Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Систему я снял, катетер вынул и на минуту прижал вену, пока Злата искала корзину. Корзина была большая, бельевая, с одеялом, и мангуста переложили в неё, не разбудив.

Пикап подъехал минут через десять. Вёл его парень с хозяйства Сенклера, я видел его днём у гостевого дома. Он вышел, посмотрел на корзину и не спрашивая кого везти, открыл дверь кабины. Злата села в кабину с корзиной на коленях, накинув сверху платок, я отдал ей листок, велев не выпускать из рук и передать заведующему лично.

Гольдман подошёл под конец. Он пришёл пешком, в своей кепке, без собак, и встал у калитки, глядя, как усаживают Злату.

Он не давал никаких советов, только спросил Сенклера, через кабину:

– Ричард, заведующий ночью точно будет на месте?

– Не будет, – бросил Сенклер. – Но будет его зам или кто-то из сотрудников.

– Хорошо, – Гольдман кивнул и наклонился к окну кабины. – Злата, там его покормите с рук, когда проснётся. С рук, не из миски. И окно в дороге закройте, не открывайте, пусть парень терпит.

Потом он что-то сказал ей ещё, я не расслышал, увидел, как он сунул что-то сложенное в карман её передника и вынул руку пустой. Злата открыла рот. Гольдман уже отступил от кабины и захлопнул дверцу.

– На обратную дорогу, – пояснил он через стекло.

Пикап развернулся во дворе и ушёл по улице к трассе. Я стоял и смотрел ему вслед, пока задние огни не пропали. Потом я посмотрел на свои руки, в перчатках, и снял их.

Матвей сидел на крыльце Златы, положив ружьё поперёк колен.

– Я говорил, – Матвей не сводил глаз с дороги. – Перекинулось.

– Перекинулось, – согласился я. – На одного мангуста из всей деревни. Который спит в сенях с открытым окном.

Матвей повернул голову и посмотрел на меня. Я и сам не знал, зачем это сказал. Фраза вышла из меня раньше, чем я успел её обдумать, и, уже сказав, я стоял и слушал её, будто её сказал кто-то другой.

* * *

Первое, что сделала Смолина, закрыла форточку.

Она прошла к окну по гречке, не глядя под ноги, крупа хрустела под тапками, и повернула до упора ручку. Потом она вернулась к столу, отодвинула стул и села, положив ладонь на серую папку. Паскаль к этому времени был уже не на карнизе. Пока она шла к окну, он перебрался на верхнюю полку, к самой стене, за банку с крупой, которая уцелела, и взял цвет банки. Пачка печенья осталась на карнизе, он выпустил её из лап в ту секунду, когда Смолина сделала первый шаг к окну.

– Так, – выговорила Смолина.

Говорила она ровно, ниже обычного, лишних звуков в нём не было. Паскаль знал этот голос по клинике и знал, что после него люди делают то, что им говорят.

– Кто тебя послал? Давно ли ты за мной ходишь? Что ты видел? По порядку.

Она задала три вопроса, один за другим, не дожидаясь ответа на первый. Паскаль молчал, сколько мог, а мог он недолго.

– Я гулял, – начал он.

Смолина не пошевелилась.

– Гулял, значит, вечером, воздухом дышал, у нас в стационаре душно, вы ж сами знаете, окно не открывают. Ну и заблудился маленько. Район незнакомый, темно. Смотрю, форточка. Дай, думаю, погреюсь. Мы ж холоднокровные, Екатерина Андреевна, я ж не по своей воле, у меня в сентябре организм требует. Хамелеоны в сентябре мёрзнут. Это наука.

– В субботу тоже мёрз? – уронила Смолина.

Паскаль замолчал.

В субботу он висел на этом самом карнизе два часа, пока она лежала в комнате с мокрым полотенцем на лбу, и он был совершенно уверен, что она его не видела. Она тогда встала, пришла на кухню и оглядела полку и потолок до самых углов, и на потолке ничего не было, одна побелка. Он это помнил. Он помнил, как гордился побелкой.

Цвет у него ушёл сам. Он не хотел, он держал банку, но банка была тёмная, а кафель за ней светлый, и его повело в кафель, в белый с серой прожилкой, и остановиться он не сумел.

