Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Ксюша переступила с ноги на ногу, грязные кружки звякнули снова, и красные пятна расползлись от скул к ушам. Ксюша смотрела в кружки так, будто там, среди остатков заварки, лежал ответ, который избавит её от необходимости говорить вслух.

– Саня… – выдавила она. – Он мне написал.

– Написал, – спокойно повторил я.

– Смску. Вечером, – Ксюша поправила очки дрожащим пальцем, и от этого они сели ещё кривее. – «Приходи в клинику, мне без тебя темно». Я подумала… ну… что он хочет нормально поговорить. О чём-то серьёзном. Может, извиниться за… в общем. Прибежала, а он тут швабру обнимает и Пухлежуй на нём сопит.

Ксюша замолчала.

Кружки в её руках дрогнули, и одна чуть не выскользнула, она перехватила, прижала обе к груди и уткнулась в них подбородком.

Я стоял в трёх шагах от неё и пытался сохранить лицо. Это далось мне усилием, потому что внутри я снисходительно усмехался. Втюрилась наша отличница. В этого уличного вора, который путает анестетик с антисептиком и считает «стерильность» ругательством. А он, дурак, даже под эфирным расслаблением ей пишет. «Мне без тебя темно», это надо же было сочинить, Сашка Шестаков, романтик. Вслух я, разумеется, ничего такого говорить не стал, потому что Ксюша и без моей помощи горела так, что от неё можно было прикуривать.

– А ты прибежала, – констатировал я.

Ксюша вскинула на меня глаза, в них стояла паника, и она поняла, что ее только что вывели на чистую воду.

– Я… за клинику переживала! – выпалила она. – Они же тут одни, без присмотра, мало ли что…

– Ксюш.

– Ну ладно, – она опустила голову и выдохнула. – Ладно. Да. Прибежала. Потому что написал. Можете не смотреть на меня так, Михаил Алексеевич.

– Я никак не смотрю.

– Вы смотрите, как папа, который застукал дочь с двоечником.

Я закусил щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Сравнение было настолько точным, что спорить с ним означало бы врать. Саня Шестаков в роли двоечника, это даже не метафора, это диагноз.

– Ладно, Ксюш, – я кивнул на дверь. – Поздно уже. Иди домой. Выспись. Завтра разберёмся.

– Нет, – Ксюша вскинула подбородок, и кружки в её руках перестали дрожать. – Я останусь. Эти двое проснутся ночью и опять что-нибудь выпьют. Или разнесут. А потом будут лежать на креслах и петь. Нет уж.

Я посмотрел на неё. Халат мятый, под глазами тёмные круги после длинного дня, волосы выбились из хвоста и торчали антенной, а она стояла посреди приёмной в половине двенадцатого ночи и собиралась караулить двух взрослых мужиков. Потому как ей было не все равно, что творится с одним из них.

– Тогда завтра покупаю ещё пару раскладушек, – фыркнул я. – Поставим двухъярусные нары, объявим Пет-пункт казармой. Ты у нас за старшину будешь.

Ксюша покраснела ещё гуще и ушла в стационар.

Через секунду оттуда донеслось скрежетание раскладушки по кафелю, а потом злой, шипящий Ксюшин шёпот.

– Шестаков, подвинь ноги! Ты занял всю раскладушку! И прекрати храпеть, Пуховика разбудишь! Давай-ка перебирайся на пол! Артур, ты тоже. Вот вам пледы!

Из стационара донёсся сонный мычащий звук, Саня, не просыпаясь, подвинулся. Раскладушка скрипнула. Ксюша зашуршала одеялом.

Я выключил дежурную лампу и постоял в темноте, пока привыкали глаза. И вышел из Пет-пункта. Проверил замок на входной двери, подёргал ручку. Накинул куртку, и бок при подъёме правой руки дёрнулся привычной тупой тяжестью, ушиб не давал забыть о себе ни на минуту.

Фонарь на углу дома светил тускло, лужи на асфальте отражали вывеску «Здорового Ядра», и даже в полутьме изумрудные буквы выглядели самодовольно. Через дорогу, в окне кафе горела маленькая лампа, Марина убирала после закрытия. Я постоял на крыльце, глядя на этот огонёк, и поймал себя на мысли, что хочу зайти. Просто сесть за стойку, заказать чай и молча посидеть рядом с ней. Но часы показывали почти полночь, и я не имел права вваливаться к ней и разрушать её идиллию.

