Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Клиника должна была стоять тёмной. Я сам гасил лампу над стойкой час назад и сам проверял замок на задней двери. Вместо этого в окне ординаторской горел свет, из-под абажура, и я остановился на другой стороне улицы с Пухлежуем у ноги и посмотрел на этот свет, перебирая варианты. Я не мог забыть выключить, я помнил, как щёлкал выключателем. Ксюша ушла в восемь. Денисов был в Бродах. Смолина ушла последней, я сам видел, как она пошла в сторону дома.

Оставались варианты, которые мне не нравились. Я перешёл улицу.

Дверь была заперта. Я вставил ключ, замок открылся изнутри раньше, чем я успел его повернуть. На пороге стояла Смолина в халате поверх свитера, с планшетом под мышкой и с таким лицом, будто это я тут задерживаюсь после работы.

– Михаил Алексеевич, – она посторонилась. – Заходите. Это Пухлежуй?

– Это Пухлежуй, – я вошёл и пропустил сосиску вперёд. – Екатерина Андреевна, я вам ещё днём выписал предписание спать. Я сам видел, как вы пошли к дому.

Глава 19

– Предписание предписанием, – Смолина закрыла за мной дверь и заперла, – а дежурить надо. Я забыла, что моя ночь. Совсем забыла, вылетело. Вспомнила у самого подъезда, уже ключи достала. Постояла и пошла обратно.

Она сказала и пошла в ординаторскую, не дожидаясь ответа. Я стоял в холле с поводком в руке и вспоминал график. График висел у Любы за стойкой, я его утверждал сам, и на ночь со среды на четверг там с прошлой недели стояла фамилия Смолиной. Я про это забыл так же, как она, из-за Коповника, кролика и Серебряникова с его пятницей, из-за всего, что случилось за этот день без Денисова. Клиника после десяти стояла без дежурного, и я об этом не вспомнил ни разу, пока запирал дверь.

Я выдохнул и повесил куртку.

– Я тоже забыл, – признался я ей в спину. – Со всеми этими делами.

– Я поняла, – донеслось из ординаторской, – вы сказали «спать» таким голосом, что я решила, вы кого-то другого поставили.

– Никого я не поставил, – пробормотал я.

– Вот именно.

Я снял поводок с Пухлежуя, он пошёл по коридору сам, уверенно. У двери стационара он остановился и оглянулся на меня, ждал, что открою.

– Екатерина Андреевна, – я подошёл к ординаторской и встал в дверях. Она сидела за столом с планшетом, перед ней лежал раскрытый третий билет, многоствольные сети. – А может, ну его, этот зов. Давно уже никто не бегает. Может, кончилось. Сидим тут по ночам, караулим то, чего нет.

Смолина подняла голову.

– Нет уж, – отрезала она. – Я пока лучше подежурю. А то кто-нибудь убежит, а смена моя.

Спорить я не стал. Она была права в главном, если зов поднимет кого-нибудь в четыре утра именно этой ночью, отвечать за это буду я, а виновата будет она, и с её послужным списком второго такого случая ей не простят. Я кивнул и открыл Пухлежую дверь стационара.

В стационаре горела дежурная лампа над боксами. Феликс сидел на стеллаже, и не спал, как обычно, бдил для порядка. Нюша лежала в боксе, а из переноски Паскаля торчал хвост. Пухлежуй прошёл мимо всех, не поздоровавшись, обошёл стойку с лекарствами и забрался на своё старое место, под неё, у ножки стула, на котором днём сидел Феликс. Улёгся, повозился и затих.

– Комендант докладывает, – проскрипел Феликс. – Единица Пухлежуй вернулась в личный состав. Без сопроводительной и предупреждения. В ночное время. Комендант требует объяснений, товарищ главврач, и требует их в письменном виде.

– Устно, – отрезал я. – Пухлежуй временно возвращается в клинику. Недели на две. У Сани в квартире адаптируется Кувалда, и Пухлежуй ему мешает.

– Мешает, – повторил Феликс с большим удовольствием. – Комендант предупреждал. Комендант в присутствии свидетелей говорил, что пациент Кувалда подозрительно молчит. Молчащий пёс скрывает мысли. Что он скрывал?

– Что боится, когда его лижут.

Феликс подумал.

