Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 14 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

Мохнач встал у меня поперёк горла. Кусок был мягкий, и всё равно он пошёл не туда. Я закашлялся в салфетку и свободной рукой нашарил стакан с водой.

Вода помогла со второго глотка. Когда глаза перестали слезиться, я обнаружил, что оба смотрят на меня. Гольдман смотрел с участием, Сенклер с тем же лицом, с каким час назад изучал срез на бедре тушки.

– Что с вами? – спросил Сенклер.

– Да всё нормально, – я откашлялся ещё раз, для верности. – Просто удивительно. Сижу, ем, никого не трогаю, и тут выясняется, что я могу помочь с проблемой. Хотелось бы заодно узнать, с какой именно, но это, я так понимаю, уже детали.

– Аккуратнее надо есть, голубчик, – сказал Гольдман и подвинул ко мне графин. – Тщательно жевать и медленно глотать. Вы же сами это всем говорите, я уверен.

Я посмотрел на него. Лицо у Давида Марковича было заботливое, под этой заботой я разглядел удовольствие. Реакцию он получил ровно ту, на какую рассчитывал. Поперхнувшийся специалист, видимо, входил в расписание отдельным пунктом.

– Говорю, – согласился я. – А ещё говорю, что о неожиданностях надо предупреждать. В нашем деле они вообще не поощряются, за них потом объяснительные пишут.

– Если предупреждать, неожиданности перестанут ими быть, – невозмутимо ответил Гольдман и отрезал себе ещё мяса. – А я их люблю. Без них, Михаил Алексеевич, за столом скучно, вы не находите?

– Я нахожу, что мне сегодня велели считать до пяти, – сказал я. – Я считаю. Раза четыре уже сбился, и всякий раз по вашей милости.

Сенклер перевёл взгляд с него на меня и обратно, потом цыкнул зубом.

– Ну вы и фрукты, – сказал он.

Злости в голосе не было. Напротив меня по-прежнему сидел хозяин кабинета с опущенными жалюзи, только теперь он разглядывал нас обоих внимательно и без спешки.

– Но ведь я вас заинтриговал, Ричард? – Гольдман загадочно улыбнулся. – Верно?

Сенклер молча кивнул. Больше он ничего не сказал, придвинул тарелку и вернулся к мясу. Гольдман тоже ел, с аппетитом и явно довольный собой. Разговор на этом прервался, и я получил несколько минут, чтобы подумать.

Думалось под мохнача хорошо. Гольдман втягивал меня в очередной блудняк, в этом сомнений не было. Схема знакомая: меня привозят и ставят справа от хозяина, а зачем я нужен, сообщают, когда отказываться уже неудобно. Нормальный человек на моём месте обиделся бы.

Мне, к несчастью, самому стало жутко интересно. Сенклер дважды при мне двигал через стол бумаги на сумму с шестью нулями, и лицо у него при этом оставалось скучное. От одного слова «Броды» это лицо поменялось целиком, пока он опускал бокал на скатерть. Что бы там ни случилось, оно его пугало, а я до сегодняшнего дня не был уверен, что его вообще можно чем-то напугать.

К тому же Гольдман просто так ничего не делает. Он отменил поездку на три недели и два часа репетировал со мной проход от крыльца до кухни. Я считал, что всё это затеяно ради Сенклера. Теперь появилось сомнение. Не улетел он, может быть, из-за Сенклера, а может быть, из-за этих самых Бродов. Во втором случае мохнач сегодня служил поводом посадить нас троих за один стол.

Между делом я доел то, что лежало на тарелке, и отметил, что остывший мохнач ничуть не хуже горячего. На турнире я этого проверить не успел, там блюдо сразу унесли судьям.

Да, я фамтех. Я умею лечить зверей, остальное у меня выходит хуже: готовлю я по праздникам, а в деньгах понимаю ровно настолько, чтобы вовремя их отдавать. Значит, помочь Сенклеру я могу только с фамильяром или с петом. При его доходах пет у него вряд ли из зоомагазина у метро. Скорее всего, зверь редкий, возможно, штучный, с ним что-то не так, и возить его по клиникам хозяин по какой-то причине не хочет. Версия выходила стройная, и она мне даже нравилась, потому что редких зверей я люблю.

