Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Я перешёл дорогу и толкнул стеклянную дверь «Здорового Ядра».

Белый мрамор пола отражал неоновые лампы, хромированные стойки блестели, и на кожаных диванах у дальней стены сидели пять женщин пенсионного возраста. Зинаида Павловна занимала центр дивана, расправив плечи и выставив перед собой ридикюль с металлической застёжкой.

Справа от неё устроилась Тамара Ильинична, слева, Раиса Фёдоровна, и ещё двух я знал в лицо, но по именам не помнил. Перед каждой стоял столик с изогнутой ножкой, и на каждом столике – кружка с фирменным чаем «Здорового Ядра». Красноватая жидкость поблёскивала под лампами.

Ни одна из пяти женщин не сделала ни единого глотка. Кружки стояли нетронутые, и пар над ними уже осел.

Я на ходу мазнул взглядом по Зинаиде Павловне. Она чуть приподняла подбородок и коснулась пальцами застёжки ридикюля. Едва заметное движение, и больше мне ничего не требовалось.

За стойкой администратора стояла девушка в розовом костюмчике с бейджиком «Настя». Рядом вторая, в таком же, с бейджиком «Лиза». Обе улыбались заводной улыбкой, которая включалась при звуке дверного колокольчика и выключалась при закрытии кассы.

– Добро пожаловать в «Здоровое Ядро»! – пропела Настя. – Вы к нам по акции?

– Позовите руководство, – сказал я.

Улыбка Насти мигнула, как лампочка перед перегоранием.

– К сожалению, руководство сейчас на совещании и…

– Я видел их тонированный «Мерседес» на парковке, – перебил я. – Зовите, или я сам пойду по кабинетам.

Настя растерянно посмотрела на Лизу. Лиза посмотрела на Настю. Они обменялись быстрым взглядом. Настя скользнула за стеклянную перегородку и исчезла в коридоре.

Я стоял у стойки и ждал. Из динамиков под потолком лился расслабляющий лаунж. На плоском экране крутился ролик с отзывами, и улыбающаяся блондинка на экране сообщала, что после трёх сеансов «Гармонии Меридианов» её пудель стал «просто другой собакой».

Из стеклянной перегородки вышли оба.

Александр Флаберович шёл первым. Кислотно-зелёный пиджак, золотая серьга с изумрудом, зализанные назад волосы. За ним Ник Якубс, малиновый бомбер, белые кроссовки, серьга с рубином. Оба загорелые, раздражённые, и по тому, как Флаберович дёрнул манжет пиджака, я понял, что совещание прервали на середине.

– Опять ты, – Флаберович остановился в трёх шагах от меня и скрестил руки на груди. – Покровский, я думал, мы всё обсудили. Или ты передумал и принёс тридцать процентов?

Якубс хмыкнул и привалился к стойке, засунув руки в карманы бомбера.

Я набрал воздуха и заговорил громко, на весь зал, так, чтобы каждое слово долетело до кожаных диванов у дальней стены:

– Вы совсем охренели моих клиентов переманивать⁈ Вывеску повесили и решили, что стали хозяевами района⁈

Голос ударил по мрамору и отразился от панорамных окон, и Лиза за стойкой вздрогнула. Бабушки на диванах повернули головы в мою сторону. Зинаида Павловна сидела неподвижно и наблюдала.

Флаберович побледнел. И тут же подобрался, потому что публичный скандал в зале, полном клиентов, для него был опаснее любого разговора за закрытыми дверями.

– Покровский, ты реально пришёл сюда орать? – процедил он, понижая голос. – Мы сейчас охрану вызовем, и ты…

– Какую охрану? – я повысил громкость ещё на полтона. – У вас даже камер внутри нет, дизайнер запретил! Мне ваш Денисов рассказал!

Якубс оторвался от стойки.

– Слушай, мальчик, – он шагнул ко мне, и его малиновый бомбер натянулся на плечах. – Мы просто лучше работаем. Это свободный рынок. Наши клиенты выбирают люкс, а не твою линолеумную конуру. Если ты не можешь конкурировать, это твои проблемы, а не наши.

Мне этого и требовалось. Они сами повернулись лицом к залу, сами повысили голос, сами привлекли к себе внимание пяти пар глаз на кожаных диванах.

– Люкс⁈ – голос Зинаиды Павловны разрезал лаунж из динамиков, как ножовка по металлу.