Я спустился с крыльца и пошёл домой.

Шёл через знакомые дворы, мимо пятиэтажек с тёмными окнами, мимо детской площадки с погнутой каруселью. Ботинки шлёпали по мокрому асфальту, и этот звук был единственным, что нарушало тишину района. Редкие машины проезжали по проспекту за домами, и их фары скользили по стенам.

Дома я разулся в прихожей, стараясь не греметь. Кирилла не было, его ботинки отсутствовали у двери. Олеся спала или лежала в темноте и читала с телефона, потому что свет в ее комнате не горел. Ну и заходить к ней я посчитал лишним. Желание конечно было, но… не сегодня.

Я выпил стакан воды, поставил стакан в раковину и ушёл к себе.

В комнате разделся, быстренько сбегал в душ, а потом завалился на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. Тело гудело, бок ныл, веки тяжелели, но сон не шёл. Мозг зацепился за что-то и не отпускал.

Артур Горай. Я помнил его из той жизни, которую прожил до конца, до последнего дня, когда Вэллор скастовал магию и мир треснул пополам.

Горай-легенда. Человек с дисциплиной, от которой у тренеров челюсти отвисали, а у противников опускались руки ещё до первого раунда. Он вытягивал безнадёжные бои на Арене, потому что в нём работал внутренний расчёт, каждое решение было идеальным и единственно возможным.

Я видел записи его ранних матчей, Вэллор достался ему неопытным и допускал ошибки, промахивался на подлётах, а Горай компенсировал каждый промах тактикой. Читал противника за два хода вперёд. Менял стратегию на лету. Тренеры разбирали его поединки на конференциях, а комментаторы называли его «Метрономом».

А сегодня этот человек крутился на офисном кресле с блаженной улыбкой и дирижировал воображаемым оркестром.

Хихикал. Пел гимн, который ещё не написали.

Я перевернулся на левый бок и уставился в стену. За стеной негромко гудел холодильник, и этот гул забирался в уши.

Артур пришёл ко мне восемь дней назад. За это время он устроил скандал в хирургии, вцепился мне в ворот халата, напился пива с Саней, а потом залил стресс неизвестным чаем из чужого ящика. Мягкотелый, потерянный парень, который жался к вольеру с яйцом и засыпал на полу. Мальчишка, которому двадцать лет и которого мотало от крика до хихиканья за полчаса.

Это не стыковалось.

Между Гораем из моих воспоминаний и Гораем на моей кушетке лежала пропасть, а я не мог нащупать её края.

Я закрыл глаза и начал медленно перебирать варианты.

Первый вариант: дурное влияние Сани. Шестаков мог разложить кого угодно, у него был божий дар превращать любую ситуацию в посиделки с пивом и разговорами до утра. Любой напряжённый, уставший человек рядом с Саней расслаблялся за час, потому что он не умел молчать и его энергия была заразной.

Но это объясняло один вечер. Чемпион, которого я помнил, не сломался бы так быстро. Горай из моей памяти посмотрел бы на предложенную бутылку с вежливым терпением и полным игнорированием. Выпил бы чай из нормальной коробки, сел у вольера и читал бы учебник до рассвета.

Вариант отпадал.

Второй: перемещение во времени. Травма переноса, сбой нейронных связей, потеря части памяти или личности при перемещении. Но на мне оно так не сказалось. Я не стал инфантильным, не начал хихикать. Но рассудок, опыт, всё осталось на месте. Почему у Горая иначе?

Я повернулся на спину. За окном шуршал дождь, и с водосточной трубы мерно капало, отсчитывая секунды, которые я тратил на задачу без решения. Каждая капля в ночной тишине звучала чётко, и между ними мозг подбрасывал обрывки: искажённое лицо Артура в хирургии, когда он кричал на меня, без той брони, которую я привык видеть на нём в эфирах. Его пальцы на ручке термоконтейнера, которые жили только в одном режиме: «не отпускать». И глаза: тусклые, выцветшие, из которых ушёл тот огонь, который горел в нём на Арене ещё за минуту до свистка.