Оставалось спросить. Гольдман просил первым ничего не предлагать и считать до пяти. До пяти я сосчитал, и на счёте «пять» выяснилось, что желание никуда не делось.

Стоп, Покровский, тебя просили молчать и жевать. Уговора с самим собой хватило ещё секунды на три.

– Я, конечно, потом пожалею, но всё-таки, – сказал я. – Что за проблема в Бродах, которую я могу решить?

Гольдман перестал жевать. Сенклер как раз разделывался с последним куском и торопиться ради меня не стал. Он доел и вытер губы салфеткой. Отбросив её в сторону, он тяжело вздохнул и посмотрел на меня.

* * *

После ухода Смолиной Денисов вёл две записи разом, свою и её. К трём часам он отставал от графика на сорок минут и пообедал половиной Любиного пирожка, стоя у стойки.

Железистый ёж появился вне всякой записи. Мужчина в расстёгнутой куртке внёс его на вытянутых руках, в банном полотенце. С одной стороны из него торчала морда в рыжеватых иглах, с другой чугунная сковорода.

– Здравствуйте, у нас ёж прилип, – сообщил мужчина. – То есть сейчас он к сковороде прилип, а утром был к батарее. От батареи мы его втроём отрывали, с тестем и с соседом. А сковороду жена трогать запретила. Везите, говорит, так, пока вы мне её не испортили.

– Ох ты ж, – Люба привстала, чтобы заглянуть в полотенце. – А на сковороду он зачем полез?

– Он на ней спит. Она шершавая, ему нравится.

Комендант на жерди медленно повернул голову на звук, как положено обычной сове. За утро он видел шпица, не выносящего слова «нельзя», и двух одинаковых такс. Ежа с посудой на спине он наблюдал впервые и начал складывать в уме первую фразу.

Денисов вышел из смотровой на голоса, посмотрел на сковороду и потёр переносицу.

– Заносите, – сказал он. – Ксюша, Саня, вы мне оба нужны. Как его зовут?

– Гвоздик, – ответил хозяин. – Это дочка назвала, он маленький был вот такой.

Дверь в смотровую осталась открытой, Феликсу была видна половина стола. Хозяин опустил полотенце на столешницу и развернул. Ёж оказался размером с хорошую дыню, иглы у него отливали тёмной рыжиной. Он потоптался, понюхал стол и лёг. Под брюхом у него коротко щёлкнуло.

– Вот, – с горечью сказал хозяин. – Вот так он и к батарее.

Денисов взял ежа под бока, там, где иглы переходили в шерсть, и потянул вверх. Ёж не пошёл. Стол под ним был стальной, на четырёх ножках, Денисов приподнял ежа вместе с краем стола.

– Кирилл, дай я, – Саня уже закатывал рукава. – Тут рывком надо. Я в том году холодильник с пятого этажа один спускал, там та же тема, главное поймать момент.

– Рывком не надо, это пациент, – сказал Денисов. – Попробуй плавно. И под живот бери, не за иглы.

Саня взял под живот и плавно потянул. Гвоздик зафыркал и надулся, иглы встали дыбом. Из кармана Саниного худи сама собой выехала связка ключей, пролетела по воздуху сантиметров двадцать и со звоном села ежу на загривок, рядом со сковородой.

Саня сказал короткое слово и наклонился посмотреть. Это он сделал зря, потому что следом за ключами к ежу поехала пряжка его ремня, а за пряжкой он сам. Через секунду он стоял, согнувшись над столом и упираясь в столешницу обеими руками, а ремень натянулся в сторону пациента.

– Э, – сказал Саня. – Народ. Меня примагнитило.

Столик с инструментами стоял в полуметре от стола. Лоток на нём дрогнул и пополз к краю. Ксюша кинулась его ловить, задела столик бедром, и лоток с грохотом целиком ушёл к ежу, с ножницами и пинцетами. Часть инструментов легла на сковороду, остальные повисли у Гвоздика на иглах. В стационаре Нюша подняла пятачок на грохот и на всякий случай отошла подальше от двери.

