Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Я шагнул к стационару и потянул ручку двери. Из темноты ударило перегаром, остывшей пиццей и кислятиной похожей на прокисший кетчуп. Я отшатнулся, бок тут же отозвался тупой тяжестью под рубашкой, и пришлось хлопнуть по выключателю плечом. Свет залил стационар со всех плафонов разом.

Саня свесил с раскладушки правую руку до пола и присвистывал во сне так, что Искорка в водяном вольере подрагивала вместе с водой. На животе у него, свернувшись клубком, дремал Пухлежуй и облизывал Санину ладонь широким розовым языком. На полу, подложив под голову свёрнутую куртку, спал Артур Горай – на спине, с полуоткрытым ртом, одна нога закинута на перевёрнутое ведро. С губ его слетал почти беззвучный храп.

Между ними стоял термовольер с драконьим яйцом, и багряные толчки пробегали по скорлупе через равные промежутки. Вокруг громоздились четыре пустые коробки от пиццы, восемь бутылок из-под пива, смятая пачка чипсов и два стаканчика из-под лапши. Одна бутылка лежала на боку, на кафель из неё натекла лужица, а в пиве отражался свет яйца.

Шипучка свернулась у ног Сани, обвив хвостом его ботинок.

Пуховик спал в своём вольере, уткнувшись носом в плед, задние лапки в кинетических фиксаторах торчали вверх. Суслик забился в угол клетки и не двигался. Похоже, тоже переживал общее похмелье. А вот мантикоре, которую до сих пор не забрали, похоже было всё равно.

С жёрдочки над стеллажом раздался скрипучий и желчный голос:

– Пролетариат деградирует! Вместо подготовки к классовой борьбе устроили попойку! На баррикады таких гнать, а не в стационар пускать!

Феликс расхохлил перья дыбом и не моргая глядел на спящих жёлтыми рептильными зрачками.

– Доброе утро, Маркс, – сказал я вполголоса.

– Пиво – опиум для народа, – отчеканил Феликс и отвернулся к стене, оставив нам обозревать собственную спину.

Я постоял над этим натюрмортом. Алкоголь в стационаре, мусор рядом с оборудованием… по уму надо было рявкнуть на обоих так, чтобы Феликс лозунги от испуга перепутал.

Но я смотрел на Артура и видел другое. Три с половиной месяца этот парень тащил яйцо по стране, прятался от сканеров и боялся закрыть глаза, потому что рядом не было никого, кому он мог доверить своего дракона. Вчера он орал на меня в хирургии, вцепившись в ворот халата, и я хорошо помнил, какие у него тогда были глаза.

А потом Саня, который быстро заводит знакомства, притащил пиццу и пиво, и Артур впервые за это время заснул рядом с кем-то, не прижимая контейнер к груди.

Саня не знал, через что прошёл Артур. Он просто увидел напряжённого парня и сделал то, что умел лучше всего: расслабил обстановку. И ведь сработало.

Я подошёл к двери, снял с крючка швабру и ударил её древком по кафелю.

По стационару прокатился грохот. Искорка булькнула и выпустила облачко пара. Пухлежуй подскочил на Санином животе и завизжал, Суслик метнулся по клетке и врезался в стенку, а Феликс расправил крылья и заорал:

– Революция началась!

Саня подскочил на раскладушке, запутался в одеяле и сполз на пол, увлекая за собой Пухлежуя. Артур перекатился на бок и закрылся руками от удара, прищурился, увидел меня и швабру – и опустил руки, когда понял, что обошлось.

– Доброе утро, – сказал я.

– Мих… – Саня сел на полу, придерживая Пухлежуя, пытавшегося забраться ему на голову. – Который час?

– Без четверти семь. У вас десять минут, чтобы вымести отсюда крошки и вынести стеклотару, пока клиенты не пришли.

Саня посмотрел на батарею пустых бутылок, на коробки от пиццы и на Феликса, который с жёрдочки так и не сводил с него глаз.

– Всё было стерильно, Мих, – начал он. – Мы аккуратно…

– Восемь бутылок, Саня. Четыре коробки пиццы. Чипсы. Лапша. На полу лужа. И всё это рядом с вольером, где лежит зародыш ценой, которую сложно оценить. У вас десять минут, не больше.