– Это комендант понять может, – признал он. – Единица Пухлежуй лизала коменданта дважды. Комендант оба раза внёс это в протокол как покушение.

Из бокса подняла голову Нюша.

– Михаил Алексеевич, – спросила она. – А Кувалда где?

– Дома. У Сани.

– Ему там хорошо?

Я подумал о дрожащем псе в углу дивана и о Сане, который остался с ним босиком, в одном носке.

– Пока непривычно, – ответил я. – Через неделю будет хорошо. Там диван, Саня, и никто не лижет.

– Дом хорошо, – согласилась Нюша и снова положила голову на копытца.

Я закрыл стационар и вернулся к Смолиной. Она уже что-то писала в планшете, я заглянул через плечо. «Пухлежуй, зверь Шестакова А. И., временное содержание, с 23:10, кормление по регламенту». Ниже она вписывала время и мою фамилию.

– Кормление по регламенту, – подтвердил я. – Он у Любы записан, там всё расписано. К сладкому не подпускать, он клянчит. Диван в ординаторской не его, как бы он ни смотрел. Если начнёт грызть провода, отдайте ему старое покрывало, то, серое, оно всё равно на выброс.

– Записала, – Смолина дописала и подняла на меня глаза. – Михаил Алексеевич, что у Сани случилось?

Я коротко рассказал, в трёх предложениях. Кувалда на новом месте, Пухлежуй его облизал, пёс испугался и лёг, Саня решил, что пёс потеряет характер, попросил развести. Смолина слушала, не перебивая, и в конце неожиданно улыбнулась одной стороной рта. Такую улыбку я у неё видел редко.

– Значит, боевой пёс боится Пухлежуя, – сказала она.

– Боится, что его любят, – я пожал плечами. – Это бывает.

– Бывает, – согласилась она и снова посмотрела в планшет. – Идите домой. Вам спать. Утром сменюсь, посплю до обеда и приду. После обеда я вас гоняю по билетам, третий ещё раз и пятый, на третьем вы плаваете. И не смотрите на меня так, я вижу, вы хотите сказать про предписание.

– Хочу.

– Вот и не говорите.

Я взял куртку, проверил ключи в кармане и вышел на крыльцо. Смолина заперла за мной дверь. Было двадцать минут двенадцатого.

* * *

Домой я добрался без четверти двенадцать. Ключ я поворачивал тихо, рассчитывая, что Олеся спит, и ошибся, в кухне горел свет, а оттуда пахло тушёной капустой и чем-то мясным, в чём я ещё в прихожей, не снимая ботинок, узнал рёбрышки.

– Миш, – Олеся вышла в коридор в моём свитере. – Ты где был? Я звонила. – Телефон в куртке, – сказал я. – Я его в такси убрал и забыл. У Сани был. Потом в клинике.

– Что-то случилось?

– Случилось, – я стянул ботинок. – Дай я разденусь, расскажу за едой, это надо рассказывать сидя.

Она отступила и пошла на кухню включать плиту. Я разулся, повесил куртку, из кармана достал телефон и посмотрел на два пропущенных, оба после десяти. Шторм в комнате повёл ухом. Он лежал на диване во всю длину, головой на моей подушке, и, судя по позе, лежал так давно.

Олеся разогрела ужин, рёбрышки с капустой и чай. Я сел и первые минуты ел, не разговаривая, потому что последний раз я ел в обед, между кроликом и Серебряниковым, и с тех пор прошло часов двенадцать.

– Ну, – Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем. – Что у Сани?

Я рассказал всё по порядку, начиная со звонка и «стой, Пухлежуй». Такси и жгут в аптечке она выслушала серьёзно, на Кувалде в углу дивана начала улыбаться, а когда я дошёл до «сделай обратно злую собаку», уже смеялась. Закончил я тем, как Саня стоял посреди комнаты и до него доходило, что отвезти Пухлежуя ему некому, и каким голосом он попросил.

Смеялась она, пока я не дошёл до Смолиной.

– Босиком, – повторила она. – В одном носке. И «Мих, спасибо».

– В одном носке, – подтвердил я с полным ртом.

– А ты повёз, – она покачала головой.

– А кто бы повёз? – я взял второе ребро. – Он прав, он его первую ночь не оставит. Я бы тоже не оставил.

– Ты бы и не взял такого пса, – Олеся подпёрла щёку другой рукой.

