Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Просто вколол яд живому существу за конверт наличных, – закончил я за него.

Гриша втянул голову в плечи.

Я помолчал. Феликс на моей руке тяжело переступил с лапы на лапу, и когти мягко кольнули кожу через рукав халата.

– Слушай внимательно, – я наклонился вперёд, и лампа высветила моё лицо снизу, что добавило картинке нужной жути. – Ты продолжаешь работать в «Здоровом Ядре». Ведёшь себя как раньше. Улыбаешься, заполняешь карточки. Если кто-то из «Клыков» выйдет с тобой на связь, ты на все соглашаешься и идёшь ко мне. Сразу, вот прям в тот же день. Расскажешь, что просили, когда, с какими деталями. Ты понял?

Гриша быстро кивнул.

– А если я… – начал он.

– Шаг влево, – я посмотрел на Феликса, и сова, словно по команде, приоткрыл клюв и издал тихое шипение, от которого Гриша отшатнулся, – и я отдаю тебя птице.

Феликс щёлкнул клювом.

– Реакционный элемент будет ликвидирован, – добавил он скрипучим шёпотом. – В соответствии с решением трибунала.

Гриша вскочил со стула так резко, что Пухлежуй соскользнул с его ноги и обиженно хрюкнул. Пуховик шарахнулся в сторону, обдав Гришу облаком морозного пара. Шипучка на стеллаже качнулся и уронил сразу три капли, две из которых легли на спинку стула, а третья на пол.

Парень рванул к двери. Саня отступил, повернул замок и посторонился. Колокольчик брякнул, дверь хлопнула, и по тротуару простучали быстрые шаги.

Саня выглянул в окно, отогнув жалюзи.

– Бежит, – констатировал он с удовлетворением. – Через двор, мимо помойки, к остановке. Мих, он и правда быстрый. Золотой медалист, ёлки. По физре пятёрка небось была.

Я откинулся на стуле и выдохнул. Бок пульсировал, и я прижал к нему ладонь. Феликс перелетел с моей руки на стеллаж, устроился рядом с Шипучкой и принялся чистить перья с видом революционера, завершившего допрос.

Ксюша подошла к стулу, на котором сидел Гриша, и потрогала пальцем зелёное пятно на спинке.

– Двенадцать минут я, конечно, преувеличила, – сообщила она. – Часа четыре, если концентрированная. Но он этого не знает.

Саня опустился на подоконник и почесал Пухлежуя за ухом. Тот ткнулся мордой ему в ладонь и облизал пальцы.

– А мы крутая банда, док, – Саня улыбнулся. – Реально. Как в кино.

– Как мафия, – поддержала Ксюша, снимая Шипучку со стеллажа. Мимик обвился вокруг её запястья и прижался к рукаву. – Пушистая мафия.

Я слушал их и молчал. По-хорошему, надо было улыбнуться, похвалить, сказать что-нибудь ободряющее. Ребята отработали на отлично. Каждый из них, включая зверей, сыграл свою роль. Допрос прошёл чище, чем я рассчитывал.

Но мне было не до улыбок.

«Северные Клыки». Гильдия, переписавшая историю. Вот они, рядом, на расстоянии одного телефонного звонка от моей клиники, и я до сегодняшнего вечера даже об этом не подозревал.

Я думал, что главная проблема – это мажоры из «Здорового Ядра» с их «Молчуном-4». Оказалось, мажоры были ширмой, за которой стояла гильдия, и у неё хватало ресурсов, чтобы нанимать отравителей и планировать операции по вытеснению конкурентов с территории.

Я встал.

– Я проверю Артура и яйцо, – сказал я. – Ксюш, включи основной свет. Хватит нуара на сегодня.

– Есть, Михаил Алексеевич, – Ксюша щёлкнула выключателем, и приёмная залилась привычным светом, от которого полумрак, звери-торпеды и марксистский трибунал показались дурным сном.

Я пошёл к стационару. Толкнул дверь. Нужно было поговорить с Артуром. Он как никто другой знал подноготную «Северных Клыков».