Саня открыл рот, но потом кивнул и полез за мусорным мешком. Артур поднялся, отряхнул колени и принялся собирать бутылки. Без единого слова, аккуратно ставя стекло к стеклу.

Я вышел из стационара, закрыл за собой дверь и допил остывший кофе. За спиной звенела ссыпаемая в мешок стеклотара. Бок под рубашкой ныл ровно так, чтобы я не забывал.

Колокольчик над входной дверью звякнул, и Ксюша вошла, на ходу стягивая шапку.

– Доброе утро, Михаил Алексе… – она осеклась.

Из стационара, пятясь спиной к выходу, с мусорным мешком, вышел Саня. Из мешка торчали горлышки бутылок. За ним шёл Артур с мокрой тряпкой в руках. Оба помятые, с красными глазами, и от обоих несло перегаром.

Ксюша медленно осмотрела мешок, парочку и в самом конце меня.

– Это не то, что ты думаешь, Ксюш, – Саня поднял свободную руку.

– Я думаю, что вы пили в стационаре.

Саня вздохнул и потащил мешок к выходу.

– Ксюш, проследи за этими двоими, – я кивнул на помятую парочку. – Чтобы вылизали всё до блеска. Мне нужно начинать осмотр пациентов.

Ксюша выпрямилась за стойкой, поправила очки на переносице, Саню стало жалко заранее.

– С превеликим удовольствием, Михаил Алексеевич, – сказала она и повернулась к подопечным. – Так, начинаем с пола. Саня, швабра в углу. Артур… вас ведь Артур зовут? Вон то ведро наполните горячей водой, кран справа. И добавьте колпачок «Санитола» из синей бутылки под раковиной.

– Это обязательно? – Артур поднял бровь и посмотрел на Ксюшу.

– Обязательно, – Ксюша улыбнулась и подтолкнула его к подсобке.

Артур оглянулся на меня через плечо. Я пожал плечами, и он со вздохом потопал в подсобку за ведром.

Я оставил Ксюшу надзирать, прошёл в стационар и принялся за утренний обход.

Яйцо лежало в термовольере, компресс подсох, но аура шла ровная, и по эмпатии от зародыша тянулось ленивое сонное тепло.

Я сменил компресс, нанёс свежую пасту из ступки и проверил показатели браслетом. Пульс Ядра: восемь-девять-восемь-девять. Амплитуда сужалась, ритм выравнивался. До идеала далеко, но впервые за двое суток показатели ползли в нужную сторону.

Пуховик потянулся в вольере, зевнул, показав розовую пасть, и ткнулся носом мне в пальцы через решётку. По эмпатии пришло бодрое «утро! хозяин! еда?», и я почесал его за ухом. Кинетические фиксаторы на задних лапках сидели плотно, кожа под ними чистая, без раздражения – думаю, день-два, и можно снимать. Эфирный ожог на передней правой от вчерашней стычки уже подсыхал ровной коркой.

Суслик сидел в углу клетки, подобрав лапки, и смотрел на меня исподлобья. Гон, превращавший его два дня назад в маленькую бешеную торпеду, прошёл: зрачки сузились до нормальной ширины, шерсть пригладилась, и по эмпатии шло настороженное, но спокойное «чужой… наблюдаю… не трогай». Вчера на этом же месте ревел сплошной рёв «УБИТЬ ВСЕХ» – теперь хотя бы тон стал спокойнее.

Искорка тихо потрескивала в водяном вольере. Температура воды в норме, Ядро стабильное, терморегуляция работает штатно. Я поменял ей воду и добавил три капли минерального концентрата.

Мантикору я не трогал. Третьи сутки восстановительного сна после эфирного перегруза на выставке – разбуди её сейчас, и неделя коту под хвост. Огромный зверь лежал в дальнем вольере, бока медленно вздымались, и шерсть мерцала в полумраке тусклыми переливами. Браслет показывал стабильную картину: Ядро на тридцати процентах резерва, каналы восстанавливаются. Ещё минимум неделя покоя.

Шипучка перебралась из стационара в приёмную и обвилась вокруг ножки Ксюшиного стула. Ксюша, не отрываясь от надзора за уборкой, рассеянно почесала мимика, и тот заурчал, вытянувшись по всей длине стула.

С жёрдочки раздалось:

– Алкоголь разлагает трудящийся класс! Требую запретить ввоз спиртного на территорию лечебного учреждения! Декретом! Немедленно!