Она поднялась с дивана. Медленно, с достоинством, которому научила её многолетняя работа, и которое не могли поколебать ни кожаные кресла, ни изумрудные вывески.

– Ваш люкс, это помои! – Зинаида Павловна подошла к ближайшему столику, взяла свою нетронутую кружку двумя пальцами, как берут дохлую мышь, и отодвинула её на край. – Чай – дрянь! Что за химическую бурду вы нам подсовываете⁈

Тамара Ильинична поднялась следом. За ней Раиса Фёдоровна. Две оставшиеся тоже встали и придвинулись ближе, и пять женщин выстроились полукругом, перекрывая Флаберовичу и Якубсу путь к стеклянной перегородке.

– У меня после вашего чая весь вечер голова кружилась! – Тамара Ильинична ткнула пальцем в сторону Якубса.

– А Барсичка три дня чесалась после вашего «массажа Ядра»! – добавила Зинаида Павловна.

– У моего мурлока шерсть клочьями пошла! – подхватила Раиса Фёдоровна. – После ваших процедур! А деньги вернуть отказались!

Флаберович и Якубс стояли, зажатые между стойкой администратора и наступающими пенсионерками. По плану мажоры к этому моменту должны были видеть перед собой мягких, расслабленных бабушек, поплывших от ингибитора в чае. Податливых, готовых кивать и записываться на повторные сеансы.

А видели они пять трезвых, разъярённых женщин, которые не сделали ни глотка.

– Женщины, ну подождите! – Флаберович поднял ладони. – Это какое-то недоразумение! Чай совершенно натуральный, это каркаде с клубничным…

– Натуральный⁈ – Зинаида Павловна развернулась к нему с интонацией прокурора. – Я химию от натурального чая отличу! У вашего каркаде привкус лекарственный и маслянистый след на языке!

Флаберович покосился на Якубса. Между ними прошёл один из тех коротких переглядов, когда оба понимают, что контроль над ситуацией ускользает, и никто не знает, как его вернуть.

– Настя! – Якубс щёлкнул пальцами и повернулся к девушке за стойкой. – Настюш, попробуй чай, скажи женщинам, что всё отлично. Ну вот прямо при них, чтобы видели.

Настя подняла взгляд на Якубса. Потом посмотрела на кружку, которую Зинаида Павловна придвинула к ней по столику. Настя работала здесь три недели, получала двадцать пять тысяч в месяц и наверняка мечтала о переводе в головной офис. Она потянулась к кружке.

– Нет, – сказал я.

Я шагнул вперёд и встал между Настей и кружкой. Девушка отдёрнула руку.

– Девочки тут ни при чём, – я повернулся к Флаберовичу и Якубсу. – Они за двадцать пять тысяч в месяц работают. Хозяева вы. Деньги стрижёте вы. Вот вы и пейте. Или боитесь собственного чая?

В зале стало тихо. Лаунж из динамиков продолжал мурлыкать расслабляющую мелодию, и на плоском экране блондинка снова рассказывала про пуделя, но её никто не слушал. Пять пар глаз смотрели на мажоров. Настя и Лиза за стойкой тоже смотрели. Я смотрел.

Якубс облизнул губы.

– Это бред, – сказал он и дёрнул плечом. – Обычный чай! Я его каждый день пью!

– Ну и выпей, – я кивнул на кружку.

– Я не собираюсь ничего доказывать каким-то…

– Пей! – Зинаида Павловна шагнула к нему, и Якубс отступил на полшага. – Пей при нас, раз он такой натуральный! Или я сейчас позвоню зятю в полицию, и он приедет с экспертизой!

Тамара Ильинична достала из кармана телефон и демонстративно начала набирать номер. Раиса Фёдоровна скрестила руки на груди. Оставшиеся две подвинулись ещё ближе, и полукольцо сомкнулось плотнее.

Флаберович и Якубс переглянулись.

Деваться было некуда.

Флаберович первым взял кружку со столика. Поднёс к губам и сделал небольшой и осторожный глоток. Якубс, помедлив, поднял вторую кружку и тоже отпил.

Я стоял, скрестив руки, и считал секунды.

Пустырник с магнезией. Десять флаконов, купленных Ксюшей. Зинаида Павловна, получившая от меня утром подробную инструкцию, аккуратно добавила в каждую кружку «фирменного чая», пока девочки-администраторы оформляли Тамаре Ильиничне карточку лояльности.