Смолина смотрела на него ещё некоторое время. Потом она встала, открыла холодильник. Паскаль видел, как она наклоняется к нижней полке, и слышал, как звякнуло блюдце. Холодильник закрылся. Смолина поставила блюдце на стол, рядом с папкой, и на блюдце лежал эклер.

Эклер был настоящий, с кремом, крем был виден с торца, белый и плотный, такой не течёт. Шоколад сверху лежал ровно, без трещин. Паскаль видел эклеры в жизни, он получал их каждую неделю, по расписанию, один, и знал в них толк, как знают толк в том единственном, что положено по норме. Этот был лучше всех, какие он видел.

– У нас лимит, – просипел он с полки.

Голос у него сел, и он откашлялся.

– Один в неделю. По медицинским показаниям. Поджелудочная, главврач сказал. За этим строго следят. Мне за неделю уже выдавали, в понедельник, то есть сегодня, я его ещё утром… И завтра ещё Нюша обещала, за дисциплину. Так что мне нельзя. Никак. Мне потом…

– Сегодня за этим слежу я, – отрезала Смолина.

Она взяла блюдце двумя пальцами за край и передвинула его. К краю стола, ближе к полке, ровно под то место, где сидел Паскаль. Потом она снова села и положила ладонь на папку.

Паскаль смотрел на эклер.

Потом перевёл взгляд на папку. Папка лежала под её ладонью, ладонь была спокойная. Эклер лежал на краю стола, и до него было полтора метра по стене и полметра по столу, меньше, чем до пачки, которую он уронил. Он начал считать. Досчитал до двадцати и с удивлением обнаружил, что смотрит уже только на эклер. На сорока он потерял счёт.

Обнаружил он это уже на стене. Он спускался по кафелю, лапа за лапой, цвет менять было незачем. У края стола он остановился и посмотрел на Смолину.

Она не двигалась. Она сидела, положив ладонь на папку, и ждала. У неё на лице было одно ожидание. Паскаль спустился на стол.

– Ладно, – выговорил он, не глядя на эклер. – Ладно, я всё расскажу.

* * *

В баню я сходил первым, как было велено, и перед тем, как вытираться, осмотрел полотенце. Оно было чистое. Олесе я позвонил из предбанника, как обещал. Сенклер с Гольдманом пошли после меня и из предбанника уже не вышли, оттуда потянуло дымом и чем-то жареным, и я слышал, как Гольдман смеётся. Я оделся, проверил фонарь в третий раз и вышел к калитке, где ждал Матвей в другой куртке, толще прежней, с ружьём и со старым фонарём, с квадратной батарейкой.

За ручей мы перешли по тем же брёвнам, что днём. В темноте они были другими. Я светил под ноги и всё равно один раз поехал по мокрой коре. Матвей шёл сзади, он тут ходил без света, и я его понимал.

Роса легла густо. Трава у ручья стояла по колено, она была мокрая насквозь, и через десять минут штаны у меня промокли насквозь, а куртка отсырела снаружи. Я шёл по своим дневным точкам, по порядку, как они стояли у меня в телефоне, от ольхи, где лежал первый заяц, до края просеки. У каждой я останавливался, светил по кругу и слушал.

Слушать было нечего. Ночной лес шумит, это я знал с детства, в нём кто-то ходит, кричит, где-то падает шишка. Здесь ничего не было. Птиц я не слышал, мыши в траве не шуршали. Ветра тоже не было, и ельник стоял такой тихий, что я слышал, как у Матвея за спиной поскрипывает ремень ружья.

– Всегда так? – шепнул я, сам не зная, зачем.

– Не всегда, – Матвей тоже ответил тихо. – Весной было громко. Сейчас так.

Мёртвых не было. Я искал их в первую очередь, светил по траве, под кусты, вдоль ручья, где зверь идёт пить. Ничего не лежало. Лес был пустой.

Так мы прошли всю дневную петлю и пошли по ней второй раз, потому что уходить было рано. На часах Сенклера, которые он мне отдал на ночь, было без пяти час, когда мы вышли ко второму покосу, самому дальнему, у края ельника.

Матвей встал.

Он встал так резко, что я услышал это раньше, чем увидел, шаг оборвался, ремень перестал скрипеть. Потом он взял меня за рукав, сзади, и потянул, не сильно, ровно так, чтобы я остановился.

Я остановился и поднял фонарь.

На краю ельника, шагах в двадцати от нас, там, где покос упирался в первые ёлки, стоял медведь.