– Феликс, ты получишь завтрак через десять минут, – сказал я.

– Подкуп! – Феликс щёлкнул клювом. – Хлеб и зрелища для отвлечения масс от классовой борьбы!

Но замолчал и стал ждать завтрак.

Я вышел в приёмную. Саня домывал пол у стойки администратора, Артур протирал стеллаж с расходниками. Ксюша стояла посреди помещения со скрещенными руками на груди и следила за процессом с видом инспектора.

– В углу у двери, – Ксюша показала пальцем. – Там крошка.

Саня скривился, перевёл взгляд с угла на Ксюшу и поплёлся туда со шваброй.

Стационар трещал по швам. Я понимал это давно, но сегодня, глядя на два ряда вольеров, раскладушки между ними и термовольер с яйцом посередине, ткнулся в простую арифметику: места не хватает физически. Каждый новый пациент означал, что кого-то придётся двигать, а двигать уже некуда.

Мне нужно было второе помещение. Рядом, по соседству, чтобы пробить стену и расширить стационар вдвое. А единственный человек, способный это решить, был мой арендодатель, он же владел соседним помещением.

Но после покупки эфирографа от бюджета остались крошки. Придётся копить. Месяц, может два, при нынешнем потоке клиентов и если ничего экстренного не случится. В моей клинике эта оговорка тянула на самостоятельный диагноз.

Эфирограф стоял у дальней стены хирургии, там, где вчера Алишер тянул силовую линию. На передней панели горел красный индикатор ожидания.

Я подошёл, положил ладонь на корпус. Холодный металл, и под ладонью едва ощутимая дрожь. Миллион триста тысяч рублей, героический занос под ливнем с Панкратычем и тремя случайными парнями, выбитые пробки, прокладка кабеля и отдельный автомат с надписью «НЕ ТРОГАТЬ!!!» маркером на малярном скотче.

Я нажал красную кнопку. Аппарат загудел низко, ровно, и под подошвами едва уловимо повело кафель. Экран мигнул, вспыхнул синим и начал грузить интерфейс. По матовой поверхности побежали строки инициализации, а каждый калибровочный тест отмечался зелёной галочкой.

На экране проявилось рабочее пространство: трёхмерная координатная сетка, цветовая шкала эфирных потоков от фиолетового до красного. В правом углу засветился логотип «Резонанс-Б» и версия прошивки. Аппарат работал.

Я отступил от корпуса и поймал себя на том, что слишком долго не дышал. Выдох вышел длинным. Пальцы у меня едва заметно ходили, я сунул руки в карманы халата, чтобы не смотреть на это самому.

Раньше я пользовался моделями на три поколения новее, с голографической проекцией и автоматическим анализом. «Резонанс-Б» был для меня как печатная машинка после ноутбука. И при этом для текущей эпохи он стоил, как небольшая квартира, и давал диагностику, которую ни один браслет в городе обеспечить не мог.

Ровно в девять пришла первая пациентка. Женщина лет сорока в куртке, с переноской, из которой доносилось обиженное ворчание. Ксюша оформила карточку у стойки, я принял в хирургии.

В переноске сидел Неоновый Йорк, самка, с тусклой свалявшейся шерстью и мутными глазами. Хозяйка сказала, что собачка третий день отказывается от еды, и шерсть, которая обычно светится розовым, погасла.

Раньше я бы навёл браслет и получил базовые показатели. Пульс Ядра, уровень, общее состояние, а дальше работал руками. Пальпация, эмпатия. Минут пятнадцать на сбор картины и ещё пять на то, чтобы свести данные в голове. На обычных случаях метод работал. На редких браслет показывал «норму», а зверь под руками всё равно угасал.

Я положил йоркшира на платформу эфирографа. Собачка заворчала, но платформа уже была тёплая, и через пару секунд она улеглась, подобрав лапки. Я нажал «Сканирование», и экран ожил.

Над координатной сеткой выросла трёхмерная модель Ядра: прозрачная сфера с густой сетью эфирных каналов, подсвеченных цветовым кодом. Основные каналы горели здоровым зелёным, периферийные желтели, а в районе нижней доли, ближе к брюшной полости, два тонких канала мигали красным.