Глава 16

Артур сидел на раскладушке, скрестив ноги по-турецки, и писал. Учебник по биомеханике лежал раскрытый рядом, но Артур давно забил на него и использовал как подставку для блокнота. Страницы блокнота были исчёрканы стрелками, кружками и короткими фразами, которые я прочитал с порога, когда вошёл в стационар со свежим компрессом для яйца.

«С. Клыки → рейд → ЗЯ → кто след?»

«Гриша = расходник, не игрок»

«Денисов знает? – нет»

«Ф + Я = фасад, реальный хозяин —?»

Я поставил ступку на край стола и подошёл ближе. Артур поднял голову. Глаза ясные, лицо собранное. Ни следа от размазни, которая хваталась за мой ворот в хирургии неделю назад. Щетина аккуратно подстрижена, видимо, одолжил у Сани бритву, и даже осанка изменилась. Спина прямая, плечи развёрнуты. Передо мной сидел тот самый Артур Горай, которого я помнил по трибунам, только моложе и злее.

– Приветствую, – сказал я. – Мне нужна информация про Северных клыков.

– Доброго времени суток, – сказал он и кивнул на блокнот. – Я слышал ваш разговор с этим Гришей. Сядь, Миша. Я уже кое-что накидал.

Я придвинул стул и сел. Бок ныл привычно, я уже перестал обращать на это внимание.

– «Северные Клыки» работают по схеме, – Артур повернул блокнот ко мне. – Гриша рассказал про питонца, и я начал раскладывать. Они подсылают человека в чужую клинику. Человек вкалывает яд конкретному питомцу конкретного клиента. Клиент с деньгами и связями устраивает скандал. Проверки, суды, отзыв лицензии. Клиника закрывается. «Клыки» занимают территорию через подставную франшизу или покупают разорённую точку за копейки.

Он ткнул пальцем в кружок с надписью «ЗЯ».

– «Здоровое Ядро» – их текущая цель. Флаберович и Якубс даже не подозревают, что их взяли в оборот. Им продали готовую франшизу с красивым пакетом, раскрутили район и ждут, пока жена депутата Фролова поднимет шум. Дальше по цепочке: проверки, крах, и «Клыки» перехватывают клиентскую базу.

– А мы? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Ты следующий, – Артур посмотрел на меня в упор. – Ты лечишь тех, кого они травят. Ты вытащил питонца, разоблачил Гришу, и теперь у тебя есть информация, которая ставит под угрозу всю операцию. Мордвинов уже тебя заметил, а у «Клыков» и «Алмазного Клыка» пересекаются интересы на этой территории. Покровский, ты стоишь на минном поле.

Я откинулся на стуле. За стеной тихо булькала Искорка. Пуховик дремал в вольере, и по эмпатии от него тянулось тёплое сонное «хозяин рядом… всё хорошо…».

– Что ты предлагаешь? – спросил я.

Артур закрыл блокнот и положил его на учебник.

– Яйцо стабилизировалось. Компресс работает, ты сам говорил, что ещё день-два и можно переходить на поддерживающий режим. Мне пора уходить.

– Куда?

– Сниму квартиру. Найду что-нибудь тихое, на окраине, со стабильным эфирным фоном. Соберу инкубатор из того, что ты мне покажешь, и буду менять компрессы сам. Рецепт я уже записал, Ксюша мне заботливо продиктовала.

Он помолчал и добавил:

– А потом пойду на арены.

Я посмотрел на него.

– На подпольные?

– На подпольные, – подтвердил Артур. – Тактиком. Мне нужны деньги и контакты. В низах крутятся бывшие гильдейские, отставные бойцы, мелкие букмекеры, барыги стимуляторами. Эти люди знают, кто с кем работает, кто кому платит и откуда растут ноги у каждой операции на районе. За два-три месяца я соберу сеть. И когда «Клыки» полезут к тебе, мы будем знать об этом заранее.

Я смотрел на Артура и видел то, чего ещё неделю назад в нём не было. Мальчишка, который хватал меня за ворот и тряс, превратился обратно в человека, привыкшего планировать на три хода вперёд. Чемпион, привыкший побеждать головой, проснулся и работал.