Эфирного медведя я видел в клинике, на столе, под наркозом. Этот стоял на всех четырёх, и в холке он был выше Матвея. Шерсть у него казалась бурой с прозеленью, как у всех эфирных, у которых Ядро отдаёт в тень. Он стоял и не двигался.

– Назад, – шепнул Матвей мне в самое ухо. – Медленно. К ручью. И не свети на него.

Я не пошевелился. Фонарь я держал на медведе.

– Это он, – Матвей говорил еле слышно и быстро, я не знал за ним такой скорости. – Про которого говорят. Здешний, за просекой живёт. Я его не видал ни разу, только следы, никто не видал, он к людям не идёт. Уходит. А этот стоит.

Он стоял. Я смотрел и видел, что он стоит неправильно. Голова у него была опущена ниже плеч, это у медведя значит одно из двух, либо он сейчас пойдёт, либо не может поднять. Задние лапы у него чуть подгибались, и каждый раз он их выпрямлял, это стоило ему усилия. Дышал он редко. Между вдохами проходило столько, что я успевал подумать, будет ли следующий, следующий приходил с хрипом, слышным с двадцати шагов. Глаза в свете фонаря не блестели. Они были мутные, как у зверя под плохим наркозом.

На свет он не шёл и от света не уходил.

Я поднял руку с браслетом. С двадцати шагов он не брал, я знал предел. Я сделал десять шагов вперёд.

– Куда! – выдохнул Матвей.

Браслет взял.

[Вид: медведь эфирный, теневой – Класс: Ферал – Ядро: Уровень 5 – Сила 88 / Ловкость 19 / Живучесть 63 / Энергия 4 – Состояние: нестабильность Ядра]

Энергия четыре. При уровне пять. Я знал, что это значит, и не удивился.

– Он болен, – я заговорил вслух, уже не шёпотом. – Тем же, чем мангуст. То же самое Ядро, только он большой. На мангуста хватило одной ночи, а на него нет, он ещё стоит. Матвей, он не опасен. На нас у него нет сил. У него сил нет на то, чтобы дойти до ельника.

Медведь стоял ещё некоторое время. Потом задние лапы подогнулись в последний раз, он не стал их выпрямлять. Он лёг там, где стоял, на бок, и остался лежать, я услышал, как он выдохнул.

«…тяжело… темно… лечь…»

Волна с десяти шагов дошла слабая, но дошла. Злости в ней не было.

Матвей за моей спиной опустил ружьё. Я слышал, как приклад коснулся мокрой травы. Он мне не поверил, это я знал точно, но он опустил ружьё, и этого было достаточно.

Я стоял и смотрел на лежащего медведя не меньше минуты. Он дышал. Потом я поднял фонарь выше и посмотрел за него, на ельник, на первые чёрные и мокрые ёлки, и дальше, куда не доставал луч. Там ничего не было. Я и не ждал, что там что-то будет, но посмотреть было надо.

– Возвращаемся, – велел я.

– А медведь? – Матвей не двинулся.

– Медведь доживёт до утра, – я опустил фонарь. – Он большой.

В предбаннике горела одна лампочка, под ней за столом сидели двое в простынях. Эти двое сидели одинаково, откинувшись к стене, с кружками, и на столе между ними стояла дичь на доске и графин, отпитый до половины. Они ждали. Это было видно по тому, что дичь была нетронута.

– Нашли? – спросил Сенклер, когда я вошёл.

– Нет, – я сел на лавку у двери, не раздеваясь, с меня текло.

Матвей вошёл следом, поставил ружьё в угол и рассказал сам, я ему не мешал. Рассказывал он руками. Разводил их вширь, когда показывал медведя, и поднимал вверх, когда показывал, какой тот в холке, и по его рассказу выходило, что медведь шёл на нас.

Шёл прямо на нас через покос, а я стоял и светил ему в морду и не двигался, медведь остановился, лёг, и больше не вставал. Про браслет Матвей не сказал, а мои слова передал по-своему, доктор посмотрел и сказал, что медведь больной, тем же, что и мангуст, и медведь лёг. Рассказывал он то, что видел.

Гольдман слушал, не перебивая, и по лицу его я видел, что он пробует рассказ на вкус.

– Ричард, – произнёс он, когда Матвей закончил, – у тебя в лесу больной медведь и здоровый фамтех. Я бы на твоём месте больше боялся за медведя.