При контакте магнезии и пустырника с «Молчуном-4» происходила реакция нейтрализации. Ингибитор распадался на безвредные компоненты, и один из этих компонентов вызывал у человека бурную, немедленную и совершенно безопасную… тошноту.

Минут на пятнадцать.

Я ждал. Флаберович стоял с кружкой и кривился, пытаясь изобразить удовольствие. Якубс отпил ещё глоток.

Тридцать секунд. Сорок.

Лицо Флаберовича изменилось. Сначала побледнели скулы. Потом пошла зелень, от подбородка вверх, залила щёки и лоб. Глаза округлились, зрачки сузились, и он прижал тыльную сторону ладони ко рту. Кружка в другой руке накренилась, и красноватая жидкость плеснула на белый мрамор пола.

Якубс продержался подольше. Серая зелень залила его лицо, и он согнулся пополам, упёршись ладонями в колени.

– Какого… – выдавил он, и голос пресёкся.

Флаберович бросил кружку, и та лопнула на полу, разбрызгав красноватую жидкость по белому мрамору. Он развернулся к стеклянной перегородке и рванулся к коридору, зажимая рот обеими руками. Якубс побежал следом, сшибая плечом стойку с журналами, и глянцевые листовки про «эфирный детокс» разлетелись по мокрому мрамору.

Из-за перегородки донеслись характерные звуки.

Зинаида Павловна стояла посреди зала, выпрямив спину, и смотрела им вслед. Потом повернулась ко мне, и на её лице расцвело выражение глубокого морального удовлетворения.

– Вот и весь ваш люкс, – сказала она. – Все понятно с вашим чаем. Пойдемте, девоньки, расскажем всем какой у них тут чай и люкс на самом деле. Лохшери, тьфу!

Тамара Ильинична убрала телефон, так никому и не позвонив. Раиса Фёдоровна покачала головой. Бабушки переглянулись с видом людей, завершивших важное дело. Бабкин бунт удался на славу.

Настя стояла за стойкой, прижав ладони к щекам, и глаза у неё были размером с блюдца. Лиза уставилась на мраморный пол, залитый чаем и осколками, и пыталась понять, входит ли уборка продуктов жизнедеятельности начальства в её должностные обязанности.

– Девушки, – я повернулся к ним. – Вам я советую не пить тот чай, который вам присылают с московского склада. Серьёзно. Купите себе нормальный.

Настя медленно кивнула.

Из-за стеклянной перегородки продолжали доноситься звуки, свидетельствующие о том, что реакция «Молчуна-4» с пустырником проходила ровно так, как я рассчитывал.

Дверь кабинета в конце коридора приоткрылась, и из щели показалось лицо Денисова. Он смотрел на залитый чаем мрамор, на убегающих боссов, на бабушек, и по лицу у него пробегали эмоции с такой скоростью, что я разобрал только два: ужас и облегчение, причём облегчение шло вторым и оставалось дольше.

Я поймал его взгляд. Коротко качнул ладонью у бедра, жест, который мог означать что угодно для стороннего наблюдателя, но для Денисова означал одно, что всё идёт как надо. Потом тронул запястье, там, где обычно носят часы, и кивнул в сторону окна, за которым виднелась вывеска моего Пет-пункта.

Денисов моргнул. Кивнул. И бесшумно закрыл дверь кабинета.

Я повернулся к двери. Зинаида Павловна и её делегация уже стояли у выхода, готовые к организованному отступлению.

– Спасибо, Зинаида Павловна, – сказал я, когда мы вышли на крыльцо.

Зинаида Павловна застегнула пальто, поправила шляпку и посмотрела на меня.

– Михаил Алексеевич, голубчик, – она похлопала меня по руке. – Я тридцать лет в коммунальном хозяйстве. Вы думаете, меня мальчики в серёжках напугают?

Она развернулась и энергичным шагом повела свою делегацию по тротуару, и четыре фигуры в пальто двинулись за ней. Через дорогу, на крыльце моего Пет-пункта, маячили силуэты Ксюши и Сани. Ксюша прижимала к груди блокнот, Саня стоял, привалившись к перилам, и его ухмылка была видна отсюда.

Я спустился с крыльца «Здорового Ядра» и пошёл через дорогу, к своей вывеске, к своему линолеуму и стеллажу с пузырьками. Бок под курткой дёрнулся привычной тяжестью.

Колокольчик звякнул, и я шагнул в приёмную.