– Хорошо, – сказал я. – Когда уходишь?

– Завтра. Послезавтра. Как скажешь, что яйцо готово к переезду.

– Послезавтра, – решил я. – Утром сделаю последний полный снимок на эфирографе и покажу тебе, как калибровать инкубатор по показателям. И ещё одно.

– Что?

– Компресс хранится в холодильнике, в стеклянной банке с притёртой крышкой. Менять строго каждые восемь часов. Пасту растирать до однородности, наносить тонким слоем, толстый перегревает скорлупу. Если ритм собьётся, звони мне.

– Покровский, – Артур усмехнулся. – Я три месяца менял ему подстилку из ваты и газет в контейнере, каждые шесть часов, в поездах и на вокзалах. Справлюсь.

– Справишься, – согласился я. – Но напомнить полезно.

Артур поднялся, потянулся и подошёл к вольеру с яйцом. Положил ладонь на прозрачную стенку. Багряный свет пульсировал мерно, ровными толчками, и отблески ложились ему на пальцы.

– Скоро, малыш, – сказал он тихо. – Скоро у нас будет свой угол.

Я вышел из стационара и закрыл за собой дверь.

Рабочий день прошёл ровно. Шестеро пациентов, три рутинных осмотра, два рецепта и одна короткая манипуляция. Мурлоку с воспалённым третьим узлом поставил капельницу и отпустил через полчаса. Ксюша вела журнал, Саня таскал переноски и болтал с клиентами. Денисов перенаправил одного со сложной кристаллизацией, я закрыл его за двадцать минут на эфирографе.

К шести я закрыл кассу, снял халат, оставил Артура в стационаре и вышел на крыльцо.

Питер сыпал мелким дождём. Фонари расплывались в пятна на мокром асфальте. Через дорогу вывеска «Здорового Ядра» мерцала, и зелёный свет ложился на лужи.

Я стоял на крыльце, и мысль, которая бродила весь день, наконец оформилась. Кирилл уехал к родителям. Олеся одна в квартире. Вчера вечером она ждала меня на кухне, оставив ужин и записку.

Я прекрасно понимал, что планирую. Внутренний циник, переживший десятки корпоративных банкетов и три неудачных попытки личной жизни в прошлом, терпеливо объяснял, что покупать цветы ради девушки официантки, это поведение дурака. Тело дурака с ним не соглашалось.

По дороге домой я зашёл в цветочный магазин на углу.

– Мне орхидею, – сказал я продавщице. – В горшке. Белую.

Продавщица, посмотрела на меня оценивающе и выставила на прилавок горшок с фаленопсисом. Четыре белых цветка на тонком стебле, корни торчали из дырок в горшке, и на одном лепестке сидела капля воды.

– Девятьсот рублей, – сказала она. – Поливать раз в неделю, и не ставить на солнце. Девушке?

– Фитодизайн, – усмехнувшись, ответил я. – Для дома.

Продавщица хмыкнула и покачала головой, за прилавком видели и не такое. Я расплатился, забрал горшок и вышел.

Потом зашёл в суши-бар через два дома. Заказал сет «Премиум» на двоих. Забрал пакет и пошёл домой. Дождь усилился, капли стучали по целлофану, которым обернули горшок, и я ускорил шаг, прикрывая орхидею локтем. Один лепесток промок и повис.

Поднялся на этаж, достал ключ, вставил в замок. В голове крутился план: орхидею поставить на кухонный стол, тарелки достать, чай заварить. Олеся придёт с вечерней смены через полчаса, и это будет тот нормальный ужин, который я ей обещал. Тихий, спокойный, с едой и цветами.

Я открыл дверь и шагнул в прихожую.

В углу, рядом с Олесиными кроссовками, стояли мужские ботинки сорок третьего размера. Потёртые, со шнурками, заправленными внутрь, и с характерной царапиной на правом мыске, которую Кирилл посадил ещё в первую неделю моего подселения.

Я застыл с орхидеей в одной руке и пакетом суши в другой.