Сенклер не улыбнулся. Он посмотрел на меня.

Я не ответил. Мангуст спал в сенях с открытым окном, оно выходило на ельник. На медведя одной ночи не хватило. Зайцы лежали в летней кухне с полным желудком, косуля рядом с ними с холодным Ядром, а за ручьём стоял холм, тёплый в сентябре, на котором мы ели Любины котлеты. Всё это я держал в голове, но связать не мог. Между этими вещами чего-то не хватало, и я это чувствовал.

– Я хочу спать, – я поднялся с лавки. – Простите, Давид Маркович. Результаты придут утром, тогда и буду думать. Сейчас я ничего не соображаю.

– Наверху, – Сенклер поднялся, придерживая простыню. – Я покажу.

Он провёл меня по лестнице на второй этаж, открыл дверь в комнату, где стояла кровать под тяжёлым одеялом, и ушёл вниз, не сказав ни слова. Я снял мокрое, повесил его на спинку стула и лёг.

Снизу слышно было плохо, но слышно. Звякнуло стекло о стекло, Гольдман налил. Потом он негромко спросил, обычным своим голосом:

– Ричард, а почему ты коптильню ставил именно у ручья?

Что ответил Сенклер, я не расслышал. Я уже спал.

* * *

Во вторник клиника открывалась в девять, и без четверти девять в ней всё было как всегда.

Любовь Степановна за стойкой переписывала запись на день, шевеля губами и время от времени поднимая трубку, чтобы кому-то перезвонить, а в стационаре стучал черпак о миски, и по стуку было слышно, где сейчас Ксюша.

Саня мыл пол в приёмной, по два ведра на комнату, и на каждом ведре сообщал, что у него отваливаются руки, а Денисов в первой смотровой при открытой двери раскладывал карты. Раскладывал он их на две стопки, свои и чужие, и чужую стопку положил на край стола Смолиной, где по вечерам лежала её серая папка, а сейчас ничего не было.

Феликс сидел на жерди у окна и смотрел на улицу.

Ксюша вышла из стационара с миской в руках. Миска была полная, с вечера, с нетронутой горкой корма, на которой сверху лежали две сушёные мухи, лучшее, что было у Паскаля в рационе.

– Саня, – Ксюша подняла миску. – Он не ел. С вечера не ел, всё лежит. И его нигде нет, я весь потолок осмотрела. Он же всегда до утра возвращается, Саня, он же всегда… Паскаль опять исчез.

– Так, спокойно, – Саня поставил ведро. – Может, он под шкафом. Он под шкаф любит, там батарея.

– Я смотрела под шкаф.

– Может, на шкафу.

– Саня, я смотрела на шкафу, – она держала миску перед собой.

– Иди спроси у Феликса, – сказала она.

Саня посмотрел на жердь. Феликс смотрел на улицу. Саня вытер руки о штаны и подошёл к жерди, встав так, чтобы Любовь Степановна из-за стойки его не слышала.

– Слышь, комендант, – Саня понизил голос. – Где хамелеон?

Феликс повернул голову, посмотрел на Саню одним глазом, моргнул раз и повернул голову обратно к окну.

– Феликс, – Саня подождал. – Феликс, ты чё?

Сова моргнула. За окном по улице проехал грузовик, Феликс проводил его головой.

Денисов вышел из смотровой. Он смотрел на Ксюшу, на Саню у жерди, и лицо у него было такое, какое бывало у него по утрам в последнюю неделю, невыспавшееся и готовое к худшему.

– Опять? – буркнул он.

Ему Феликс тоже не ответил. Денисов постоял, потом махнул рукой и вернулся в смотровую к своим папкам.

Из стационара не доносилось ни звука. Нюша была там, у кормушки, и была занята ею так старательно, что головы не поднимала.

Любовь Степановна за стойкой положила трубку.

– Шо у вас там? – окликнула она, не оборачиваясь.

– Ничего, Любовь Степановна, – быстро ответила Ксюша. – Миску несу.

– Та несите уже, – проворчала Люба.

Входная дверь открылась.

Вошла Смолина. Куртка на ней была нараспашку, лицо красное, а в правой руке она несла серую пластиковую переноску с решётчатой дверцей, в каких носят кошек.