– Взял бы, – буркнул я и подумал, что взял бы, и ещё как. – Просто у меня уже есть леопард, который спит на моей подушке.

Олеся посмотрела в сторону комнаты и спорить не стала.

– А Смолина, – сказала она. – Она с ума сошла, что ли? Ты ей спать велел.

– Велел, – я отложил ребро. – Она забыла, что дежурит. Я тоже забыл. Клиника час стояла пустая, и никто не заметил, ни она, ни я. Хорошо, что вспомнила.

– И ты её оставил, – Олеся смотрела на меня.

– Она не спросила. Она поставила меня перед фактом и села за третий билет. Мне надо было её оттуда вытаскивать силой, а сил у меня к тому моменту хватало только на ключи.

Олеся кивнула, как будто ответ её устроил, и налила мне чаю. Я допивал первую кружку, когда она сказала, глядя в свою:

– А у меня тоже новости. Хорошие.

– Валерия? – насторожился я.

– Нет, – она отмахнулась. – Марина. Ты знаешь, что про наше кафе слух пошёл? По району. Сегодня две женщины с Литейного пришли, специально, им кто-то сказал, что у Марины можно с котом посидеть. С котом, Миш. Они с котом в переноске приехали на трамвае, чтобы посидеть с ним в кафе. И взяли по два кофе и по пирожному, просидели полтора часа, кот сидел на стуле.

– И как Марина? – я отодвинул пустую тарелку.

Она рассказывала это, подавшись вперёд, и водила пальцем по столу, показывая, где стояла переноска, где сидел кот и две женщины с Литейного пили кофе. Такой я её видел редко, чаще она рассказывала о работе с усталой усмешкой, отработав двенадцать часов на ногах. Сейчас усталости в ней не было совсем.

– Марина сегодня кассу считала три раза, – Олеся заулыбалась. – Стоит у аппарата и считает. Потом ко мне подошла и говорит: «Олеся, а если мы ещё два столика поставим, где ты стулья возьмёшь?» Я говорю, найду. Она говорит, найди. Миш, это Марина сказала. «Найди». Она мне месяц назад про стулья говорила, что я ей мебель порчу.

– Это хорошо, – сказал я, и это действительно было хорошо, лучше рёбрышек. – Это очень хорошо, Олесь. Значит, работает и ты была права про зверей за столиками, а Марина нет.

– Я знаю, что была права, – Олеся задрала подбородок.

– Я тоже знаю. Я просто говорю это вслух, чтобы ты услышала.

Она посмотрела на меня через стол и ничего не ответила, только подвинула мне тарелку с хлебом, хотя я не просил.

Потом она спросила про пятницу. Я сказал, что перенесли, Серебряников звонил в обед, комиссия та же и место то же, только не четырнадцатого октября, а послезавтра в десять. Олеся положила ложку.

– Послезавтра, – повторила она. – А ты мне когда собирался сказать?

– Сейчас. Вот, говорю.

– Миш, – она подняла брови.

– Я узнал в обед, – я поднял ладони. – После этого был кролик, потом Кувалда с Саней, Денисов из Бродов, билеты и потом Пухлежуй. Ты первая, кому я это говорю не по работе.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, потом вздохнула.

– Ты готов? – она собрала со стола тарелки.

– Смолина считает, что на третьем билете я плаваю, на границе применимости. Сегодня она меня по нему уже прогнала, я четыре раза ошибся и один раз ответил. Завтра после обеда прогонит ещё раз, и пятый следом.

– Значит, готов, – заключила Олеся.

– Иди спать. Я посуду сама.

Я пошёл в комнату. Шторм лежал на диване во всю длину, на моей подушке, и когда я подошёл, открыл один глаз.

– Подвинься, – попросил я.

Леопард закрыл глаз. Я сел на свободный край, тридцать сантиметров у подлокотника, и попытался сдвинуть его за заднюю лапу. Под ладонью коротко треснуло, и меня дёрнуло до локтя, несильно, для порядка. Шторм не сдвинулся ни на сантиметр.

– Понял, – согласился я с лапой.

Из кухни пришла Олеся с полотенцем через плечо, посмотрела на нас обоих и без единого слова взяла Шторма под грудь и переложила на другой край дивана. Искры под её руками не было. Леопард позволил себя переложить и тут же устроил голову у неё на колене.