– Я нечаянно, – быстро сказала Ксюша. – Он сам поехал, честное слово, я только помочь хотела!

– Знаю, что сам, – Денисов смотрел на ежа и думал о своём. – Так. Подождите. Никто ничего не тянет.

Гвоздик под грудой железа фыркал на Саню, до которого ему было ближе всего. Ксюша обошла стол, присела, чтобы оказаться с ежом глаза в глаза, и просунула обе ладони между иглами, голыми руками, к самой шкуре.

– Миленький, ну ты чего, – тихо заговорила она. – Ну кто тебя обидел? Этот дядя? Он не со зла, он у нас просто громкий. Тихо, тихо. Вот так, умничка.

Ёж перестал фыркать. Иглы легли одна за другой, он вытянул морду и ткнулся носом Ксюше в запястье. Хозяин смотрел на это, приоткрыв рот. Дома Гвоздик шёл на руки только к дочке, и то после ужина.

Денисов тем временем работал. Нос у ежа был влажный, глаза чистые, живот под пальцами мягкий. Сканер браслета показал здоровое Ядро без единого предупреждения. Больной зверь так не выглядит. Раньше Денисов на этом месте назначил бы ежу полное обследование и искал бы патологию Ядра, потому что здоровые звери к батареям не прилипают. Теперь он поступил так, как его приучил главврач, и стал смотреть на самого зверя. Денисов раздвинул иглы на боку и нашёл под ними серый свалявшийся пух, плотный на ощупь, он отходил от шкуры целыми клочьями.

– Скажите, он у вас линяет? – спросил Денисов. – В смысле, вы его вычёсываете? Хоть иногда?

– А их надо вычёсывать? – испугался хозяин. – Нам в магазине сказали, он сам.

– На улице сам. Там он трётся о кусты, о траву, – голос у Денисова понемногу твердел, он вспоминал лекцию и уже видел всю цепочку. – Смотрите. У железистых эфирное поле завязано на электромагнитное, напрямую. Заряд у них копится в подшёрстке и с линькой уходит вместе со старым пухом. А у вас он живёт в квартире, тереться ему не обо что, старый пух сидит на месте. Отопление давно дали?

– Неделю назад, – сказал хозяин. – Он сразу под батарею переехал.

– Ну вот. Сухой воздух и тепло, заряд вырос за неделю. Он у вас здоров, ему надо снять шубу.

Металлическая расчёска из ящика не дошла до ежа сантиметров десять. Она вывернулась у Денисова из пальцев и прилипла к сковороде. Денисов оглядел смотровую в поисках чего-нибудь деревянного и ничего не нашёл.

– Любовь Степановна! – крикнул он в приёмную. – У вас гребня нет? Деревянного?

– Есть, – отозвалась Люба и полезла в сумку. – Можжевеловый, дочка с Кисловодска везла. Только вы мне его после ежа не возвращайте, я им чесаться уже не буду.

Чесала Ксюша. Саня держал Гвоздика под брюхо, потому что отойти он всё равно не мог, и комментировал процесс в том духе, что всю жизнь мечтал поработать держателем для ежей. Серый пух сходил с гребня комьями. На пятом проходе с игл упали ключи, следом посыпались пинцеты. Сковорода продержалась дольше всех. Она съехала со спины, когда Ксюша дочесала загривок, Денисов успел поймать её над самым кафелем. Саня выпрямился, подержался за поясницу и тут же пошёл за шваброй, потому что пух к этому времени лежал по всей смотровой. Он вымел пол и собрал вычесанное в пакет.

Гвоздик встал на лапы, отряхнулся и прошёл по стальному столу из конца в конец. Под брюхом у него больше не щёлкало.

– Вычёсывать каждый день, пока линька не кончится, – диктовал Денисов, а хозяин записывал в телефон. – Гребень только деревянный. Под батарею не пускать, поставьте ему лежанку в другом углу. И воздух увлажняйте, хотя бы мокрое полотенце на батарею вешайте.