Микроразрыв эфирной мембраны. Третья и четвёртая ветви абдоминального узла. Утечка энергии идёт в мягкие ткани, отсюда воспаление, потеря аппетита, угасание биолюминесценции. На браслете это выглядело бы как «пульс Ядра: норма, состояние: удовлетворительное», и я бы потратил двадцать минут, прощупывая каждый канал вручную, пока не нашёл бы эти два.

На сканирование ушло три минуты, и за это время я успел разглядеть всё, что нужно.

– Микроразрыв третьей и четвёртой абдоминальных ветвей, – сказал я хозяйке, разворачивая экран так, чтобы ей было видно. – Вот здесь и здесь, красные точки. Утечка минимальная, каналы восстановятся сами при правильном режиме. Никакой операции. Неделя покоя, диета без эфирных добавок, и я выпишу капли для ускорения регенерации мембраны. По три капли утром и вечером, в корм.

Женщина смотрела на экран так, будто там показывали репортаж с другой планеты.

– Это что, рентген?

– Лучше, – сказал я и сам не удержался от улыбки. – Это эфирограф. Показывает полную картину Ядра и всех каналов в реальном времени.

Ксюша стояла в дверях и тоже смотрела на экран, поверх плеча хозяйки. Очки сползли на самый кончик носа, и она этого даже не замечала.

Хозяйка расплатилась и ушла с йоркширом и каплями. Я закрыл за ней дверь и повернулся к Ксюше.

– Три минуты, Ксюш, – сказал я. – Полная диагностика за три минуты. Раньше такой приём занимал двадцать.

– Это значит… – Ксюша начала считать в уме, загибая пальцы.

– Это значит, что мы теперь можем брать минимум в два раза больше пациентов. Я буду успевать всё.

Ксюша досчитала, заулыбалась так, будто ей подарили новый набор регистрационных журналов, и принялась загибать второй ряд пальцев – уже от радости.

Из приёмной раздался голос Сани:

– Мих, а ты включил эту шайтан-машину, да? Я слышу, она гудит, как трансформатор.

– Заходи, – я махнул рукой.

Саня заглянул в хирургию, увидел экран с развёрнутой 3D-моделью Ядра и присвистнул.

– Ого, – он подошёл ближе и наклонился к монитору. – Это мы этой штукой теперь собак смотреть будем? Прямо как в кино каком-нибудь, только красиво по-настоящему.

– Это не кино, это медицина, – поправил я, но не удержался от ухмылки. – И не только собак. Любого пета, от ящерицы до мантикоры.

– До мантикоры? – Саня даже жевать перестал. – Она же туда не влезет, Мих!

– Датчики выносные. Можно работать с крупными породами, не укладывая их на платформу.

Саня важно кивнул, будто всё это слышал ещё в техникуме. Понял он, конечно, едва ли четверть, но главное усвоил: штука работает, и это хорошо.

Из коридора возник помятый Артур. Он привалился плечом к косяку – на щеке красный след от свёрнутой куртки, волосы во все стороны, он мутно глянул на экран, потом на нас.

– Мы запустили эфирограф, – объяснила ему Ксюша. – Теперь диагностика будет гораздо быстрее.

Артур моргнул, попытался улыбнуться, но получилось криво, и пару раз хлопнул в ладоши. В тесной хирургии это вышло неловко; он сам это понял и тут же убрал руки в карманы.

– Поздравляю, – сказал он хрипло и ушёл обратно в стационар.

Саня проводил его глазами до двери стационара.

– Нормальный мужик. Мрачный, правда, но нормальный. Мы вчера разговорились – он, оказывается, в биомеханике шарит. Тоже из Питера, просто с другого конца. Ты его откуда знаешь, Мих? – спросил друг.

– Долгая история, – сказал я и пошёл встречать следующего пациента – тот уже маячил за стеклом приёмной.

До полудня я принял четырнадцать пациентов. При том, что двоих пришлось задержать на повторный осмотр, а у одного старого мурлока с хроническим артритом Ядра ушло десять минут на уговоры лечь на платформу, потому что он шипел на аппарат и пытался его укусить.

Четырнадцать за четыре часа. Месяц назад, с одним браслетом и голыми руками, я принимал шесть-восемь и к обеду уже еле стоял на ногах. Эфирограф делал то, что раньше требовало моей интуиции и пальпации. Быстро и с точностью, какую я при всём опыте не вытягивал вслепую.