Может, дело не в переносе. Может, дело в том, через что он прошёл уже здесь, в этом времени. Без денег и единого человека рядом. Одиночество такой плотности перемалывает людей. Я видел это. Бойцы, которые уходили на длительные соло-контракты в Дикие Зоны, возвращались через полгода другими молчаливыми людьми с пустыми глазами. Психологи называли это «эфирной эрозией».

Но Горай не выглядел перегоревшим. Такие люди молчат, уходят в себя, строят стену. А Артур скандалил, хихикал и позволял Сане затянуть себя в посиделки с пивом. Это было поведение человека, который тянулся к контакту. Не выгорание. Что-то другое.

Я лежал в темноте и чувствовал, как ответ скребётся где-то на периферии сознания. Рядом, близко, но я не мог его схватить. С Гораем происходило что-то противоестественное.

Тяжёлый вязкий сон накрыл меня только под утро, и последнее, что я помнил перед тем, как провалиться, багряные толчки скорлупы, пульсировавшие под веками ровной спокойной девяткой.

Будильник выдернул меня из сна. Я полежал минуту, собирая себя по кускам, сел на кровати и потёр лицо ладонями. За окном серело. Бок при первом повороте корпуса отозвался знакомой тяжестью, уже терпимой, но настойчивой.

Мазь стояла на тумбочке. Я выдавил полоску, задрал футболку и намазал правую сторону рёбер.

Холодный гель обжёг кожу и через минуту начал греть. И потом ещё раз надо намазать до вечера. Олеся ведь спросит, и я смогу ответить честно.

До клиники я дошёл быстрее обычного, потому что подсознание торопило. Остановился у двери и прислушался. За стеклом было подозрительно тихо. Я потянул ручку, готовый к чему угодно, к перевёрнутому стеллажу, к луже на полу, к Феликсу на люстре.

Но приёмная сверкала. Стойка администратора протёрта до блеска, стеллаж с расходниками выстроен по линейке, пузырьки стоят этикетками наружу. Пол вымыт так, что дежурная лампа отражалась в нём жёлтым пятном.

Ксюша стояла посреди зала, ноги на ширине плеч, блокнот в левой руке, карандаш в правой. Вид у неё был такой, будто она провела ночь на командном пункте и к рассвету выиграла сражение.

Саня и Артур стояли на коленях у дальней стены и тёрли плинтус. Оба помятые, с серыми лицами и красными глазами. Саня работал тряпкой, сгорбившись и не поднимая головы. Артур тёр молча, уставившись в стык плинтуса и стены.

С жёрдочки над стеллажом раздался знакомый скрип:

– Труд – это единственное спасение от буржуазного разложения! Интенсивнее три элемент, Шестаков! Левый угол пропущен!

Саня скосил глаза на Феликса и промолчал. Вчера он бы огрызнулся. Сегодня у него на это не было сил.

Я окинул картину взглядом и ухмыльнулся. Ксюша заметила меня и выпрямилась ещё сильнее.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич. Стационар, приемная, хирургия вымыты. Вольеры проверены, корм задан, температура воды у Искорки в норме. Пуховик накормлен, суслик спокоен, Шипучка спит. Яйцо, стабильная девятка.

– Принято, старшина, – сказал я.

Ксюша дёрнула уголком губ, подавив улыбку, и вернулась к надзору.

Я прошёл к тумбочке, щёлкнул чайником и достал кружку. Горячая вода зашумела в нём, я потянулся к полке.

Колокольчик над входной дверью рванулся с такой силой, будто его оторвали от крепления. Дверь ударила в стену, стёкла отозвались дребезжанием, и в приёмную ввалился мужчина в расстёгнутом пуховике. Он прижимал к груди свёрнутое полотенце, и оно было красным. Не от краски.

– Врач! – он метнулся глазами по помещению. – Где врач⁈

Я поставил кружку на полку и пошёл к нему, на ходу натягивая перчатки из кармана халата.

– Сюда. Кладите на стол и разверните.

Мужчина положил свёрток на смотровой стол и отдёрнул полотенце. На белой клеёнке лежал Искрящийся Сокол, самка, с размахом крыльев в полметра. Левое крыло было распластано под неестественным углом, и между маховыми перьями, переливавшимися тусклой медью, открывалась рваная рана длиной в ладонь. Кровь шла густо, с эфирным мерцанием.

Я навёл браслет. Пульс Ядра скакал, двенадцать-четыре-девять, птица уходила в шок. Температура тела падала.