Не поздоровавшись, она прошла через приёмную, мимо стойки и мимо Сани, застывшего у жерди, к журнальному столику для посетителей, на котором лежали старые журналы про породы, поставила переноску на журналы дверцей наружу.

В переноске сидел Паскаль. Он был цвета кафеля, белого с серой прожилкой, и цвет этот к переноске не имел никакого отношения.

Смолина выпрямилась. Она оглядела приёмную, Ксюшу с миской и Саню у жерди, Денисова, снова появившегося в дверях смотровой, и сову, которая на этот раз не смотрела в окно.

– Если вы мне не объясните, – Смолина не понижала голоса, – какого дьявола за мной следит этот шпион по вашей указке, я буду просить у Михаила Алексеевича увольнения.

* * *

Я проснулся и не сразу понял, где я.

Штаны на спинке стула высохли за ночь только сверху. Я надел их такими, какие были, спустился по лестнице и вышел в большую кухню и остановился в дверях.

За столом сидели двое. Сенклер и Гольдман, одетые, умытые, с прямыми спинами, ели кашу. Каша была гречневая, с маслом, рядом на блюде лежали яйца, сваренные вкрутую, и копчёное сало, порезанное толсто, как вчера.

Они переговаривались вполголоса, я слышал «Ричард» и слышал «Давид», просто по имени, без отчества, и Сенклер это имя произносил так, как будто произносил его всю жизнь.

На подоконнике стоял пустой графин. Гольдман взял со стола чашку с чаем, поднёс ко рту и поставил обратно на блюдце так бережно, будто чашка была из яичной скорлупы, а блюдце, из стекла толщиной в волос.

После того как я ушёл наверх, эти двое ходили в баню ещё раз. И сидели после неё до утра, с графином, в простынях, и о чём говорили, я не знал и знать был не должен. Выглядели они при этом лучше меня. Лицо у Гольдмана было свежее, будто он проспал восемь часов на хорошем матрасе, и только чашка его выдавала.

– Михаил Алексеевич, – Гольдман поднял на меня глаза. – Как спалось?

– Спалось, – признал я. – Не помню как.

– Кашу будете? – спросил Сенклер, не отрываясь от тарелки.

– Буду.

Обе собаки лежали под столом, у ног Гольдмана, на меня подняли головы одновременно. Гольдман, не глядя, опустил руку под стол, и одна из них ткнулась в ладонь носом. Он назвал её по кличке, я не расслышал, по какой.

Я сел, Сенклер поставил передо мной тарелку. Каша была рассыпчатая, с маслом, которое он положил щедро, я ел её, стараясь есть медленно, и думал про мангуста, про то, что номера райцентра у меня нет, а спрашивать номер у Сенклера за кашей я не хотел. Сенклер молчал. Гольдман тоже, что с ним случалось редко, и молчание это было сытое.

Пикап я услышал раньше, чем увидел. Он подъехал к калитке, хлопнула дверца, парень в телогрейке вошёл в кухню, держа в руке плотный конверт, с печатью пет-пункта. За ним в дверях стояла Злата.

– Всё сделали, – парень обращался к Сенклеру. – Как велели. Заместитель сам смотрел. Сказал, там всё написано.

Он положил конверт передо мной на стол и отступил.

Злата поставила корзину на лавку у печи. Мангуст лежал в ней на боку, и спал. Спал он крепко, подобрав лапы, и дышал ровно. Злата села рядом, достала из кармана передника что-то завёрнутое в бумагу, развернула и положила ему под нос. Мангуст, не открывая глаз, повёл носом, потом открыл один глаз и взял еду с её ладони. Взял и съел, и снова закрыл глаз.

– С рук ест, как сказали, – сообщила Злата, ни к кому не обращаясь, – всю дорогу ел.

Гольдман ей кивнул и вернулся к чашке.

Я вскрыл конверт.

В нём было три листа. Первым лежал анализ крови, общий и биохимия, в столбик, с нормами, отпечатанный на хорошем принтере, под ним посев с пометкой «предварительный, окончательный через трое суток».

Эфирограмма была последней.

Я развернул её на столе. Гольдман и Сенклер ждали, парень в дверях тоже. Злата на лавке гладила спящего зверя. Я прочитал эфирограмму один раз, сверху вниз, послойно, и ничего не сказал. Второй раз я читал медленнее, задерживаясь на оболочке.

Сложив все три листа обратно, я убрал их в конверт, и положил его на стол рядом с тарелкой, на которой стыла каша. Всё стало понятно.