– Ложись, – сказала она мне. – Я ещё посижу.

Я лёг и засыпал, глядя на её колено с головой леопарда и на кухонный свет из коридора. Последнее, о чём я успел подумать, был Кувалда, в двух кварталах отсюда он сейчас, наверное, тоже лежит на диване в углу и слушает квартиру.

* * *

Денисов проснулся от крика под окном.

Кричали двое, один басом, другой выше, оба на улице, потому что окно в комнате наверху выходило на ворота. Он сел на кровати и посмотрел на телефон. Без десяти семь. Будильник на ночной замер он поставил на четыре, встал, сходил в ельник с фонарём и записал тридцать восемь и один, и после этого крепко спал, пока не начали кричать. За окном было серо, туман над покосом ещё не разошёлся.

Кричали не в доме. Денисов натянул свитер, сунул ноги в ботинки, не зашнуровывая, и вышел на крыльцо.

У ворот усадьбы стояли машины. Он насчитал пять высоких тёмных джипов с забрызганными до стёкол бортами, брошенных как попало, один поперёк дороги, два на траве. Из машин вылезли люди, человек десять, и теперь толпились у первой, а перед ними, спиной к воротам, стоял Матвей в своей брезентовой куртке, без ружья, с руками в карманах.

– Я вам в пятый раз говорю, – сказал Матвей, и Денисов услышал, что говорит он негромко, но так, что слышно до крыльца. – Лес закрыт. Карантин.

– А я тебе последний раз повторяю, – старший из приехавших, широкий, в короткой куртке, стоял ближе всех и говорил громче всех, – что плевал я на твоё закрытие. Мы тут двадцать лет ездим. Через ваш лес, до избы, каждую осень. Кто ты такой, чтобы мне дорогу закрывать?

– Егерь, – Матвей не вынул рук из карманов.

Денисов переступил с ноги на ногу, и шнурки на ботинках хлестнули по ступеньке. Никто не обернулся. Все смотрели на Матвея, а Матвей смотрел на старшего.

– Егерь, – повторил тот и оглянулся на своих, и те засмеялись, не все, но большинство. – Ты слышал, Валя? Егерь. Позови хозяина, егерь. С хозяином я поговорю.

– Хозяина нет, – сказал он.

– Так позвони ему, – старший ткнул пальцем в сторону дома.

– Позвоню, – согласился Матвей и не двинулся.

Старший подошёл на шаг. Денисов с крыльца видел его красное лицо и видел, что тот смотрит на Матвея сверху вниз, хотя ростом они были почти одинаковые.

– Слушай меня, – старший понизил голос. – У тебя на дороге за деревней стоит шлагбаум и два мужика с ружьями. Мужиков я знаю, они местные, они мне ничего не сделают. Шлагбаум я тоже знаю, он из жерди. Я сейчас сяду в машину, доеду до этого шлагбаума и поеду дальше. Если твои мужики не поднимут, я его протараню. Мне не жалко бампера, у меня их пять. Понял?

– Понял, – кивнул Матвей.

– Что понял?

– Что вы поедете, – Матвей вынул одну руку из кармана и посмотрел на часы. – Езжайте. Я пока позвоню.

Он повернулся и пошёл от ворот к крыльцу, к правым перилам, где ловила связь, Денисов знал это место, потому что сам оттуда звонил Михаилу Алексеевичу. Люди у джипов остались стоять. Старший что-то сказал им, и они начали рассаживаться по машинам, но не все, трое остались у первой, курили.

Денисов спустился на две ступеньки и оказался рядом с Матвеем. Егерь уже держал телефон у уха и ждал ответа, и, судя по лицу, не дожидался.

– Матвей, – сказал Денисов. – Что случилось? Кто это?

Матвей опустил телефон, посмотрел на экран и набрал снова.

– Ричард уехал, – проговорил он тихо, глядя в телефон. – Вчера вечером. По делам. Куда, на сколько, мне не докладывают, он человек важный, куда хочет, туда и едет. А эти, – он кивнул на ворота, не оборачиваясь, – из райцентра. Держат рынок, торговые ряды, автобазу, всё, что там можно держать. Осенью ездят к себе на охоту, изба у них за нашим лесом, колея через наш ельник, другой нет, вокруг болото. Двадцать лет ездят, Ричард им не мешал, ему было всё равно.