С кухни доносились голоса. Два голоса. Олесин быстрый, оживлённый. И Кирилла, низкий, сытый, расслабленный после трёх дней домашнего борща и пирогов с капустой.

Я посмотрел на орхидею. Орхидея смотрела на меня мокрым лепестком. Пакет с суши на двоих тихо шуршал, и из него пахло рисом и соевым соусом.

Вариантов было два. Развернуться, спрятать орхидею в подъезде и вернуться через час. Или зайти на кухню и импровизировать.

Я зашёл на кухню.

Олеся сидела за столом, подперев щёку ладонью, и слушала Кирилла, который занимал полстола своими локтями и рассказывал что-то про крышу и прогнивший шифер. Перед ним стояла тарелка с остатками каши. Увидев меня, Олеся вскинула голову, и глаза у неё метнулись от моего лица к орхидее, от орхидеи к пакету с суши, и обратно к лицу.

Я увидел, как она всё мгновенно поняла. Глаза у неё расширились, на скулах проступил румянец, и она прикусила нижнюю губу.

Кирилл обернулся.

– О, Мишаня! Привет! – он расплылся в улыбке и хлопнул ладонью по столу. – А я вернулся из Твери! Крышу починили, батя доволен, мама передаёт привет и банку варенья, там в коридоре стоит. А это чего у тебя?

Он кивнул на орхидею.

Я поставил горшок на стол. Мокрый целлофан хрустнул.

– Фитодизайн, – сказал я с убеждённостью, которой внутри не ощущал ни на грамм. – Орхидея очищает воздух. Ксюша посоветовала.

– Красиво, – Кирилл потрогал лепесток пальцем. – А зачем?

– Для кухни, – я поставил пакет с суши на свободный край стола. – Полить раз в неделю, и не ставить на солнце.

Я повторил слова продавщицы. Олеся подхватила горшок с такой скоростью, будто ей передали гранату.

– Гениальная идея, Миш! – произнесла она чуть громче, чем требовалось. – Я давно хотела цветок на кухню! Поставлю на подоконник, там как раз место есть!

Она пристроила орхидею на столе, и отступила. Руки у неё подрагивали.

– Ну а это, – я кивнул на пакет. – Суши. В честь приезда Кирилла.

Кирилл посмотрел на пакет. Потом на свой живот. И страдальчески скривился.

– Мишань, – протянул он. – Какие суши? Я три дня у мамы свинину с майонезом ел. Каждый день. На завтрак, на обед и на ужин. У меня желудок как барабан. Мне бы бульончику, куриного, жидкого…

Под столом раздался глухой стук.

Кирилл дёрнулся и ойкнул. Его правая рука метнулась под стол и схватила коленку. Глаза у него округлились, он перевёл взгляд на Олесю, которая сидела напротив с совершенно невинным лицом и глядела чуть мимо него.

Пауза длилась секунды две.

Кирилл медленно убрал руку из-под стола, выпрямился и расправил плечи.

– В смысле… – голос у него изменился мгновенно, и на лице проступило бодрое, несколько перекошенное воодушевление. – Я обожаю суши! Отличная идея, Миша! Давно мечтал!

Олеся кивнула и принялась раскладывать роллы по тарелкам.

Мы сели втроём за стол. Я раздал палочки. Кирилл взял ролл, повертел его в палочках, и откусил. Прожевал. Проглотил. Лицо у него приняло зеленоватый оттенок, но он справился.

– М-м-м, – выдавил он. – Вкуснотища.

Олеся ела молча, опустив глаза в тарелку, и я видел, как у неё подрагивают плечи от сдерживаемого смеха. Один раз она подняла на меня взгляд, и в нём стояло столько всего, досада, нежность, что мне пришлось отвести глаза, потому что Кирилл сидел в полуметре и жевал с героизмом, достойным медали.

За столом стояла такая оглушительная тишина. Слышно было, как шуршит рис между палочками и как Кирилл тяжело сглатывает каждый кусок. Орхидея на подоконнике белела в свете кухонной лампы.

Через пятнадцать минут Кирилл доел четвёртый ролл, отодвинул тарелку и встал.