Каждый снимок ложился в электронную карту пациента, и Ксюша, ответственная за записи, ходила вокруг стойки с видом ребёнка, которому впервые в жизни доверили взрослые игрушки. Теперь у неё под рукой были настоящие медицинские снимки вместо собственных карандашных набросков.

Без пяти двенадцать я закрыл карточку последнего пациента, погасил экран эфирографа, а желудок у меня протяжно заурчал. У Олеси как раз смена, а Марина варит борщ по четвергам, густой, с мозговой косточкой, от которого потом полчаса не хочется вставать из-за стола. Я снял халат, повесил на крючок и начал расстёгивать манжеты рубашки.

Колокольчик над входной дверью грохнул. Дверь хлопнула так, что в стеллаже зазвенели пузырьки, и на пороге встала… Эм-м… Олеся⁈

Она была в куртке и кроссовках, без фартука, и волосы, которые она обычно собирала в хвост на смене, сейчас рассыпались по плечам. Щёки разрумянились, дыхание сбито… Похоже она и в самом деле всю дорогу бежала.

Олеся прошагала через приёмную, обогнула стойку, за которой Ксюша подняла голову, и встала передо мной. Глаза у неё сразу скользнули к моему правому боку.

– Как бок? – спросила она. – Мазью мазал?

– Мазал, – ответил я. – Я в порядке, Олесь.

– Три раза в день, – напомнила она, сверяя мой ответ с тем, что запомнила в травмпункте.

– Три раза в день, – подтвердил я.

Олеся выдохнула, плечи у неё опустились, и она перестала сканировать меня взглядом.

– Вы вообще видели, что там происходит? – голос у неё взлетел так, что Ксюша за стойкой выронила ручку. – Они совсем охренели!

– Кто охренел? – спросил я. – О чём ты?

– Да выйдите вы на улицу! – Олеся махнула рукой в сторону двери. – Все! Прямо сейчас!

Мы с Ксюшей переглянулись – она вскинула брови. Из подсобки выглянул Саня с бутербродом в руке:

– Чего случилось?

– На улицу! – повторила Олеся и развернулась к выходу.

Мы потянулись за ней, я, Ксюша и Саня, дожёвывавший бутерброд на ходу. У двери стационара на шум вышел Артур и пристроился в хвосте, на отдалении.

Олеся толкнула входную дверь и вышла на крыльцо, и мы высыпали за ней.

На крыльце меня хлестнуло сырым воздухом. Через дорогу жёлтым светились окна кафе, у стены курил какой-то мужик в куртке, и пара автомобилей стояла у бордюра.

А рядом с кафе, через стену, кипела работа. Ещё неделю назад это помещение пустовало: заколоченная дверь, пыльные окна.

Двое рабочих в оранжевых жилетах крепили над входом вывеску. Неоновые буквы набирали яркость по мере подключения: «Элитная Пет-Клиника „Здоровое Ядро“». Каждая буква наливалась сочным изумрудным светом, и даже днём, под серым небом, на эту вывеску было больно смотреть.

За свежевымытыми панорамными окнами просматривалось помещение раза в два больше моего, с высоким потолком и свежим ремонтом. Белые стены, хромированные стойки, кожаные кресла для посетителей, плоский экран на стене с рекламной заставкой. У дальней стены я разглядел оборудование: новенький диагностический комплекс – точно не «Резонанс-Б», а поколением свежее, с удлинённой платформой под крупные породы.

Третий рабочий расклеивал на окне наклейки: «Скидка 30% на первый приём! Акция! Бесплатная диагностика для новых клиентов!»

Саня перестал жевать, и бутерброд так и завис у его рта.

Ксюша сняла очки, протёрла стёкла краем рукава, нацепила обратно и уставилась на вывеску заново – но изумрудные буквы никуда не делись.

Артур стоял чуть позади, привалившись к перилам крыльца, и смотрел на соседей через дорогу как на витрину магазина, в который не собирался заходить.

Олеся повернулась ко мне.

– Я с утра на них смотрю, – сказала она. – Грузовик с мебелью приехал, рабочие таскают коробки. Марина говорит, они арендовали это помещение ещё месяц назад, втихую, ремонт всё это время делали.

