнее, ручкой к тебе или лезвием. Ешь давай, остынет. Я не злюсь. Я злилась до восьми, а потом есть захотела.

– Лезвием страшнее, – признал я. – Ручкой было бы предложение зарезаться самому, это уже мелодрама.

Индейка оказалась с черносливом, гречка рассыпчатая. У Гольдмана меня накормили мясом так, что ужинать я не собирался, а тут минут пять молчал над тарелкой и взял добавку. Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем. Ей это почему-то нравится.

С кружкой чая я перебрался в комнату и обнаружил, что моё место занято. Шторм лежал на диване, вытянувшись во всю длину, голову положил точно на ту подушку, под которую я обычно кладу руку. На моё появление он открыл один глаз. По этому глазу я понял, что диван большой и желающие могут поискать себе место с краю.

– Подвинься, – попросил я.

Леопард закрыл глаз. Я сел на оставшиеся сорок сантиметров, у самого подлокотника. Шторм полежал ещё немного, потом вытянул переднюю лапу и положил её мне на колено. Под лапой коротко треснуло, меня дёрнуло от колена до зубов. Вышло несильно, примерно как от плохо заземлённой стиральной машины. Бил он меня так не со зла. Он таким способом расставлял мебель по местам, это моё, это тоже моё, а этот тёплый пусть сидит, раз пришёл.

– Спасибо, – сказал я. – Я тоже рад тебя видеть.

Олеся пришла с полотенцем на плече и села с другой стороны, у леопарда в ногах. Ей он подвинулся.

– Ну, рассказывай. Что там было у твоего Гольдмана? Ты написал «буду позже» и пропал, я уже думала, тебя там съели вместо этого, как его, мохнача.

Я стал рассказывать, про лист с расписанием по минутам и про три кресла с графином, в которые так никто и не сел. Потом дошёл до Сенклера, как тот явился с ящиком-холодильником и объявил, что неделю не может выбросить этого мохнача из головы. Когда я добрался до бочкового уксуса из Модены и до луковицы, Олеся захохотала так, что Шторм поднял голову и посмотрел на неё с осуждением.

– Двенадцать лет выдержки! – она вытирала глаза полотенцем. – А надо было лук. Миш, я хочу видеть его лицо. Ты запомнил его лицо?

– Лицо у него было, как у хирурга, которому санитарка показала, что он сорок лет неправильно мыл руки. Он не поверил, а потом попробовал.

Дальше пошли Броды. Этот кусок я рассказывал уже без шуток, по порядку, как сам его услышал, деревня, лес, птицы под деревьями, зайцы с лисами. Три месяца, лучшие специалисты, и ни одного диагноза. Сказал, что Гольдман всё это подстроил заранее, а я узнал о собственной поездке последним из троих. И что в понедельник рано утром мы с ним едем туда, на его машине, на весь день.

Олеся слушала, перебирая пальцами бахрому на полотенце. Про Гольдмана и его фокусы она ничего не спросила. Её интересовало одно:

– Это опасно?

– Это лес и мёртвые птицы, – ответил я. – Петы в деревне здоровы, люди тоже, болеет только дичь. Я туда еду смотреть и щупать, в перчатках. Опасно там будет одному Гольдману, он же поедет в туфлях, другой обуви у него, по-моему, нет. Я прямо вижу, как он стоит в них посреди просеки и жалеет, что напросился.

– Ты мне зубы не заговаривай, – она ткнула меня пальцем в плечо, но сама заметно успокоилась. – Перчатки возьми нормальные, длинные. И позвони, как доедешь.

– Позвоню, если там ловит.

– Значит, залезешь на ёлку и позвонишь.

Она помолчала, почесала Шторма за ухом и вдруг сказала совсем другим голосом, жалобным:

– Миш, а у меня тоже новости. Мне Валерия написала.

– Какая Валерия? Гольдмана? – не понял я.