– Ну⁈ – выпалила Ксюша. – Михаил Алексеевич! Что там было⁈

– Мих, я всё видел через окно! – Саня подался вперёд. – Они реально блеванули⁈ Оба⁈

Я снял куртку, повесил на крючок и прошёл к стойке. Налил из кулера воды, выпил и только после этого заговорил.

– Зинаида Павловна добавила пустырник с магнезией в их фирменный чай, пока администраторы оформляли Тамаре Ильиничне карточку лояльности. Бабушки не стали пить сами. Когда мажоры вышли на мой крик, я устроил скандал на публику, бабушки его подхватили и потребовали, чтобы хозяева сами выпили свой чай. Те выпили. «Молчун-4» при контакте с пустырником распадается и даёт реакцию. Бурную, показательную и для здоровья безопасную. Минут на пятнадцать.

Ксюша прикрыла рот ладонью. Плечи у неё затряслись, очки окончательно съехали, и она их сняла, потому что смех мешал удерживать равновесие.

Саня откинулся на стуле и заржал. В голос, запрокинув голову, так, что из стационара донеслось недовольное «Тише, пролетарии!» от Феликса, и Пухлежуй под стулом Сани вздрогнул и ткнулся носом ему в щиколотку.

– Мих! – Саня утёр глаза тыльной стороной ладони. – Это лучшее, что я видел за весь месяц! За весь год! Зинаида Павловна, гений! Ей надо орден дать!

– Орден ей не нужен, – я усмехнулся. – Ей нужно, чтобы Барсичку больше никто не калечил вибромассажёром. Клиентов мы от них отвадили. Зинаида Павловна им теперь такую антирекламу сделает по всему району, что изумрудная вывеска будет гореть для пустого зала.

Ксюша водрузила очки обратно и пригладила волосы. Лицо у неё стало серьёзным, и я понял, что следующий вопрос будет по существу.

– Михаил Алексеевич, а полицию мы будем вызывать? Из-за яда в чае?

Я покачал головой.

– Полиция нам не поможет, Ксюш. «Молчун-4» формально не числится запрещённым веществом. Экспертиза затянется на месяцы, а юристы у них наверняка московские и дорогие. Пока суд, они закроют эту точку и откроют пять новых. К тому же у нас есть незакрытое дело поважнее.

Я умолчал о том, что пройдут годы, прежде чем его внесут в реестр запрещенных веществ. При том что прецедентов будет немало!

– Какое? – Саня перестал смеяться и выпрямился.

– Ждём Денисова.

Саня открыл рот, чтобы спросить ещё, но я кивнул на дверь хирургии и пошёл менять компресс на яйце. Пульс Ядра держал ровную девятку. Артур сидел на раскладушке с учебником и поднял на меня ясный сосредоточенный взгляд, «Серпентин-Д» продолжал работать.

– Всё прошло? – спросил он.

– Прошло, – ответил я. – Отдыхай.

Артур кивнул и вернулся к учебнику.

Я проверил зверей, погладил Пуховика за ухом, по эмпатии пришло сонное «хозяин… тепло…» – и вернулся в приёмную.

Денисов появился через сорок минут. Вошёл быстро, оглянулся на дверь и закрыл её за собой плотнее обычного. На нём был медицинский костюм, и на бейджике логотип «Здорового Ядра» болтался криво, будто Денисов одевался второпях.

– Садись, – я кивнул на стул у стойки.

Денисов сел. Потёр ладонями колени, выдохнул и заговорил:

– Они в бешенстве. Оба. Флаберович полчаса сидел в туалете, а Якубс, минут двадцать, и когда они вышли, на них лица не было. Зелёные. В прямом смысле. Лица у обоих такого цвета, что они своему пиджаку и бомберу теперь в тон.

Саня за моей спиной фыркнул и достал из кармана яблоко. Ксюша предупреждающе на него посмотрела, и он закусил губу.

– Они уверены, что это ты, – продолжил Денисов. – Считают, что ты подмешал что-то в чай, пока скандалил в зале. Якубс орал, что вызовет полицию и подаст в суд. Флаберович предлагал нанять частного детектива.

– Ну конечно, – я ухмыльнулся. – Кого же ещё винить. Это же я людей дурью пою, а не они. Пусть вызывают полицию. Пусть экспертиза разберёт, что именно у них в «фирменном чае». Мне даже интересно, как их московские юристы будут объяснять «Молчун-4» в каркаде.

Денисов дёрнул уголком рта. Улыбка вышла кривой, нервной, но в ней мелькнуло облегчение.