– Ксюша, в хирургию. Готовь зажимы, шовный набор, эфирный гемостатик. Быстро! – скомандовал я.

Ксюша уже бежала.

Сокол лежал на платформе под хирургической лампой. Я пережал повреждённую артерию зажимом, остановил кровотечение гемостатиком и взялся за иглу. Рана шла глубоко, задела сухожилие разгибателя крыла, и мне пришлось работать послойно, сначала сухожилие, потом мышечную фасцию, потом кожу. Восемь швов, каждый точный, с натяжением, рассчитанным на эфирную регенерацию, чтобы через неделю ткань срослась без рубцовой контрактуры.

Ксюша подавала инструменты молча, по взгляду, без единого лишнего движения.

– Стабилизирующий, два кубика, подкожно в холку, – сказал я, не отрываясь от последнего шва.

Она ввела. Пульс Ядра на браслете выровнялся: семь-семь-семь. Птица задышала ровнее, перья на груди чуть приподнялись.

– Будет летать? – спросил мужчина из-за порога хирургии. Он стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и голос у него сел.

– Через три недели, – ответил я, снимая перчатки. – Повязку менять раз в два дня, я покажу как. Антибиотик в корм, утром и вечером, семь дней. И никаких полётов, пока я не разрешу.

Мужчина выдохнул. Быстро кивнул несколько раз подряд. Потом полез за бумажником.

Ксюша оформила карточку, выписала рецепт, приняла оплату. Мужчина унёс сокола.

Я вымыл руки, вытер лоб предплечьем и посмотрел на часы. Девять двадцать. Утро только начиналось.

Бутерброд с сыром нашёлся в холодильнике подсобки. Я откусил на ходу, прошёл через приёмную, где Саня уже сидел за стойкой и вяло листал телефон, а Ксюша заполняла карточку сокола. Артура в приёмной не было.

Я толкнул дверь стационара.

Тихо. Искорка побулькивала в водяном вольере. Пуховик дремал в углу, свернувшись в белый клубок. Суслик сидел неподвижно. Шипучка обвилась вокруг ножки пустой кушетки.

Артур сидел на полу, привалившись спиной к стене, рядом с термовольером. Колени подтянуты к груди, руки обхватили голени. Багряные толчки от яйца ложились ему на лицо тёплыми отблесками.

Я подошёл, сел на пол рядом, вытянул ноги и откусил бутерброд. Прожевал.

Артур смотрел на яйцо и не шевелился.

– Рассказывай, – сказал я.

– Что рассказывать?

– Как ты провёл три с половиной месяца. Где был? Как добыл яйцо? С самого начала.

Артур повернул голову. Глаза у него были тусклые, как у человека, который давно не высыпался и привык к этому.

– Какая разница, Покровский? Добыл и добыл. Оно здесь, а остальное неважно.

– Важно.

– Я просто устал, – он отвернулся к яйцу. – Оставь меня. Я переживаю за него. За то, что будет дальше.

Я дожевал бутерброд. Отряхнул крошки с халата. И сказал то, что думал всю ночь, пока ворочался в темноте.

– Ты ведёшь себя странно, Артур. Ты вообще не похож на того человека, которым должен стать. Ты сдался ещё до начала, – обозначил я.

Артур дёрнулся, будто я ткнул его в больное место. Повернулся ко мне, и в тусклых глазах мелькнуло что-то живое, обида или злость, я не успел разобрать, потому что оно сразу погасло.

Он откинул затылок к стене и уставился в потолок.

– Я не знаю, что со мной. Сначала, когда я попал сюда, я был как натянутая струна. Рыл землю носом. Устроился грузчиком на ферму, подбирался к инкубатору, спал в подсобке на бетоне. И мне было плевать, потому что в груди горело. Я знал, зачем живу.

Он замолчал. Багряный свет от яйца мерно пульсировал по его лицу.

– А потом я добрался до яйца, – продолжил он. – Взял его. Прижал к себе. И всё пропало. Как обрезало. Будто кто-то выкрутил кран и выкачал из меня всё. Радость, злость. Желание вставать по утрам. Я шёл с яйцом через полстраны и не чувствовал ничего. Ноги переставлял, ел, когда вспоминал, спал, когда падал. И думал только о том, чтобы не уронить контейнер.

Я молчал.