Я стоял на крыльце своего маленького Пет-пункта и смотрел через дорогу на сверкающую вывеску. Изумрудные буквы отражались в мокром асфальте, и лужи под окнами окрашивались зелёным. Бесплатная диагностика, скидка тридцать процентов, панорамные окна, кожаные кресла – и всё это в сотне метров от моей двери, ровно по линии, по которой ходят мои клиенты от ближайшей остановки.

– Мих, – Саня наконец проглотил бутерброд. – Это чего, конкуренты?

Глава 5

На следующий день конкуренты открылись.

С утра грохотала музыка, кто-то надувал гелиевые шарики у входа, и двое промоутеров в зелёных фирменных куртках настойчиво совали листовки прохожим. На листовках крупным шрифтом значилось: «Элитная Пет-Клиника „Здоровое Ядро“ Бесплатная Диагностика! Только сегодня!»

Я стоял у окна приемной и пил чай. Мимо промоутеров прошла бабулька с переноской, остановилась, взяла листовку, прочитала, покрутила головой и пошла дальше к нашему крыльцу. За ней топал мужик в спецовке с мурлоком на руках, который даже не глянул в сторону шариков.

Ксюша сидела за стойкой и грызла карандаш, чего за ней раньше не водилось. Журнал записей лежал открытым, но она смотрела в окно, где изумрудная вывеска горела поверх серого утра.

– Михаил Алексеевич, – сказала она, не отрывая взгляда от окна. – А вы видели, что у них платформа длиннее нашей? Прямо в окно видно. Туда мантикора целиком ляжет.

– Видел, – ответил я.

– И кресла кожаные.

– Тоже видел.

– И экран на стене, там крутится реклама с отзывами, я разглядела вчера вечером, когда домой шла. Они ещё не открылись, а у них уже отзывы. Сеть видимо какая-то.

– Ксюш, – я повернулся к ней. – Кресла лечат петов?

Ксюша моргнула.

– Нет.

– Экран с отзывами ставит диагноз? – продолжил я задавать вопросы.

– Нет.

– Тогда допей свой кофе и прими вон ту бабушку, которая топчется на крыльце. У неё в переноске кто-то скулит.

Ксюша выпрямилась, одёрнула халат и пошла к двери.

Из стационара выглянул Артур. Волосы мятые, глаза в красных прожилках он опять полночи сидел рядом с яйцом.

– Покровский, там через дорогу цирк, – сказал он, кивнув на окно. – Шарики и музыка. Это нормально?

– Конкуренты открылись. Не обращай внимания, – спокойно ответил я.

Артур хмыкнул и ушёл обратно в стационар. Яйцо занимало его больше любых вывесок.

Из подсобки появился Саня. Я посмотрел на него и чуть не поставил кружку мимо стойки.

На Сане был пиджак. Тёмно-синий, на два размера больше, с лоснящимися локтями и пуговицей, висевшей на одной нитке. Под пиджаком торчало знакомое серое худи, а из нагрудного кармана пиджака выглядывал сложенный рекламный буклет какого-то автосалона.

– Саня, – сказал я. – Ты чего?

– Маскировка, Мих, – Саня расправил лацканы. – Солидный клиент, пришёл на бесплатную диагностику. Разведка боем.

– Ты похож на свидетеля Иеговы, который украл пиджак у охранника ночного клуба.

– Это Кирилла, – Саня обиженно дёрнул плечом. – Олеся дала. Сказала, ему всё равно мал. Так какой план?

– Слушай внимательно. Берёшь Пухлежуя. Идёшь туда как обычный клиент, пришёл на бесплатную диагностику. Смотришь, какое оборудование, кто работает, как общаются, какие услуги на стенде. Запоминай цены, если увидишь прайс. Главное, не скандаль, ничего не трогай, и ради всего святого, не давай Пухлежую ничего жрать.

– Мих, обижаешь! – Саня приложил ладонь к груди. – Я же не первый день в разведке.

– Ты первый день в разведке, Саня.

Саня подхватил Пухлежуя из стационара, нацепил поводок и потащил к выходу. Пухлежуй, которому вообще было плевать на конкурентов, вывески и мировую экономику, радостно семенил рядом и пытался облизать Сане ботинок.

Ксюша проводила их от двери и повернулась ко мне.

– Михаил Алексеевич, он провалится, – вздохнула она.