– Они сейчас заняты собой, – сказал я. – Здоровьем и репутацией. Зинаида Павловна к вечеру обзвонит половину микрорайона, и завтра утром у их двери будет стоять очередь из тех, кто хочет вернуть деньги за «массаж Ядра». Конкуренты нам пока не проблема.

Я замолчал. Посмотрел на Денисова. Тот ждал, и по тому, как он сидел, подавшись вперёд, с напряжёнными плечами, я понимал, что он тоже знает – разговор ещё не закончен.

Ксюша за стойкой перестала заполнять журнал и строго посмотрела на Саню. Тот убрал яблоко и выпрямился.

Я подошёл к столу, опёрся на него ладонями и посмотрел Денисову в глаза. Шутливый тон ушёл, и то, что осталось, было холоднее мрамора в его клинике.

– Ладно. С клоунами разобрались. Теперь пришла пора брать твоего Гришу за жабры. Нам нужно узнать, кто на самом деле заказал отравление питонца.

Глава 15

Денисов побледнел. Рука поднялась к шее, пальцы нашли мышцу под воротником и принялись мять.

– Брать Гришу? – переспросил он. – Михаил Алексеевич, если я на него наеду, он будет всё отрицать. Он хитрый. Школу в Тамбове закончил с золотой медалью, институт с красным дипломом, и при этом колет яд в чужих питомцев за конверт наличных. Такие люди в лоб не ломаются.

Я кивнул.

– Знаю. Поэтому тебе на него наезжать и не надо. Ты должен остаться чистым. Для своих боссов и Гриши. Да для всех в принципе. Мы его вытащим сюда на мою территорию.

Взгляд Денисова скользнул по двери, задержался на стеллаже с пузырьками и вернулся ко мне. Он прикидывал расклады, это читалось по тому, как у него подрагивало веко.

– Он сюда не пойдёт. Зачем ему? – не понимал Денисов.

– Пойдёт, если мы дадим правильную наживку. Слушай внимательно. Завтра вечером, перед самым закрытием, подойди к нему. С испуганным лицом. Можешь потренироваться перед зеркалом. Скажи ему вот что: «Покровский требует оригиналы бумаг на жену депутата. Грозится пойти в полицию».

Он прищурился. Понял, что имеются в виду карточки питонца, но кое-что у него не складывалось.

– Какого депутата? Он же не знает деталей.

– Любого. Гриша сам додумает детали. Ему будет важен сам факт: я якобы собрал на него компромат и хочу предъявить. Для хитрого человека это идеальная ловушка: он придёт, чтобы выведать, что я знаю. Может, попробует меня припугнуть. Или попытается предложить сделку. Скажи, что сам прийти не можешь, боссы не отпускают. Пусть идёт один.

Денисов облизнул губы. Подумал. Кивнул и поднялся со стула.

– Сделаю.

Он встал, застегнул верхнюю пуговицу медицинского костюма и пошёл к выходу. На полпути остановился.

– Покровский, а если он не клюнет? – спросил он.

– Клюнет, – сказал я. – Жадные и хитрые клюют всегда. Они просто не могут пропустить возможность убедиться, что контролируют ситуацию.

Денисов кивнул ещё раз и вышел.

Я развернулся.

Саня, болтая ногой, сидел на подоконнике и грыз яблоко с выражением зрителя, дождавшегося второго акта. Ксюша стояла у стойки и смотрела на меня знакомым взглядом, она ждала инструкций и одновременно уже прикидывала, какие инструменты доставать.

– Так, ребята, – я оперся бедром на стол. Бок дёрнулся, и я машинально прижал к нему ладонь. – Завтра вечером у нас будет гость. Человек, который за деньги вколол яд беззащитному питонцу. Я хочу, чтобы к его приходу здесь была создана определённая атмосфера.

Саня перестал жевать. Его глаза загорелись огнем.

– Мих, – он медленно опустил яблоко. – Мы будем играть в плохих копов?

– В определённом смысле.

– Чур я тот парень, который стоит в тени и зловеще хрустит костяшками! – Саня спрыгнул с подоконника и продемонстрировал хруст, от которого Пухлежуй под стулом вздрогнул и ткнулся носом ему в ботинок. – Я это всю жизнь хотел попробовать!

Ксюша поправила очки и открыла блокнот.