– Я вчера этот ваш чай пил, – Артур криво усмехнулся, – просто чтобы хоть что-нибудь почувствовать. Хоть какую-то эмоцию. Радость, злость, любую. Под этой дрянью мне впервые за два месяца стало хорошо, и это, Покровский, самое жалкое, что я могу о себе сказать.

Артур замолчал. Его руки лежали на коленях, и не шевелились.

Я сидел рядом и слушал, как капает вода в вольере Искорки. Мерные, ровные капли. В стационаре было тихо.

И внутри моей головы с оглушительным лязгом встал на место кусок, которого не хватало всю ночь.

«Всё выкачали. Пропало. После того, как нашёл яйцо».

Я посмотрел на Артура, а потом на термовольер. На багряную скорлупу, пульсировавшую ровной девяткой.

Эмбрион дракона. Живой зародыш с формирующимся Ядром. Которому нужна энергия для роста. Огромное количество энергии, драконьи Ядра пожирают ресурсов в десятки раз больше, чем любой другой вид.

Откуда эмбрион берёт эту энергию, если он лежит в термоконтейнере, оторванный от инкубатора, от подпитки, от всего?

Из единственного источника, который рядом. Из человека, который прижимал контейнер к груди и не выпускал из рук ни на минуту.

У меня похолодело между лопаток.

Это не депрессия.

Эмоциональная пустота, потеря мотивации, это классические симптомы хронического истощения.

Артур не сдался. Он истощён. Только что его убивает? Нужно было проверить срочно. И у меня была одна догадка.

Я быстро поднялся на ноги, отчего бок прострелило от рёбер до поясницы и в глазах потемнело. Но мне было плевать.

– Раздевайся, – сказал я.

Артур поднял голову. Моргнул. Посмотрел на меня, и на его лице проступило выражение, какое бывает у людей, когда они решают, что собеседник окончательно тронулся.

– Что?

– Раздевайся. Снимай всё до трусов. Живо, – велел я.

– Покровский, ты чего?..

Я наклонился к нему… Так, чтобы он видел мои глаза и понимал, что торг здесь закончился.

– Артур, – голос мой звучал тихо, и очень отчётливо. – Раздевайся, я сказал!

Глава 12

Артур отпрянул к стене и обхватил себя руками.

– Ты больной, Покровский⁈ Я не буду раздеваться! – громко заявил он.

– Снимай рубашку, – повторил я и шагнул к нему. – Или я тебя прямо сейчас в наркоз отправлю и сам раздену. У меня в хирургии есть всё, что нужно.

Артур прижался лопатками к холодной плитке и посмотрел на меня так, будто прикидывал расстояние до двери.

Я его понимал. Со стороны картина выглядела дико: районный ветеринар нависает над бывшим чемпионом Арены и требует снять одежду. Но мне было плевать на это, потому что в моей голове уже щёлкнул тот диагностический механизм, который я выучился ловить на подкорке, ещё до формулировки.

Эмоциональная пустота. Потеря мотивации. Хроническое истощение, которое не объяснялось ни стрессом, ни перемещением во времени, ни тремя месяцами скитаний с яйцом. Я это уже видел. Один раз, в моей прошлой жизни, на егере, который вернулся из Дикой Зоны и три недели не мог встать с кровати. Врачи списали на нервный срыв. А потом я обнаружил странную точку на его лодыжке.

– Артур, – голос мой стал тише, и именно поэтому весомее. – Мне нужно осмотреть твоё тело. Целиком. Если я прав, то твоя «потеря миссии» и «выкачанные эмоции» лечатся за неделю. Если я ошибаюсь, ты оденешься и посмеёшься надо мной. Снимай.

Артур втянул воздух сквозь зубы. Посмотрел мне в глаза и, видимо, прочитал в них упрямую уверенность.

– Ладно, – процедил он. – Но если кто-то войдёт…

– Дверь заперта.

Он расстегнул куртку, стянул через голову свитер и футболку одним движением. Кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха стационара, Артур передёрнул плечами и скрестил руки на голой груди.

Я включил верхний свет на полную и начал осмотр. Торс, руки, подмышки, шея, линия роста волос за ушами, участок за участком, как делал тысячи раз на зверях, только сейчас пациент стоял на двух ногах и смотрел на меня с нарастающим раздражением.