– Конечно провалится, – согласился я. – Но он принесёт информацию. А Пухлежуй бесплатно пройдёт диагностику на чужом оборудовании, и я посмотрю, какие цифры они выдадут.

Ксюша задумалась, кивнула и ушла принимать бабушку с переноской.

Утро потекло в привычном режиме. Бабушка принесла старого мурлока с воспалением третьего эфирного узла, это стандартная возрастная история, капли и диета на две недели.

За ней пришёл парень с подростком-грифонёнком, у которого линяла хвостовая кисть, я прописал минеральную добавку и показал хозяину, как правильно расчёсывать перья в период линьки.

Третьей была женщина с аквариумной рыбкой-молнией, у которой тускнели электрические усики, это дефицит цинка в корме, элементарная вещь.

Эфирограф работал. Каждый снимок давал картину, которую я раньше собирал руками, и Ксюша заносила результаты в карточки.

К одиннадцати я закончил с очередным пациентом, вымыл руки и услышал за окном гудок. Чёрный фургон с тонированными стёклами остановился у крыльца. На борту не было ни логотипа, ни надписей. Глухой матовый кузов, дорогие диски и номера из тех, что не пробиваются через обычные базы.

Дверь приёмной открылась, вошёл мужчина лет тридцати пяти в тёмном костюме с тонкой папкой под мышкой. Он держался собранно, каждое движение отмерено, и по тому, как он мазнул взглядом по углам приёмной, я узнал выучку, которая не имела отношения к медицине или менеджменту.

– Михаил Алексеевич Покровский? – спросил он.

– Слушаю, – выпрямился я.

– Меня зовут Роман. Я от Виталия Андреевича Мордвинова. Прибыл забрать питомца.

Мантикора. Я вчера сделал контрольный снимок на эфирографе, Ядро стабилизировалось на тридцати восьми процентах резерва, каналы затянулись, эфирный фон ровный. Зверь был готов к транспортировке. Можно было выдавать, о чем я накануне и сообщил Мордвинову.

– Ксюша, подготовь Мантикору к выписке, – сказал я. – И принеси выписной лист из папки на стеллаже.

Ксюша кивнула и скользнула в стационар. Роман стоял посреди приёмной и молча ждал.

Через десять минут мы вывели Мантикору. Зверь занимал половину коридора. Массивный корпус, отливающая тусклым светом шерсть, могучие лапы, мягко ступавшие по кафелю. Мантикора шла спокойно, хвост покачивался в низкой амплитуде, зрачки сужены до нормальных щелей. Ксюша вела её за ремень, прикреплённый к ошейнику-стабилизатору, и зверь послушно переступал рядом, иногда поворачивая голову к Ксюше и тыкаясь мордой ей в бедро.

– Осторожно, она тяжёлая, – Ксюша передала ремень Роману. – И чешите ей за левым ухом, ей нравится. Только за левым, правое она не даёт. Еще укусить может.

Роман принял ремень без комментариев. Мантикора обнюхала его руку, фыркнула и повернула голову к выходу, как будто точно знала, куда её везут.

Я протянул Роману папку с выписными документами.

– Режим восстановления на три страницы, – сказал я. – Диета, график осмотров. Передайте Виталию Андреевичу лично, что никаких стимуляторов минимум два месяца. Ядро сейчас в фазе пассивной регенерации, любая химия сорвёт процесс, и в следующий раз перегрев закончится разрывом оболочки. Повторного спасения может не быть.

Роман взял папку и убрал её во внутренний карман пиджака.

– Понял. Передам.

Мантикору загрузили в фургон, за задними дверями оказался просторный отсек с мягкой подстилкой и климат-контролем. Зверь улёгся, подобрав лапы, и Ксюша напоследок почесала ему за левым ухом через проём двери. Мантикора прикрыла глаза и заурчала низким гулом, от которого дрогнули стёкла фургона.

Роман закрыл двери отсека. Развернулся ко мне. И достал из внутреннего кармана пиджака плоский прямоугольный футляр, обтянутый тёмным бархатом. Вещь была небольшая, с ладонь, но по тому, как он держал её двумя руками, чувствовался вес.

– Виталий Андреевич просил передать вам лично, – сказал он. – Знак признательности за конфиденциальность.

Я взял тяжелый футляр. Бархат под пальцами был плотный, с тиснёным вензелем «АК», в углу логотип Синдиката «Алмазный Клык».