– Спасибо, Мишань, – сказал он. – Шикарный ужин. Я, пожалуй, лягу. Дорога длинная была.

– Спокойной ночи, – ответил я.

– Спокойной, Кирюш, – Олеся помахала ему и подперла щёку ладонью.

Кирилл ушёл по коридору, дверь его комнаты закрылась.

Мы остались за столом вдвоём. На тарелке Олеси лежал надкусанный ролл. На моей, два целых. Орхидея на подоконнике мокро блестела.

Олеся подняла на меня глаза.

– Фитодизайн, – повторила она.

И засмеялась. Тихо, зажимая рот ладонью.

Я смотрел на неё и тоже не мог удержаться. Смех пробрался сквозь рёбра, ушиб дёрнул, и мне пришлось прижать ладонь к боку.

– Олесь, – выговорил я, когда отпустило. – Прости. Я не знал, что он вернулся.

– Я тоже, – она вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Он позвонил за час до твоего прихода. Я хотела написать тебе, но подумала, что ты всё равно придёшь, и будет проще объяснить на месте. А потом ты вошёл с этим цветком, и я поняла, что объяснять уже поздно.

Она взяла палочками ролл и откусила.

– Суши вкусные, – сказала она. – И орхидея красивая.

– Она очищает воздух, – на автомате повторил я.

Олеся фыркнула.

Она встала, забрала тарелки и понесла к раковине. На пороге кухни обернулась.

– Бок мажь.

– Мажу.

– И орхидею поливай.

Олеся ушла. Дверь комнаты закрылась.

Я убрал остатки суши в холодильник, вымыл тарелки, погасил свет и пошёл к себе.

На полпути по коридору остановился. Достал телефон и написал Олесе: «Спасибо за вечер».

Ответ пришёл сразу: «За какой именно? За тот, который ты планировал, или за тот, который получился?»

Я усмехнулся, убрал телефон и лёг спать.

* * *

Утром я пришёл в клинику раньше обычного, пока Олеся ещё спала. Вышел из квартиры тихо, стараясь не скрипнуть дверью. По дороге купил у Василисы двойной американо, который выпил в два глотка на крыльце, стоя под козырьком.

Мне было стыдно. Я вспомнил как вчера нёс орхидею через весь район под дождём, зашёл на кухню с видом Казановы и тут же наткнулся на Кирилла с его кашей. «Фитодизайн». Я потёр переносицу и вздохнул. Ксюша, если узнает, будет хихикать до пенсии. Ох уж эти шуры-муры мне. Ну не умею я ухаживать. В прошлой жизни не умел и в этой способность не появилась. Надо как-то ее прокачивать.

Рабочий день отвлёк. К восьми подошла Ксюша, к половине десятого Саня, и клиника завертелась. Денисов перенаправил двоих, ещё трое пришли сами, и к обеду я провёл пять полных осмотров на эфирографе, выписал два рецепта и прочистил засорившийся эфирный канал у юного грифончика, который от страха чуть не вцепился мне в палец.

В час дня я снял халат, повесил его на крючок и посмотрел в окно. Через дорогу окна кафе светились жёлтым светом. За стеклом мелькал Олесин силуэт, она несла поднос с тарелками к дальнему столику. Обычно я ходил обедать туда. Борщ, котлета, хлеб и компот, а Олеся ставила тарелку перед мной и задерживала пальцы на краю, чтобы коснуться моих.

Сегодня идти туда я не мог. Я представлял, как сяду за столик, Олеся подойдёт, и между нами повиснет вчерашний вечер. Орхидея, суши, Кирилл с зелёным лицом. Она наверняка улыбнётся, я покраснею, и всё это в зале, где сидят десять чужих людей и повариха Марина, которая видит сквозь стены.

Чего-то неохота мне сегодня борща.

Я повернулся к двери и вышел, а потом зашел в соседнюю дверь.

Валентина Степановна расширилась. Вернее, расширила бизнес. Раньше пекарня была просто прилавком с булочками и окошком выдачи. Теперь у правой стены стояли три высоких круглых столика на одной ножке, обшитых лакированным деревом. Над ними висел рукописный плакат: «Свежая выпечка – Кофе – Чай – Приятного аппетита!». Буквы выведены фломастером, с завитушками, и восклицательный знак украшен нарисованным сердечком.