Чисто. Кожа бледная, без повреждений. На рёбрах следы старых ссадин, зажившие без обработки. Мышцы подсохли, объём ушёл, и по рельефу было видно, что ел он последние месяцы скудно. Я обошёл его, проверил спину, лопатки, поясницу. Тоже чисто.

Артур обернулся через плечо.

– Мне что, ещё и штаны снять? С трусами? Для полноты картины?

Я окинул его тяжёлым оценивающим взглядом.

– Штаны и трусы оставь. Носки снимай.

Артур уставился на меня. Моргнул. Открыл рот. Потом тихо, с интонацией человека, переставшего удивляться чему-либо, произнёс:

– Носки?

– Носки, – подтвердил я.

Он сел на край кушетки, стянул левый ботинок, правый, стащил носки и бросил их на пол. Босые ступни легли на холодный кафель, и Артур поджал пальцы.

– Пол ледяной, – пожаловался он.

Я уже не слушал. Опустился на корточки и взял его левую ступню обеими руками. Развернул к свету. Осмотрел подъём, пальцы, пятку.

Потом повернул ступню наружу и замер.

На внутренней стороне левой лодыжки, прямо над ахилловым сухожилием, белела крошечная точка. Размером с булавочный укол. Вокруг неё расползлось тусклое потемнение, почти незаметное на бледной коже, мутноватый ореол шириной в копейку.

– Вот оно, – выдохнул я.

Артур наклонился вперёд и уставился на собственную ногу.

– Что оно? Мозоль натёр? Это от ботинок, я три месяца в одних и тех же…

Я поднялся, достал телефон из кармана халата и вбил в поисковик два слова. Пролистал результаты, нашёл нужное фото и сунул экран Артуру под нос.

На фотографии, сделанной с хорошим увеличением, сидело мерзкое полупрозрачное создание. Скорпион размером с ноготь мизинца, с плоским телом и загнутым хвостом-жалом, тело стекловидное, почти невидимое на грунте. «Пустотный Скорпион. Ферал первого класса опасности. Ареал: Дикие Зоны, глубокие рейды, необследованные территории».

– Знакомься, – сказал я. – Пустотный Скорпион. Водится в Диких Зонах, на фермах рядом с необследованными территориями и в подвалах старых инкубаторов. Кусает жертву, впрыскивает микродозу нейротоксина, который не убивает. Токсин блокирует выработку дофамина и подавляет волевые центры. Жертва перестаёт хотеть жить. Становится вялой, теряет мотивацию. А скорпион сидит где-нибудь в щели и питается эфиром, который организм выделяет от тоски. Чем хуже жертве, тем сытнее паразиту.

Артур смотрел на фотографию. Потом на свою лодыжку.

– Твоё «опустошение», – продолжил я, – твоя «потеря миссии», «выкаченные эмоции», желание лечь и не вставать, это не стресс, Горай. Не перемещение во времени. Не экзистенциальный кризис. Это токсин в крови. Тебя укусила букашка на ферме, скорее всего в первые недели, когда ты спал на бетоне в подсобке. Ты ходишь с медленной химической депрессией уже три с половиной месяца, а эта тварь давно уползла и радуется.

Артур сидел на кушетке, босой, голый по пояс, и молчал. Я видел, как информация пробивается сквозь слои той самой апатии, которую он принял за часть себя. Он привык к пустоте. Он жил в ней так долго, что считал её нормой. И сейчас узнавал, что нормой она никогда не была.

– Так это лечится? – голос у него сел.

– Антидот называется «Серпентин-Д», – я взял со стола ручку и блокнот Ксюши, вырвал чистый лист и написал название, дозировку и схему. – В любой ветеринарной аптеке, без рецепта. Человеческие аптеки его не держат, потому что Пустотный Скорпион кусает в основном зверей, людей он цепляет случайно. Курс семь дней, по две таблетки утром и вечером, после еды. Через трое суток начнёшь чувствовать разницу. Через неделю токсин выйдет полностью.

Я протянул ему листок. Артур взял его и долго смотрел на мой почерк, не читая.

– Три с половиной месяца… – начал он тихо. – Я думал, что сломался. Что перемещение выжгло мне мозги. Что от прежнего меня ничего не осталось. Даже пару раз ходил к психотерапевтам, сидел на приёмах и объяснял им, что у меня пустота внутри. А это был укус скорпиона.

– Размером с ноготь, – добавил я.