– Ну а какая ещё! Валерия Иосифовна. Эсэмэску прислала, сегодня, днём. Сейчас, погоди, – она вытащила телефон из кармана и прочла с выражением: – «Олесенька, дорогая, жду вас на следующей неделе, как договаривались. Будем готовить. День выберите сами, мне любой удобен». Миш, как договаривались! Я думала, она тогда на турнире просто так сказала. Ну, из вежливости. Знаешь, как говорят: «Заходите как-нибудь». Никто же после этого не заходит! А у неё, оказывается, день выбрать надо.

Телефон она держала на вытянутой руке.

– Так это же хорошо.

– Что хорошего? – Олеся развернулась ко мне всем корпусом, Шторм недовольно убрал задние лапы. – Что я там буду делать? Ты её кухню сегодня видел? Расскажи мне про кухню. Нет, не рассказывай. Там кухня, наверное, как вся наша квартира вместе с балконом. Наверное, плита, у которой кнопок больше, чем у меня в кафе посуды. Я приду, встану посреди всего этого в своём фартуке… И в чём мне идти? В джинсах? К ней, наверное, в джинсах не ходят. А если я что-нибудь сожгу? Я же сожгу. Я, когда волнуюсь, всегда что-нибудь сжигаю, ты же знаешь!

– Знаю. Я это потом ем.

– Ты всё ешь, ты не показатель!

Кухню Гольдманов я видел, размером она была действительно с нашу квартиру, про балкон Олеся угадала. Сообщать ей об этом я не стал, ей хватало и воображаемой плиты.

– Олесь, ты выиграла турнир, – напомнил я. – У всего этого зала, с их плитами и кнопками. Стол номер шесть, тёмные лошадки, помнишь? Ты на Валерии висела и визжала.

– Это ты выиграл, – она махнула рукой. – Ты командовал. Я лук резала.

– Вот и будешь резать лук. Валерия в восторге от того, как ты режешь лук, она за тобой в телефон записывала, я сам видел. Она тебя для того и зовёт. Придёшь в джинсах, нарежешь ей три кило лука кольцами, она будет стоять рядом и конспектировать. А сжигать там всё равно нечего, у них вытяжка такая, что дым не успеет дойти до потолка.

– Значит, кухня всё-таки огромная, – уличила меня Олеся.

– Я этого не говорил.

– Ты сказал про вытяжку!

Она сдёрнула с плеча полотенце и запустила им в меня. Я поймал его у лица. Шторм проследил за полотенцем, убедился, что оно несъедобное, и уронил голову обратно на мою подушку.

Вечер мы досидели на диване. Олеся выбирала между средой и четвергом, трижды передумала и в итоге заснула у леопарда на боку, так ничего Валерии и не ответив. Нога у меня затекла к одиннадцати, сгонять я никого не стал.

* * *

Ночью в стационаре горела одна дежурная лампа над боксами. Ксюша сидела с книгой в ординаторской, дверь оставила приоткрытой, чтобы слышать ласку. Поэтому разговаривали шёпотом. У Феликса шёпот выходил скрипучий, с присвистом, Нюша каждый раз вздрагивала.

– Подведём итоги дня, – начал комендант со спинки стула. – Итоги неутешительные. Мы были на грани провала, товарищи. Начальник у нас очень проницательный и наблюдательный. Я это заявляю как комендант, не первый месяц наблюдающий его в работе. Он полчаса смотрел мне в затылок, и я этим затылком чувствовал, что меня читают, как историю болезни.

– Я думала, у меня сердце остановится, – прошептала Нюша. Она лежала на лежанке, уткнув пятачок в передние копытца. – Он на меня почти не смотрел, он на тебя смотрел, а у меня всё равно уши горели. Я врать не умею. Я сказала «погулять» три раза. Я считала потом. Зачем я сказала три раза?

– Товарищ Нюша, вы врали убедительно, – возразил Феликс. – Для первого раза. Вы вступили в разговор в критический момент и вызвали огонь на себя. Объявляю вам благодарность перед строем.

– Перед каким строем? – удивилась Нюша, приподняв голову. – Нас трое.