– Я знаю, что это, – сказал я. – И мне снова нужно в лес.

Глава 10

Я сложил пополам конверт, сунул во внутренний карман куртки, висевшей на спинке стула, и встал из-за стола.

Сумка стояла у двери, там же, где я поставил её ночью, вернувшись от Златы. Я присел и открыл аптечку. Сенклер и Гольдман переглянулись.

– Что там? – спросил Сенклер.

– Потом, – сказал я.

Оставалось две ампулы стабилизатора, одна целая, вторая начатая, на две трети, после мангуста. Я повертел начатую на свет, пробка держала. Система была одна, вторую я израсходовал ночью. Катетеров четыре, разных, шприцы, жгут, физраствора два пакета.

Я прикинул, сколько понадобится на пятый уровень, и результат мне не понравился, но другого набора у меня не было. В пет-пункт райцентра можно было послать за стабилизатором, и он пришёл бы к обеду, а обеда у меня, по моим расчётам, не было. Я застегнул аптечку, положил её сверху, под самую молнию, и надел браслет.

Каша на столе стыла. Я съел из неё ложки четыре, и организм, проснувшийся полчаса назад, уже успел мне об этом сообщить. Я велел ему потерпеть. Он мне не поверил, и я его понимал.

Злата поднялась с лавки. Она взяла корзину на руки, мангуст не проснулся, и остановилась передо мной, не зная, что говорить, когда врач, вылечивший твоего зверя, вместо завтрака собирает сумку.

– Домой его, – велел я. – На ту же лавку. Окно закройте. Сегодня, завтра и пока я не скажу. Кормите с рук, как кормили, воду ставьте рядом с головой, чтобы не вставал. Если задрожит, звоните Ричарду, он меня найдёт.

– Закрою, – Злата прижала корзину к переднику. – Он не любит, чтоб закрыто. Ну да ладно. Переживёт.

Она вышла, парень в телогрейке посторонился, пропуская её, и ушёл следом.

Матвей стоял в дверях. Когда он пришёл, я не слышал. Он стоял с ружьём за плечом, и ждал.

– Ричард, – я поднялся и закинул сумку на плечо. – Если вам интересно, что у вас завелось в лесу, идёмте со мной. Рассказывать это бесполезно. Это надо видеть.

Сенклер отложил ложку.

Матвею я ничего не сказал. Я посмотрел на него, потом на ружьё у него за плечом, и кивнул на ружьё. Он понял.

Гольдман держал чашку двумя руками и смотрел на меня.

– Ричард, – произнёс он, не отрывая взгляда от меня. – Вот этот взгляд я у Михаила Алексеевича уже видел. У себя на кухне, когда он стоял над мохначом и ещё ничего не сделал. После этого взгляда, я тебе скажу, всегда происходит что-то очень интересное. Так что я бы на твоём месте пошёл и посмотрел сам. Пересказ потом будет хуже, я проверял.

– В свой лес я хожу без приглашения, – сухо заметил Сенклер.

Он уже вставал.

– Тогда собирайтесь, – я поправил ремень сумки. – У медведя времени меньше, чем у нас.

Собирались они медленно.

Оба просидели ночь в предбаннике и не ложились спать, я это знал, и по тому, как Гольдман искал второй сапог, стоявший рядом с первым, это было видно и без меня. Сапоги на нём были вчерашние, высокие, и картонная бирка по-прежнему висела на шнурке с левого голенища. Сенклер вышел из дома в том, в чём ходил по хозяйству, в короткой куртке с оттянутыми карманами и в старых коротких сапогах.

Матвей ждал у калитки на задах, с ружьём, и не двигался с места, пока мы не подошли.

Собаки проводили нас до тропы. У ольхи они обе остановились, как по команде, и сели. Сенклер ничего им не говорил. Через ручей они не пошли. Вчера они провожали Матвея до калитки, дальше, видимо, у них было не положено, и я отметил про себя, что собаки у Сенклера знают границу его леса лучше, чем профессора с чемоданами.

Через ручей перешли по брёвнам. Я первый, следом Сенклер, он прошёл по ним, не глядя под ноги, как Матвей. Гольдман встал у воды, посмотрел на два бревна, пригнанные скобами, потом на свои новые сапоги и на Матвея.