Артур запрокинул голову и рассмеялся. Этот смех звучал как первый за долгое время. Не тот нервный хохот, который я слышал от него раньше, а настоящий, с облегчением, от которого опадают плечи и расслабляется челюсть.

– Покровский, – он посмотрел на меня мокрыми от смеха глазами. – Ты заставлял меня раздеться до трусов, заглянул мне под пятку и нашёл укус букашки. Ты вообще нормальный?

– Я фамтех, – ответил я. – Одевайся и бегом в аптеку. «Виталайф» на Комендантском работает.

Артур поднялся с кушетки. Ноги босые, торс голый, листок с рецептом в правой руке. Он постоял пару секунд, переваривая, а потом шагнул ко мне и положил ладонь мне на плечо.

– Покровский, – сказал он. – Ты гений. Серьёзно. Спасибо тебе.

Голос у него дрогнул, и рука на моём плече лежала тяжело.

Дверь стационара открылась.

Саня стоял на пороге с пустой миской Пухлежуя в одной руке и надкусанным бутербродом в другой. Его взгляд скользнул по картине: голый торс Артура, его ладонь на моём плече, разбросанные по полу носки, кушетка, на которой смялась простыня. Пауза, за которые Санино лицо прошло полный цикл от удивления через осознание к веселью.

Он прыснул в кулак. Бутерброд дёрнулся, и из него выпал кусок колбасы, но Саня этого не заметил.

М-да, видимо я всё же забыл закрыть дверь.

– Мих, – выговорил он, давясь. – Я не хочу прерывать миг глубокого мужского единения, но там уже трое клиентов в очереди. Бабулька с мурлоком угрожает написать в жалобную книгу.

Артур отдёрнул руку от моего плеча. Краска полезла ему по шее и ушам, он схватил с пола футболку и начал натягивать её, попав головой в рукав. Выругался сквозь ткань, вывернул, натянул правильно, подхватил свитер, куртку и носки в охапку и рванул к выходу из стационара, обходя Саню.

– Это был медицинский осмотр! – бросил он, проскальзывая мимо.

– Ага, – Саня кивнул с серьёзным лицом. – Я так и понял. Очень трогательный осмотр.

Я закатил глаза, сдвинул Саню с прохода плечом и вышел в приёмную.

У стойки администратора стояли трое. Бабушка с переноской, из которой доносилось недовольное урчание. Мужчина в рабочей спецовке с мурлоком на руках, у которого слезился левый глаз. И молодая мамаша с ребёнком лет пяти, который тащил на поводке крошечного искрящегося тритона. Питомец светился зелёным и оставлял на кафеле мокрые следы.

Ксюша стояла за стойкой и выписывала номерки. Увидев меня, она выпрямилась.

– Михаил Алексеевич, у мурлока конъюнктивит, я уже закапала первичные капли, чтобы не ждали. Бабушка с плановым, а тритон, похоже, линяет с осложнением. Ещё Артур только что пробежал через приёмную в одном носке и скрылся на улице.

– В одном? – переспросил я.

– Второй уронил у порога. Я подобрала, – Ксюша продемонстрировала чёрный носок, зажатый двумя пальцами на вытянутой руке. – Положить к нему в стационар?

– Положи.

Я надел халат, вымыл руки и начал приём. Мурлок с конъюнктивитом, стандартная история, воспаление третьего века от сквозняка. Капли, мазь, повязка на три дня.

Бабушка с плановым осмотром, перепроверка Ядра после курса капель, всё в норме, отпустил с рекомендацией прийти через месяц.

Тритон оказался интереснее: линька застопорилась на хвостовой секции, старая кожа не отслаивалась, и под ней скапливался эфирный конденсат. Пятилетний хозяин смотрел на меня круглыми глазами, пока я аккуратно снимал пинцетом ороговевшие чешуйки и промывал хвост раствором.

– Дядя, а ему больно? – спросил мальчик.

– Нет, – сказал я. – Ему сейчас щекотно. Видишь, хвост дёргается? Это он смеётся.

Мальчик засиял и повернулся к маме: «Мам, он смеётся!» Тритон действительно дёрнул хвостом и выпустил крошечный зелёный искровой залп, который угодил мне в перчатку. Перчатка задымилась. Ксюша молча протянула новую.