Хуже всех пришлось лотку. Денисов собрал инструменты обратно и обнаружил, что пинцеты липнут друг к другу, а ножницы не хотят отходить от бортика. Работать таким набором было нельзя. Он записал лоток в расход и отнёс листок Любе.

– Это шо, списали? – спросила Люба. – А платить за него кто будет? Не-не. Зверь ваш намагнитил, вы и оплачиваете, – это она говорила уже хозяину. – Я вам его отдельной строчкой поставлю, под гребнем.

Хозяин не стал спорить.

К этому времени комендант довёл свою фразу до совершенства, её он потом Денисову наедине и сказал. В ней упоминались пролетарий, добровольно приковавший себя к средству производства, и цепи, кроме которых ему нечего терять. Хозяин Гвоздика стоял у стойки в трёх шагах от жерди и расплачивался. Феликс моргнул и оставил фразу при себе.

Размагниченный и сонный ёж уехал домой в полотенце. Саня отстегнул от пряжки последний пинцет, бросил его к остальным и понёс лоток на списание.

* * *

– Броды – это деревня, – сказал Сенклер. – Под Питером. Моя родовая. Наша фамилия там живёт столько, сколько стоит деревня. Я туда езжу, когда мне нужно, чтобы вокруг никого не было. Езжу часто.

Говорил он неохотно и смотрел на Гольдмана. Гольдман подлил ему шампанского и ничем не показал, что слышит это не впервые.

– Больше трёх месяцев назад в лесу вокруг деревни начала гибнуть живность, – продолжал Сенклер. – Началось с птиц. Их находят под деревьями, помногу, в иной день десятками. Дальше пошли зайцы и лисы. Эфирные, само собой.

Редкого пета в этой истории не было. Моей стройной версии хватило минут на десять, и жалеть о ней было некогда, потому что вместо одного зверя мне предлагали целый лес.

– Как они умирают? – спросил я. – Раны есть? Истощение?

– Ничего нет. Лежит целый зверь, чистый, упитанный. Вчера бегал, сегодня лежит. Без всякой причины.

– Вскрывали? – спросил я.

– Делали всё, что положено, – он поморщился. – Я возил туда лучших специалистов, каких только можно найти. Бумаг у меня теперь целая папка. Все до одного уверены, что это эпидемия. А какая это эпидемия и откуда она взялась, мне ни один фамтех сказать не может. Они не знают, что там происходит, Михаил. Они пишут длинные заключения, чтобы этого не говорить.

Эпидемии без возбудителя мне встречались. Обычно так называют то, чего не поняли, когда заказчик требует хоть какого-нибудь слова. На одной звероферме под это слово полгода кололи антибиотики, пока кладовщик не догадался проверить корм. Вслух я этого говорить не стал, до пяти я в этот раз досчитал без труда.

– А домашние звери? – спросил я. – Петы у деревенских болеют?

– Петы пока здоровы. Только людям от этого не легче, – Сенклер взял бокал и поставил обратно, не отпив. – Люди видят, что творится в лесу, и ждут, когда хворь перекинется на их зверей. Несколько семей уже собирают вещи. Если так пойдёт, к зиме все уедут, и я останусь без работников. У меня там хозяйство, дом, земля, и держится это на местных. Новых я туда не найду, про Броды по округе уже говорят. Я этого не хочу. Я намерен решить эту проблему, и цена меня не интересует.

Я покрутил в пальцах вилку и подумал. Три месяца, лес, птицы падают первыми, домашние звери в ста шагах от того же леса здоровы. Картина получалась странная. Дальше этого я по рассказу уйти не мог, надо было смотреть самому, руками.

– Я могу приехать и посмотреть, – сказал я. – Обещать ничего не буду. Я этого леса в глаза не видел, а диагнозов по пересказу не ставлю, меня от этого ещё в институте отучили. Но посмотреть могу, если вы оба этого хотите.

Сенклер вздохнул. Радости в этом вздохе я не услышал, и причину понимал хорошо. Я бы на его месте тоже не рвался пускать в родовую деревню парня, знакомого ему по совсем другим бумагам.