– Передайте Виталию Андреевичу спасибо, – сказал я.

Роман кивнул, сел в кабину фургона, и машина плавно тронулась от крыльца. Я проводил взглядом тёмный кузов, пока он не свернул за угол.

Футляр лежал у меня в руке. Я не стал его открывать. Подарки от Синдикатов при курьерах не рассматривают. Потому что реакция на подарок, это информация, которая в руках Синдиката становится рычагом.

Так что я убрал футляр в карман халата и вернулся в приёмную.

Ксюша стояла у стойки и смотрела на меня.

– Что в коробочке? – с энтузиазмом спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Посмотрю попозже.

– Михаил Алексеевич! Там бархат и вензель! Это от Синдиката! Это может быть что угодно! Ключ от хранилища, или контракт, или…

– Или карта лояльности на скидку в корпоративной столовой, – сказал я. – Ксюш! Позже!

Ксюша надулась и демонстративно уткнулась в журнал записей.

А из стационара раздался голос Феликса:

– Буржуазия покупает лояльность подачками! Не продавайся, пролетарий!

– Феликс, тебя никто не спрашивал, – сказал я в сторону стационара.

– Истина не нуждается в приглашении! – парировал Феликс, и с жёрдочки донёсся скрип когтей по дереву.

До обеда я принял ещё шестерых. Ритм устоялся: снимок на эфирографе, диагноз, рецепт, Ксюша вносит данные в карточку.

Между пациентами я заглядывал в стационар. Яйцо лежало в термовольере, компресс подсыхал равномерно, пульс Ядра держался на ровной девятке. Артур сидел рядом на раскладушке и читал какой-то затрёпанный учебник по биомеханике.

Пуховик спал в своём вольере, уткнувшись носом в плед. Суслик сидел в углу клетки и наблюдал за мной. Я проверил его данные, гон прошёл окончательно, эфирный фон стабилен, агрессия на минимуме. Через пару дней можно выпускать на осмотр Олесе и решать, что с ним делать дальше.

Без четверти час входная дверь сильно грохнула о стену. Пухлежуй влетел первым, волоча за собой поводок. Его шерсть блестела так, будто её покрыли мебельным лаком.

За Пухлежуем ввалился Саня. Пиджак расстёгнут, волосы в разные стороны, щёки красные, и он уже на ходу, давясь и хватая воздух, начал смеяться. Он прислонился к стойке и махнул рукой Ксюше, которая вскочила с места.

– Ну⁈ – Ксюша подалась к нему. – Что там⁈

Саня сполз на стул, утёр глаза тыльной стороной ладони и вдохнул.

– Мих, – выговорил он. – Расслабься. Можно спать спокойно. Это не клиника. Это цирк для богатых дур.

Он фыркнул, откашлялся и заговорил, перебивая сам себя и размахивая руками.

– Значит, захожу. Полы белые, мраморные, ноги скользят. Играет музыка, лаунж какой-то, у меня чуть зубы не свело. Девица на ресепшене в розовом костюмчике, улыбается так, что скулы трещат, и сразу: «Добро пожаловать в „Здоровое Ядро“! Вы к нам по акции?» Я говорю: «Да, бесплатная диагностика». Она кивает и ведёт меня в зал.

Саня перевёл дух. И продолжил:

– Зал, Мих. Там четыре кресла, кожаные, с подстаканниками. Стоит аппарат, я глянул, «Резонанс-В», поколением свежее твоего, с удлинённой платформой. Рядом столик с журналами и миска с печеньками. Для хозяев, Мих! Петам печеньки не полагаются, у них своё меню.

– Какое меню? – спросила Ксюша.

– Смузи! – Саня хлопнул по колену. – Из брокколи! «Эфирный детокс», написано на карточке. Я не шучу, Ксюх. Зелёная дрянь в стакане с трубочкой. Пухлежуй выхлебал два, пока ждали. Потом ему ещё когти покрасили.

Говорил же Шестакову ничем не кормить Пухлю. Ладно хоть смузи, его можно. Лишь бы в него ничего не подсыпали.

Я опустил взгляд на Пухлежуя. Все четыре лапы поблёскивали перламутровым лаком.

– «Эфирный маникюр», – пояснил Саня. – Входит в пакет «Премиум-знакомство». Бесплатно.

– А диагностика? – спросил я.