– А сейчас?

– А сейчас карантин, – Матвей снова поднял телефон к уху. – Вы им про мор объясните, они вас слушать не станут. Им не надо. Им надо проехать.

В телефоне, судя по всему, снова не ответили. Матвей набрал третий раз.

– Они действительно протаранят? – спросил Денисов.

– Протаранят, – Матвей сплюнул в сторону. – Жердь. Мужиков я предупрежу, чтоб не лезли, они и не полезут. А потом эти поедут через ельник к избе. Через ручей, там брод, мимо холма.

Денисов посмотрел на ворота. Три человека у первой машины курили и смотрели на них.

– Мимо Коповника, – выговорил он.

– Мимо него, – Матвей кивнул.

– Матвей, там нельзя. Михаил Алексеевич сказал, к нему никого. Косить нельзя, копать и жечь тоже. Пять машин мимо него по просеке нельзя тем более, я не знаю, что он сделает, если его напугать, он четыре тонны.

– Знаю, – Матвей опустил телефон. – Вы не бойтесь. Сейчас разрулим.

В телефоне щёлкнуло, и Денисов услышал, как Матвей говорит в трубку совсем другим голосом, коротко, без «вы», «Это Матвей. Ричарда мне найди, срочно», и отходит на дальний край крыльца, где его уже не было слышно.

Денисов остался стоять на утреннем холоде, в незашнурованных ботинках и свитере, и моргал. Со стороны ворот завёлся первый двигатель.

* * *

В клинику я пришёл без пяти восемь после шести часов сна, и мне казалось, что этого много. Смолина открыла мне сама, в том же халате поверх свитера, и по её лицу я не смог бы сказать, спала она ночью или нет.

– Ночь спокойная, – доложила она, пока я снимал куртку. – Пухлежуй съел то, что положено, и ничего лишнего, я проверила. В два часа он пришёл в ординаторскую и посмотрел на диван. Я на него посмотрела. Он ушёл.

– Это большое достижение, Екатерина Андреевна, – я повесил куртку на крючок.

– Я записала, – она отдала мне планшет, чтобы я расписался за смену. – Феликс в три часа потребовал сопроводительную. Я сказала, что утром. Он сказал, что комендант запомнит. Нюша спала. Паскаль тоже. Зов никого не поднял.

– Идите домой, – я расписался и вернул ей планшет.

– Иду, – она уже надевала пальто. – Посплю до обеда и приду. Часа в два, к трём. Третий билет, границы применимости, вы на нём плаваете, я вам вчера говорила. И пятый следом. Завтра экзамен, Михаил Алексеевич, и мне хочется, чтобы вы сдали так, как я написала в рекомендации, а не так, как отвечали вчера.

– Только за, – кивнул я. – Приходите к трём, в два я ещё принимаю.

Она кивнула и вышла.

Люба пришла ровно в восемь, и первым, что она увидела за стойкой, была мохнатая спина, Пухлежуй уже лежал на её месте и ждал.

– Ой, шо это, – сказала она с порога. – Та это ж Пухлежуй! Шо ты тут делаешь, толстый?

– Временно, Любовь Степановна, – я выглянул из кабинета. – Недели на две. Расскажу.

– Та он мне стул займёт, – Люба обошла стойку, посмотрела на Пухлежуя, он посмотрел на неё, она вздохнула и повесила сумку на крючок повыше. – Кормить его по расписанию, а то он опять на меня будет глядеть.

Саня пришёл в четверть девятого, с опозданием на пятнадцать минут и с таким же невыспавшимся лицом, как у меня. Куртка на нём была застёгнута через пуговицу. Пухлежуй, услышав его голос, вылетел из-за стойки, чуть не сбив Любе стул, и врезался с разгона ему в ноги. Саня присел, и следующие полминуты я наблюдал, как сосиска моет ему подбородок, а Саня терпит с закрытыми глазами и говорит «ну всё, ну всё, ну хватит, соскучился, да, я тоже».

Кувалда, подумал я, терпел ровно так же, только без «я тоже».

– Как он? – спросил я, когда Саня поднялся и вытер лицо рукавом.