– Я так понимаю, вы не горите желанием, Ричард, – неожиданно сказал Гольдман. Он не поднял головы от тарелки и продолжал резать мясо. – И правильно. Вам и не надо его звать, вы совершенно правы. У Михаила Алексеевича всего лишь пет-пункт на окраине Питера. Пара смотровых и стационар на десяток клеток. Что он там поймёт, в вашем лесу?

Я открыл рот, чтобы вступиться за пет-пункт, и закрыл его обратно. Гольдман на меня не смотрел. Он спокойно жевал, как сам же мне недавно советовал.

– При чём тут это? – Сенклер нахмурился. – Регалии меня не интересуют. У меня там все регалии уже перебывали, профессора с академиками, и толку от них никакого. Неважно, что у человека написано на двери. Важен профессионализм.

– Ах, профессионализм всё-таки важен? – Гольдман положил в рот следующий кусок и прожевал его, никуда не торопясь. – Ну, вот тогда вам нужен Михаил. Потому что никого лучше в этой сфере лично я не знаю. А я, как вы понимаете, знаю многих.

Я не донёс вилку до рта. Комплименты Давид Маркович раздавал охотно, направо и налево, но этот прозвучал иначе, деловым тоном, каким называют цену.

Сенклер замер. Он внимательно смотрел на спокойно жующего Гольдмана, длилось это долго. Я два раза успел сосчитать до пяти. Гольдман под этим взглядом промокнул губы, потянулся за хлебом и отломил себе корочку.

– Раз вы так говорите, значит, так и есть, – произнёс Сенклер. – Так и быть, пусть приезжает.

Обо мне договорились в третьем лице и при мне же. Возразить было нечего, посмотреть я предложил сам.

– Если позволите, Ричард, – Гольдман отложил корочку, – я бы тоже хотел в этом поучаствовать.

Сенклер повернулся к нему.

– Зачем вам это? – спросил он.

* * *

У Смолиной на кухне была приоткрыта форточка, Паскалю этого хватило. До её дома он долетел следом за ней, под маскировкой, от крыши к крыше, и дважды едва не потерял её на переходах. Крылья он сложил ещё на карнизе. В кухню он протиснулся вдоль рамы и сразу взял цвет обоев, бежевых, в мелкий ромбик.

Старший врач не соврала. Она сняла куртку, запила водой таблетку и задёрнула шторы. Потом легла на диван, не раздеваясь, и положила на лоб мокрое полотенце. Паскаль устроился под потолком в дверном проёме, откуда ему были видны комната и кухня. Глаза у него ворочались по отдельности, так что левым он взял диван, а правым всё остальное.

Смолина лежала на спине и дышала редко, сквозь зубы. Один раз она встала, намочила полотенце заново и легла обратно. Телефон она оставила на полу у дивана, экраном вниз.

Прошёл час, за ним второй. У Паскаля затекли лапы. Он перебрался на карниз, потом вернулся в проём и начал думать, что вся эта разведка не стоит выеденного яйца. Человек сказал, что у него болит голова, пришёл домой и лежит с больной головой. Комендант перестраховался, с ним это бывает, у него в каждом втором клиенте сидит агент мировой буржуазии.

Паскаль утром провёл пять часов на потолке, дальше был перелёт через полгорода, и за весь день ему не перепало даже сушёного банана.

Думать про банан не стоило. На этой мысли он повёл правым глазом по кухне и остановился на самой верхней полке, над холодильником. Там стояла начатая пачка печенья. Печенье было овсяное, с шоколадной крошкой. Угол пачки надорвали, запах оттуда доходил до проёма вполне отчётливо.

Паскаль отвёл глаз. Условия коменданта он помнил дословно: имущества наблюдаемой не касаться. Печенье было имуществом, с какой стороны ни посмотри. Кроме того, в понедельник ему полагался эклер, один на неделю, и главврач однажды объяснил ему про поджелудочную с картинками, долго и доходчиво, так что картинки Паскаль запомнил. Одно печенье против целого эклера и здоровой поджелудочной выглядело плохой сделкой. Правда, пачка была начатая, и печенья в ней никто не считал. Можно было взять даже половинку, крошку с самого края.