Матвей снял с плеча ружьё, взял его за ствол, за приклад и протянул поперёк, как перила. Гольдман взялся за ремень посередине и пошёл. Дошёл. На том берегу он выпустил ремень, поправил кепку и оглянулся на воду.

– За такую переправу, – сообщил он, – в городе брали бы деньги. И, заметьте, брали бы немалые.

Матвей повесил ружьё обратно и ничего не ответил.

Дальше шли молча. Я шёл впереди, быстрее всех, я ходил по этой тропе дважды, и помнил каждую заводь. Матвей шёл за мной, я слышал скрип его ремня. Сенклер и Гольдман шли сзади, и расстояние между нами росло.

Гольдман отставал и не жаловался. Один раз я обернулся, он шёл, глядя под ноги, придерживая кепку, сапоги его не подводили, подводили ноги, и он это, судя по лицу, принимал как условие сделки.

Сенклер шёл рядом с ним и не помогал. Он шёл в своём лесу, как ходят по своему двору, и один раз, у поворота, где тропа обходила вывороченный корень, взял Гольдмана под локоть, не глядя, и отпустил, когда корень остался позади.

Гольдман сделал вид, что этого не заметил. Сенклер сделал вид, что ничего не делал. Я подумал, что в субботу, на кухне у Гольдмана, эти двое звали друг друга по имени-отчеству и на «вы», а прошло два дня.

Ольху, где лежал первый заяц, я прошёл, не останавливаясь. Вмятина под ней в прошлогодних листьях была на месте, и я отметил, что за две ночи её никто не занял. Заводь, где я брал воду, была пустая, песок на берегу чистый, без свежих следов. Просека встретила нас гнилыми пнями от столбов и кипреем по пояс, мокрым, мы прошли её насквозь, куртка у меня отсырела в третий раз за два дня. Сзади Гольдман что-то сказал про малину, Сенклер ответил «в августе», и на этом разговор кончился. Вырубка, за ней покос.

У края покоса я не остановился и не посмотрел в сторону дальнего ельника, где ночью лежал медведь. Если он лежал там до сих пор, он лежал мёртвый, а если его там не было, он был где-то ещё, и с края покоса я не мог ничего изменить. Матвей посмотрел. Я услышал, как он замедлил шаг, и как ремень скрипнул иначе, когда он повернул голову, как шаг снова выровнялся, когда он ничего не увидел.

– Ушёл, – буркнул он мне в спину.

– Ушёл, – согласился я и не обернулся.

Ельник поднимался на холм. Я вышел на плоскую вершину, туда, где вчера мы с Матвеем ели Любины котлеты, и остановился. Земля под ботинками была тёплая. Я чувствовал это через подошву, как чувствуют пол над котельной.

– Пришли, – объявил я.

Сенклер вышел на вершину следом и огляделся. Кипрей, отцветший, в белом пуху, редкие ёлки, трава, зелёная в конце сентября. Больше здесь смотреть было не на что, и он это увидел сразу, он тут бывал.

Гольдман поднялся последним. Он дошёл до вершины, остановился, снял кепку, вытер лоб платком и надел кепку обратно. Дышал он ртом и этого не скрывал. Матвей встал у ёлки, с краю, там, где стоял вчера, когда развязывал Любину сумку, и посмотрел на землю у своих ног так, будто проверял, на месте ли она.

– И что здесь? – спросил Сенклер.

Я открыл рот.

Объяснить это надо было по порядку, с эфирограммы, с той строки про оболочку, которую я читал два раза, и я как раз прикидывал, с чего начать, чтобы Матвей понял с первого раза, а Сенклер не перебил на втором слове.

Но ответить не успел. Внизу, у подножия холма со стороны ельника, там, где первые ёлки подходили к самому склону, хрустнуло, ветки разошлись, и из ельника вышел медведь.

Он шёл прямо на нас, вверх по склону. Медленно, головой вниз, ниже плеч, как стоял ночью, и не сворачивал. Задние лапы у него подгибались на каждом шагу, и на каждом шагу он их выпрямлял. До нас было шагов тридцать, потом двадцать пять.

Матвей сорвал с плеча ружьё.

Я положил ладонь на ствол сверху и опустил его вниз, в траву. Он не сопротивлялся, но и не отпустил.

– Стойте на месте, – я не оборачивался. – Все. Никому не двигаться.

И пошёл ему навстречу, вниз по склону.