За прилавком орудовала сама Валентина Степановна, румяная, в белом переднике, с подносом, на котором дымились свежие расстегаи. Увидев меня, она расцвела.

– Михаил Алексеевич! Голубчик! Заходите, заходите! Сегодня расстегаи с капустой и с мясом, и пирожки с яйцом, только из печи! А ещё, – она понизила голос и подмигнула, – кулебяка с сёмгой, одна осталась, я вам придержала!

– Два пирожка с яйцом и кофе, пожалуйста, – сказал я.

– Кофе у нас «три в одном», – Валентина Степановна виновато развела руками. – Аппарат дорогой, пока не окупилась. Но Семён Панкратович обещал помочь с подключением, у него знакомый электрик.

Семён Панкратович. Панкратыч. Я повернул голову и увидел его.

Мой арендодатель стоял за дальним столиком, тем, что ближе к стене. Огромная фигура в тесной куртке, стриженый затылок. Перед ним на столике стояла чашка чая с кусочком лимона на краю. Рядом лежала половина расстегая, аккуратно надкусанная с одного бока.

Панкратыч жевал и смотрел на Валентину Степановну. Увидев меня, он мгновенно сменил лицо на суровое и кивнул по-военному.

– Покровский.

– Семён Панкратович.

Я забрал у Валентины Степановны бумажный стаканчик с «три в одном» – горячий, с запахом порошкового молока и тарелку с двумя пирожками. Подошёл к Панкратычу и встал напротив.

Столик был рассчитан на людей нормального размера. Панкратыч за ним выглядел как медведь за детским пюпитром. Его локти свешивались за края, чашка казалась кукольной в его пальцах, и каждый раз, когда он переносил вес, ножка столика скрипела.

– Столики новые, – сказал я, кивнув на лакированную столешницу.

– Мои, – буркнул Панкратыч. – Сам делал. Из дубовых досок, от старого забора. Валентина Степановна попросила, я и… – он кашлянул. – Сколотил.

– Хорошая работа, – я откусил пирожок. Горячее тесто обожгло нёбо, я подул и откусил ещё раз. Яйцо внутри было щедро посолено и перемешано с укропом. – Вкусно.

– Она мастерица, – Панкратыч кивнул в сторону прилавка, и голос у него стал на полтона мягче. Потом спохватился и нахмурился. – Ну, то есть, печёт нормально. Качественно. Без претензий.

Мы молча жевали. За окном по тротуару прошла женщина с коляской. Валентина Степановна гремела противнями за прилавком и что-то напевала. Я допил кофе, сладкая порошковая жижа, но горячая, и после шести часов в клинике сойдёт.

Панкратыч доел расстегай, промокнул губы салфеткой и посмотрел на меня. Потом через плечо на Валентину Степановну, которая загружала новую партию в печь и стояла к нам спиной.

Лицо у Панкратыча изменилось. Суровость осталась, но под ней проступило что-то другое.

Панкратыч взял салфетку и начал мять её в кулаке. Бумага хрустнула и исчезла в его ладони, как снежинка.

– Покровский, – сказал он. Голос упал на октаву, и я едва расслышал его за шумом вытяжки. – Ты вот что…

Он снова оглянулся. Валентина Степановна стояла спиной, руки в муке до локтей, и напевала что-то про «калинку-малинку».

Панкратыч навалился на столик. Дубовая столешница жалобно скрипнула под его весом, ножка поехала по кафелю на полсантиметра, и чашка с остатками чая дрогнула. Он сгрёб скомканную салфетку в кулак, сжал и тяжело, с хрипотцой, выдохнул через нос.

– Ох, не хотел я тебя в это втягивать, Покровский, – пробасил он, глядя в столешницу. Потом поднял на меня глаза, и в них я прочитал то, чего от этого человека не ожидал увидеть. – Но дело такое. В общем… только ты можешь мне помочь.