– Строй есть понятие организационное, численность тут ни при чём, – комендант распушил перья на груди и тут же пригладил их обратно. – Перейдём к главному. Товарищ Паскаль, доклад. По форме.

Паскаль свесился с верхней полки. После ужина, собранного из двух мисок сразу, он подобрел, но от пережитого ещё не отошёл, жёлтая полоса на хребте у него то проступала, то гасла.

– Дык чего по форме-то, – забормотал он. – Я по-простому. Значит, пришла она домой. Таблетку выпила, шторы задёрнула, легла. Полотенце мокрое на лоб. И лежит. Я час вишу, два вишу, а она всё лежит. Вставала один раз, полотенце намочить. Я вам честно скажу, товарищи, она и правда болела. Так не притворяются, когда никто не смотрит. Она же не знала, что я смотрю.

– Факт принят, – проскрипел Феликс. – Дальше.

– А дальше звонок. Она трубку взяла не сразу, смотрела на неё, я думал, сбросит. Взяла. И говорит… – Паскаль прикрыл левый глаз, чтобы вспомнить точнее, и повторил слово в слово: – «Да». Потом: «Я же просила не звонить». Потом ей там долго говорили, я не слышал, она трубку к уху прижала. И она говорит: «Да, я всё сделала». И потом: «Нет, они ничего не поняли. Я скину тебе вечером результаты». И всё. Отбой нажала и легла обратно.

В стационаре стало тихо. В ординаторской Ксюша перевернула страницу.

– Повтори последнее, – потребовал Феликс.

– «Нет, они ничего не поняли. Я скину тебе вечером результаты». Честное чешуйчатое, слово в слово. Я на форточке висел, у меня аж хвост отнялся.

– И скинула? – спросила Нюша.

– Скинула! Вечером, как обещала. Встала, лампу зажгла, села с телефоном и давай писать. Долго писала. А потом файлы цепляла, один за другим, штук шесть или больше, я сбился. Я сам видел, вот этим глазом. Только экран не разглядел, – Паскаль замялся и пошёл по хребту бурыми пятнами. – Я подобрался поближе, на полку над диваном. Ну и оттуда маленько свесился. И книжку уронил. Хвостом.

– Уронил книжку, – повторил Феликс.

– Она сама упала! Она на краю стояла, кто так книжки ставит? Дык я же не нарочно. И она как глянет наверх, прямо на меня. Вот так, – он вытаращил оба глаза в одну точку, что давалось ему с трудом. – Долго глядела. Я справочником прикинулся. Серым. Она книжку подняла, поставила и ещё раз всё осмотрела, полку, и потолок. Я думал, всё, конец мне, сейчас шваброй достанет. Не достала. В ванную пошла, а я в форточку.

Комендант долго молчал. Он сидел, втянув голову в плечи, и когтями сжимал спинку стула.

– За книжку объявляю замечание, – произнёс он. – Устное, без занесения. За остальное… за остальное объявлю позже, когда картина прояснится. Теперь давайте рассуждать, товарищи. Кто такие «они»?

– Которые ничего не поняли? – уточнила Нюша.

– Именно. Гражданка Смолина что-то сделала. Некие «они» этого не поняли. Сегодня она с утра была здесь, в клинике, и всё делала у нас на глазах. Стало быть, «они» есть мы. Личный состав пет-пункта во главе с начальником. Мы ничего не поняли, а результаты ушли на сторону.

Нюша слушала его, приоткрыв рот. Паскаль перестал менять цвет и застыл бурым.

– Это же про нас, – Нюша села на лежанке. – Это же про клинику. Ой. А что она сделала-то? Она хорька смотрела. Она хорошо его смотрела, я сама видела.

– Вот это нам и предстоит выяснить, – Феликс расправил плечи. – Постановляю. Завтра воскресенье, у гражданки Смолиной выходной, она будет дома. Товарищ Паскаль выдвигается к ней повторно и продолжает наблюдение.