Сзади было тихо. Я не оглядывался, но знал, что все трое стоят там, где стояли, и смотрят мне в спину.

* * *

В приёмной клиники все стояли, и никто не понимал, чего она хочет.

Смолина стояла у журнального столика, спиной к окну, рядом с переноской. Куртку она так и не сняла. Ксюша держала перед собой полную миску с двумя мухами наверху и, кажется, забыла, что держит.

Саня стоял у жерди, где его застала входная дверь. Денисов вышел из смотровой до конца и остановился в двух шагах от порога, а Любовь Степановна поднялась из-за стойки.

Из лаборатории вышел Петрович. Он вытирал руки бумажным полотенцем, вытер, скомкал, поискал глазами урну, не нашёл и сунул комок в карман халата.

– Екатерина Андреевна, – Люба всплеснула руками. – Вы шо, с ума сошли? Зачем вы Паскаля домой таскали? Он же вам не кошка. Он у нас по описи не проходит, его ж по описи нет вообще, вы ж понимаете, шо это такое, если б вас с ним остановили?

– Никого я не таскала, – Смолина не повысила голоса, но лицо у неё стало ещё краснее. – Он сам пришёл. Через форточку.

– Через форточку, – повторила Люба.

– Через форточку, Любовь Степановна. Я вчера пришла домой, поужинала, села с картами. Через полчаса на кухне грохот. Я выхожу, на полу пакет гречки, гречка по всему полу. Смотрю на стену, а на стене этот, – она кивнула на переноску. – Цвета кафеля. Сидит, глаза в разные стороны. Я его спросила, кто его послал, давно ли он за мной ходит и что он видел. Он мне сказал, что заблудился. Гулял, замёрз, увидел форточку.

– Так он замёрз, – вставил Саня. – Они ж холоднокровные, Екатерина Андреевна, у него в сентябре организм…

– Саня, – Смолина повернула к нему голову, и Саня замолчал. – Я его спросила, не мёрз ли он у меня и в субботу. Наугад. Он замолчал. Этого мне хватило. Он похоже уже ко мне не первый раз приходится.

Ксюша опустила миску.

– И как же вы его… – начала она.

– Эклером, – отрезала Смолина.

Ксюша ахнула так, что две мухи съехали с горки корма.

– Эклером⁈ Екатерина Андреевна, вы ему дали эклер? У него же поджелудочная! Ему один в неделю можно, Михаил Алексеевич сказал, ему в понедельник выдавали, а если два подряд, у него…

– За кого вы меня принимаете, – Смолина посмотрела на неё. – Я всё-таки врач. Ничего я ему не давала. Я его положила на стол. На блюдце. И села рядом. Он спустился со стены сам, минут через десять, и сказал, что всё расскажет. Эклер я убрала обратно в холодильник, он его только видел. Обойдётся.

Она помолчала.

– Потом он поел. Корма. У меня дома всегда есть корм, я беру зверей на передержку, когда хозяева уезжают, кошек в основном, иногда что-нибудь с крыльями. Он поел, забрался под лампу, я ему включила настольную, и уснул. Спал до утра. Шпион недоделанный.

Все посмотрели на переноску.

Паскаль сидел в ней у самой дверцы и мелко дрожал. Дрожь шла по всему телу, от гребня до хвоста, и хвост, свёрнутый кольцом, подрагивал вместе с ним. Он смотрел сквозь решётку в пол, и оба глаза, в кои-то веки, смотрели в одну сторону.

– Паскаль, – Саня присел перед переноской на корточки. – Дружище. Ты чего? Ты зачем следил-то? За Екатериной Андреевной-то?

– Тебе плохо? – Ксюша нагнулась через плечо Сани. – Ты дрожишь весь. Тебе, может, к лампе?

– Да он, наверно, за шоколадом бегал, – Петрович говорил из-за спин, ни к кому в отдельности. – У неё дома шоколад. Он и бегал. Куда ему ещё бегать.

– Извращенец, может, – предположила Люба.

– Никакой я не извращенец! – выкрикнул он из переноски.

Голос у него сорвался на визг, и дверца дрогнула.

– Та кто ж тебя знает, – Люба развела руками. – Ты ж говоришь! Ото ж. Говорящий, шо хочешь можно думать.

– Ай-яй-яй, Паскаль, – Денисов покачал головой. – Как же так.