– Мих, – Саня посмотрел на меня и вздохнул всей грудью. – У него реально стресс. Я не спал. Он тоже. Я лежал на диване, он со мной, в углу, где ты его видел, и слушал. Квартиру слушал. Машина проедет, он уши поднимает. Сосед за стеной кашлянет, он уши поднимает. Я в туалет встал в три часа, он встал и пошёл за мной и стоял под дверью. Потом к утру перелёг. К двери. Лёг у двери и так лежал, когда я уходил, носом в щель.

– Ел? – перебил я.

– Утром ел. Всё съел.

Аппетит у собаки после такой ночи говорил мне больше, чем всё, что Саня наговорил до этого. Пёс, который ест, справляется, а у двери носом в щель ложатся ждать хозяина.

– Значит, нормально.

– Мих, он один остался. На весь день. В чужой квартире, первый раз, после такой ночи. Я не знаю, как он там будет. Я на работе, а он там один, и никто его не покормит до вечера, никто с ним не поговорит.

– Он не разговаривает, – заметил я.

– Ну я с ним разговариваю, – Саня пожал плечами.

Я усмехнулся, потому что представил себе, как Кувалда проведёт этот день, и картина получалась ясная.

– Как он там будет, – протянул я. – Обыкновенно будет. Полежит у двери. Поймёт, что ты не идёшь, встанет и пойдёт по квартире. Найдёт твои тапки, съест. Найдёт, что там осталось от дивана после Пухлежуя, доест. Провод от зарядки, если ты его бросил на пол. Коробку от пиццы. Всё, что достанет, сгрызёт, стресс заест и ляжет довольный. Вечером придёшь, а дивана у тебя нет, зато пёс спокойный.

– Тапки-то ладно, – Саня почесал в затылке. – Не беда, новые куплю. Диван тоже, диван мне Пухля уже наполовину съел, я привык. Ты думаешь, он не будет выть?

– Он в яме молчал, когда его били. С чего ему выть.

– Ну да, – Саня подумал и, видимо, успокоился. – Он у меня молчаливый.

Пухлежуй, услышав, что говорят не о нём, отправился обратно за стойку, к Любе, и лёг у её стула. Он знал, откуда тут берётся еда, и знал расписание.

Ксюша влетела в половине девятого, с двумя пакетами, задела плечом стойку, поймала пакет, который начал сползать, и объявила, что она принесла всем пирожки, потому что завтра у Михаила Алексеевича экзамен и надо начинать есть за него уже сейчас. Пухлежуй из-за стойки хвостом выразил полное согласие.

Петрович пришёл последним, без слов кивнул всем от двери и направился к лаборатории, но я его остановил.

– Пять минут, – окликнул я. – Все ко мне. Планёрка.

Они собрались у стойки. Люба села на свой стул, отодвинув Пухлежуя ногой, и он переместился на полметра. Ксюша встала рядом с пакетами, Саня привалился к стене, а Петрович остался у двери лаборатории, засунув руки в карманы халата, и слушал оттуда. Феликс на своём посту в стационаре, судя по звуку, переступил на стеллаже ближе к двери.

Я посмотрел на них и понял, что говорить буду недолго, потому что говорить особо нечего.

– Значит так, бойцы, – я оглядел их. – День без Денисова, и какой день. Кролик, крыса, Кувалда, Смолина ночью, всё, что было. Я вчера вечером смотрел карты. Все четырнадцать. К ним у меня нет ни одного вопроса, ни к одной. Вы работаете хорошо. Вы работаете лучше, чем я просил. Сегодня опять тяжелый день, у нас полная запись, Смолина придёт только к трём, Денисов в лесу. Как всегда вы справитесь. Вы молодцы. Я вам это говорю, чтобы вы знали, но расслабляться я вам не велел.

Ксюша прижала пакеты к груди. Люба поправила очки. Саня сказал «ну» и не договорил.

– Завтра в десять я иду сдавать экзамен, – продолжил я. – Аттестация. Высшая категория, комиссия из трёх человек, два часа вопросов. Смолина считает, что я сдам, если перестану плавать на третьем билете, и я сегодня перестану. А это значит.

Я посмотрел на них по очереди. На Любу, Ксюшу с пирожками, на Петровича у двери и Саню у стены. Все четверо смотрели на меня и ждали.

– Что? – спросил Саня.

– Это значит, что совсем скоро мы станем официальной клиникой! И заживём совсем по-другому. Вот где будут настоящие интересные дела!