Глаз вернулся на полку сам. Паскаль обнаружил, что левая передняя лапа уже отклеилась от косяка и тянется в сторону кухни. Он вернул её на место и вцепился в косяк всеми четырьмя. Так он продержался минут двадцать. Запах за это время никуда не делся, он даже окреп.

Сил держаться больше не было. Паскаль рассудил трезво: пока он висит в трёх метрах от пачки, рано или поздно он её откроет, и лучший способ не взять чужого состоит в том, чтобы оказаться от него подальше. Коменданту он доложит, что объект болен и спит. Он в последний раз оглядел диван, прошёл по потолку через кухню, старательно отвернув оба глаза от холодильника, и уже взялся лапой за раму форточки.

На полу у дивана загудел телефон.

Паскаль замер на раме. Смолина сняла полотенце со лба и подняла телефон. На экран она смотрела долго, Паскаль успел решить, что она сбросит. Она ответила. Трубку она прижала к уху плотно, голос собеседника до форточки не доходил, и слышал Паскаль только её.

– Да, – сказала Смолина.

Она слушала, прикрыв глаза ладонью.

– Я же просила не звонить.

В трубке говорили долго. Смолина села на диване и спустила ноги на пол.

– Да, я всё сделала.

Снова пауза, короче первой.

– Нет, они ничего не поняли, – сказала она, и Паскаль на раме перестал дышать. – Я скину тебе вечером результаты.

Она нажала отбой, не попрощавшись. Телефон она положила на пол и снова накрыла лоб полотенцем.

Паскаль висел на форточке наполовину в кухне, наполовину снаружи, и про печенье больше не вспоминал. Вот оно. Старший врач собирала сведения про пет-пункт.

* * *

– Скажем так, – Гольдман откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. – Я человек азартный и при этом очень любопытный. Для кошелька сочетание вредное, я в курсе, но мне с ним жить. Три месяца лучшие специалисты не могут назвать причину. Я хочу стоять рядом, когда её назовут. Считайте, что я покупаю билет в первый ряд.

– Это не театр, – сухо заметил Сенклер.

– Разумеется. Потому я и прошу разрешения лично у вас, – Гольдман ничуть не смутился. – И плюс ко всему, Ричард, я бы хотел наши с вами отношения закрепить. Мы восьмой сезон встречаемся над разделочной доской и раскланиваемся. По-моему, этого мало. Общее дело сближает людей лучше любого турнира, даже если дело хлопотное.

Сенклер думал. Он взял со скатерти нож, повертел и положил на место, параллельно вилке. В это время я изучал узор на тарелке и в разговор не лез. Меня опять обсуждали, только теперь в комплекте с сопровождающим.

– Хорошо, – сказал Сенклер. – Поедете оба. В понедельник, с утра. Адрес я вам пришлю.

– В понедельник, – повторил Гольдман и посмотрел на меня. – Михаил Алексеевич?

Я прикинул. В понедельник у нас обычный приём, ничего тяжёлого в записи я не помнил. Смолина с Денисовым закрывают две смотровые, Ксюша держит стационар, Люба стойку, а Саня всё остальное. Они прожили без меня субботу, проживут и понедельник. Пет-пункт можно было спокойно оставить на ребят.

– В понедельник могу, – кивнул я.

Сенклер быстро собрался. Он сам вымыл ножи, вытер насухо и уложил в кожаную скатку по порядку, от большого к малому. Гольдман при виде гостя у собственной мойки дёрнулся было позвать прислугу и сдержался. Фартук Сенклер сложил вчетверо и сунул под мышку. Вадим подал ему пальто.

– Давид Маркович, благодарю за обед, – Сенклер пожал Гольдману руку и повернулся ко мне. – Михаил. За мохнача спасибо отдельно. Я его теперь буду готовить каждую неделю, пока не надоест.