К одиннадцати поток схлынул. Я стянул перчатки, выбросил их в корзину и подошёл к стойке, где Ксюша заполняла карточки.

– Ксюш, – позвал я. – Сходи в «Здоровое Ядро» напротив. Осторожно попроси у Денисова пачку фирменного чая. Нераспечатанную, прямо в упаковке.

Ксюша подняла на меня глаза.

– Это связано с тем, что Саня и Артур отравились?

– Связано, – не было смысла отрицать очевидное.

Из стационара показался Саня. Он жевал яблоко и на ходу листал телефон.

– Мих, я могу сгонять, мне пять минут… – предложил он.

Ксюша развернулась к нему и отодвинула его плечом от стойки.

– Я сама пойду, – отрезала она. – Этому кадру доверия нет. Пока донесёт, сам этот чай заварит или обменяет на что-нибудь по дороге.

Саня открыл рот.

– Ксюх, ну ты чего…

– А того, – Ксюша поправила очки и посмотрела на него поверх стёкол, – что вчера ты нашёл в чужом ящике неизвестный состав и первым делом его выпил. Вместе с Артуром. Так что нет, Шестаков, ты никуда за чаем не пойдёшь.

Саня повернулся ко мне с лицом обиженного ребёнка.

– Мих, скажи ей…

– Ксюша права, – сказал я. – Раз не идёшь шпионить, дуй вольеры убирать. За Пуховиком и Пухлежуем.

Саня побледнел.

– Не-е-ет, – протянул он. – Мих, только не какашки. Пожалуйста. Я лучше полы помою. Два раза. Три раза! С хлоркой!

– Совок в подсобке, – сказал я. – Мешки под раковиной. Перчатки бери длинные, Пуховик утром ел много.

Саня постоял, глядя на меня с выражением приговорённого, взял совок из подсобки и побрёл в стационар. Из-за двери через минуту донёсся его сдавленный стон, а следом довольный голос Феликса с жёрдочки:

– Физический труд облагораживает пролетария!

Ксюша сняла халат, накинула куртку и вышла из Пет-пункта. Я вернулся к эфирографу, пролистал утренние снимки и занялся текущими записями.

Артур вернулся через сорок минут. Дверь распахнулась, и он вошёл быстрым шагом, сжимая в руке белый аптечный пакет. Куртка застёгнута криво, шарф размотался и волочился по полу, но на лице горело выражение, которого я у него ещё не видел. Нетерпение.

– Купил, – он бросил пакет на стойку. – «Серпентин-Д», упаковка двадцать штук. Фармацевт посмотрела на меня как на психа, когда я сказал, что это для себя, а не для пета.

Я вскрыл упаковку, выдавил из блистера две таблетки и налил ему стакан воды.

– Ударная доза. Две сразу, на полный желудок. Ты ел сегодня?

– Бутерброд утром.

– Мало. Ксюш… – я осёкся. Ксюши не было, она уже ушла за чаем. – Саня!

Из стационара показалась голова Сани в резиновых перчатках. Вид у него был как у человека, пережившего химическую атаку.

– Мих, я занят! У Пухлежуя там такое, что я теперь неделю есть не смогу!

– В холодильнике лежат контейнеры с едой. Разогрей один и принеси сюда. Живо.

Саня исчез. Через три минуты Артур сидел за стойкой администратора и ел разогретую гречку с котлетой. Я подождал, пока он доест, и положил перед ним таблетки.

– Пей, – велел я.

Артур взял обе, закинул в рот и запил водой. Поставил стакан и посмотрел на меня.

– И что теперь? – спросил он.

– Теперь ждём. Ударная доза начинает работать через десять-пятнадцать минут. Антидот связывает токсин в крови и блокирует его действие на рецепторы. Полный вывод займёт неделю, но первый эффект почувствуешь скоро.

Артур кивнул и откинулся на спинку стула. Я сел за стол напротив и открыл журнал записей. Минуты шли, я заполнял карточки и краем глаза наблюдал за Гораем.

На седьмой минуте он моргнул. Часто, несколько раз подряд, будто ему попала соринка. Потёр глаза тыльной стороной ладони.

На десятой выпрямился. Плечи поехали назад, позвоночник вытянулся, и Артур, который последние дни сидел сутуло, привалившись к ближайшей стене, вдруг занял стул целиком. Руки легли на колени, пальцы расправились.