– С замороженным осторожнее, – сказал я. – Размораживайте в холодильнике, сутки, не меньше. В тёплой воде он у вас опять верёвкой станет.

– Я запомнил про кристаллы, – ответил он и кивнул. – До понедельника.

Мы вышли проводить его на крыльцо. Тёмная машина без опознавательных знаков развернулась перед домом и уехала за ворота. Гольдман смотрел ей вслед и широко улыбался. Лист с расписанием так и лежал у него в кармане брюк. Из всех пунктов на нём сбылся один тост, и хозяина это совершенно не огорчало.

В холле мы остались вдвоём. Прислуга гремела посудой в столовой.

– Давид Маркович, – сказал я. – Больше никогда так не делайте. Я серьёзно говорю. Не люблю быть пешкой в чужой игре. Вы меня сегодня два часа водили по дому на поводке, потом предъявили гостю, и я даже не знал, в качестве чего. Я взрослый человек, у меня своё дело, со мной можно разговаривать словами.

– Да бросьте, – Гольдман взял меня за локоть, тем же движением, что и утром. – Я же видел, как у вас загорелись глаза. Сидит человек, слушает про мёртвых зайцев, а сам весь подался вперёд и забыл про вилку. Вам же не терпится туда поехать и всех вылечить. Так?

– Да, – признал я. – Врать не буду, интересно, я такого анамнеза давно не слышал. Но всё равно. Вы могли позвонить мне утром и по-человечески сказать: есть деревня, в лесу гибнут звери, поедете посмотреть? Я бы и так поехал, без спектакля.

– Вам бы я позвонил, с вами просто, – Гольдман отпустил мой локоть. – С ним так нельзя. Ему нужно было захотеть самому, иначе он бы вас в Броды не пустил ни за какие деньги. Вы же видели, как он вздыхал. Это нормально, Михаил Алексеевич. Главное результат. В общем, готовьтесь к понедельнику. Выезжаем на место.

По существу он был прав, и это раздражало меня больше всего остального.

– Понял, – сказал я. – Один вопрос, и я отстану. Откуда вы вообще узнали про эти Броды? Он же сам удивился.

– Михаил Алексеевич, у меня за столом восьмой сезон сидит половина города, – Гольдман развёл руками. – Люди едят, пьют и разговаривают, а я подливаю и слушаю. Больше я вам ничего не скажу. У хорошего хозяина гости друг про друга лишнего не узнают.

Спорить дальше смысла не было.

Я начал собираться. Гольдман вышел за мной в холл и предложил машину с шофёром. Отказываться я не стал. Такси отсюда до города стоило как полдня моего приёма. Вадим вынес куртку. Телефон он подал отдельно, держа его за края двумя пальцами.

С телефоном в руке я сел на заднее сиденье, и машина тронулась.

– Куда едем? – спросил шофёр.

Ехать я собирался к Олесе. За день я наговорился с чужими людьми на месяц вперёд, хотелось мне одного: сесть на кухне и рассказывать ей про лук и Гольдмана с его листом, пока она смеётся и греет ужин. Адрес я уже почти назвал. Но по привычке я включил звук, и телефон тут же дважды дёрнулся у меня в ладони.

Сообщение от Денисова пришло в начале третьего. Оно три с лишним часа пролежало в гардеробной.

«Михаил Алексеевич, Смолина ушла в два. Сказала, болит голова. Утром приняла хорька, говорит, всё чисто, шов хороший. Я ей не верю. Её записи взял себе».

Я перечитал его дважды. Хорёк и шов меня порадовали, руку Смолиной я знал. Остальное радовало меньше.

Голова может заболеть у кого угодно и когда угодно. В четверг она тоже ушла раньше всех, не дождавшись, чем кончится проверка. Один ранний уход считается случаем. Два за три дня я записал бы пациенту в карту как симптом и стал бы искать третий. Денисов не паникёр. Если он пишет «не верю» главврачу, сидящему в гостях у Гольдмана, значит, он перед этим долго думал, писать или нет.

Зря я за столом пообещал понедельник. Я-то думал, что в пет-пункте у меня два врача. Теперь выходило, что один из этих двух врачей не верит второму, а меня при этом не будет.

– Так куда? – повторил шофёр.

– Садовый проезд, двенадцать, – сказал я. – Это пет-пункт, там вывеска, увидите.

Олесе я написал, что заеду на работу и буду позже. Она ответила одним словом, «ужин», и поставила после него нож. Что она имела в виду, я решил выяснить на месте.

К пет-пункту мы подъехали к концу субботнего приёма. В приёмной никого не было. Стойка Любы пустовала, её сумки на крючке я не увидел. Дверь второй смотровой была закрыта, за ней Денисов объяснял кому-то про капли, медленно и по пунктам. Дёргать врача посреди приёма я не стал. Разговор у нас с ним намечался долгий, и вести его через дверь я не хотел.

Посреди приёмной Саня возил шваброй по кафелю.

– О, Мих! – он воткнул швабру в ведро и пошёл ко мне, вытирая руки о штаны. – А мы думали, ты там до ночи, у буржуев. Слушай, ты такое пропустил. Ты вообще не представляешь, что ты пропустил. У нас сегодня ёж был. Магнитный!

– Железистый, – поправил я. – Их в квартирах держат, забавные звери. Что с ним?

– Да с ним-то ничего, он здоровее нас всех. Это с нами что было! Он к столу прилип, я его тяну, а у меня ключи из кармана сами, фьють, и на него. И потом я. За пряжку. Мих, я двадцать минут стоял над ежом буквой «г», и Кирилл мне говорит: «Подожди, никто ничего не тянет». А куда я денусь? Я при исполнении, я пристёгнут!

Он задрал худи и предъявил пряжку. К пряжке прилип канцелярский зажим, который Саня, судя по всему, подцепил уже после ежа, у стойки. Саня проследил за моим взглядом, отодрал зажим и положил на стойку, откуда тот немедленно прыгнул обратно.

– Вот, – сказал Саня. – И так весь день. Я теперь сам как тот ёж. Кирилл сказал, пряжку проще поменять, а мне эта нравится, я её три года ношу.

– Диагноз кто ставил? – спросил я.

– Кирилл и ставил. Линька, заряд в старом пуху, вычесали деревянным гребнем, Любиным. Ксюха чесала, я держал, потом полы мыл, потом хозяина отпаивал. Хозяин сидел белый, у него жена сковороду ждала. Ты лоток наш видел? Не видел. Пойдём, покажу, он в коробке, на нём теперь ножницы стоят торчком, как в цирке. Кирилл его списал, а Люба хозяину в счёт вкатила, вместе с гребнем.

Про себя я отметил две вещи. Денисов без подсказки собрал цепочку от батареи до подшёрстка, а раньше он искал бы у этого ежа опухоль. И лоток с инструментами стоит денег при любой Любиной бухгалтерии, потому что новый надо ещё заказать и дождаться.

– Молодцы, – сказал я. – Все трое. А Смолина?

– А Смолина в два ушла, – Саня сразу убавил громкость. – Голова, говорит. Кирилл её запись закрыл, до сих пор вон сидит, последний у него. Она вообще нормально с утра работала, хорька твоего смотрела. Потом раз, и домой. Я ей дверь держал.

На жерди у окна сидел Феликс. Когда я вошёл, он посмотрел на меня обоими глазами, вполне осмысленно, а потом медленно отвернулся к стеклу и моргнул. Так он с сегодняшнего дня изображал при клиентах обычную сову. Изображать её сейчас было не для кого. Из чужих имелся один владелец капель за закрытой дверью, и через эту дверь он сову видеть не мог. Комендант, у которого на каждое моё появление заготовлен доклад по форме, сидел ко мне спиной и молчал.

Мне это не понравилось. Я уже шагнул к жерди, чтобы спросить, в чём дело, но не успел. Дверь стационара открылась, и оттуда вышла Ксюша с миской в руках. Она оглядела приёмную, потом потолок над стойкой и углы.

– А где Паскаль? – спросила она. – Я его уже давно не вижу.