– Михаил Алексеевич, я подготовлю Шипучку, – сказала ассистентка. – Она на прошлой неделе новую кислоту выработала. Третьего типа, зелёную. Густая такая, капает медленно и очень эффектно выглядит. Абсолютно безвредная при попадании на ткань, я проверяла на старом халате, но об этом знаем только мы.

Я посмотрел на всех очереди.

Команда была готова. Оставалось срежиссировать спектакль.

Поэтому следующий день я провёл, готовя сцену и стараясь не думать о том, что бок при каждом наклоне напоминает о себе тупым пульсом. Олеся утром, перед уходом на смену, строго посмотрела на меня через кухонный стол и напомнила, что «терпеть», это не метод лечения. Я пообещал, что буду аккуратен. Она промолчала, но по тому, как она поставила передо мной кружку с чаем, со стуком, который был чуть громче необходимого, я понял, что мои обещания оцениваются по шкале достоверности где-то между прогнозом погоды и гарантиями Сани.

К шести вечера клиника была готова.

Я выключил верхний свет в приёмной. Оставил гореть настольную лампу на стойке администратора, развернув её так, чтобы конус света падал на стул для посетителей. Получилось что-то среднее между кабинетом следователя из кино и приёмной дантиста, от которого хочется бежать. Ксюша задёрнула жалюзи на окнах.

Пуховик сидел под столом, невидимый в полумраке, и от него тянуло привычным ледяным холодком. По эмпатии приходило ровное, спокойное «жду… хозяин… интересно…» – барсёнок чувствовал моё настроение и подстраивался.

Шипучка висела на верхней полке стеллажа, зацепившись хвостом за металлический уголок. Ксюша посадила её туда пятнадцать минут назад и дала команду «место», подкреплённую кусочком куриной печёнки. Мимик покачивался в темноте, поблёскивая чешуйками, и из приоткрытой пасти медленно, тягуче сползала капля густой зелёной слюны. Капля дотянулась до края челюсти, повисела и шлёпнулась на линолеум, оставив яркое пятно. Ксюша молча подложила под стеллаж поддон.

Пухлежуй лежал у двери стационара, положив морду на лапы. Он был сыт, доволен и готов облизать любого входящего, что в контексте нашего спектакля годилось как финальный аккорд.

Саня занял позицию у входной двери, скрестив руки на груди. Он репетировал угрожающий прищур и, судя по отражению в стекле стеллажа, выглядел скорее как человек, у которого попала соринка в глаз.

– Саня, – сказал я тихо. – Просто стой и молчи. Молчание пугает больше, чем любая гримаса.

– Понял, Мих. Я молчаливый и грозный, – он изобразил серьёзное лицо.

Ксюша встала по другую сторону от стойки, чуть позади. Руки сложила перед собой. В полумраке, с прямой спиной и спокойным лицом, она выглядела неожиданно внушительно. Маленькая, тихая фигура, от которой по какой-то причине не хочется отводить взгляд.

Я сел за стол. Положил перед собой папку с распечатками эфирных записей, результатами анализов и фотографией Изумрудного Питонца до отравления. Рядом поставил кружку с чаем. Остывший, я его пить не собирался, но кружка на столе добавляла нужный штрих.

Часы показывали шесть двадцать три.

Мы ждали.

В стационаре Искорка тихо зашипела, и по стенам пробежали оранжевые отблески. Артур, читал учебник по эфирной биологии и, судя по ровному пульсу яйца на мониторе, не собирался вмешиваться.

Феликс молчал, что само по себе было подозрительно: сов обычно выдавал комментарий на любое событие, а тут притих, словно тоже чувствовал, что готовится нечто серьёзное.

В шесть тридцать восемь колокольчик над дверью звякнул.

Дверь открылась. В проёме стоял парень. Среднего роста, с короткой аккуратной стрижкой, в сером свитере и джинсах. Приятное открытое лицо с ямочками на щеках. Гриша шагнул через порог и огляделся. Увидел полумрак, лампу, меня за столом, два силуэта по бокам. Усмешка тронула уголок его губ, но глаза при этом быстро пробежались по комнате, фиксируя выходы.

– Покровский Михаил Алексеевич? – спросил он. – Денисов просил передать какую-то бумажку. У вас тут что, электричество отрубили? За неуплату?

Голос был лёгкий, дружелюбный, со снисходительным любопытством.

Саня молча отошёл от стены, подошёл к двери, повернул замок. Щелчок в тишине приёмной прозвучал отчётливо. Саня опустил жалюзи на двери, повернул табличку обратной стороной к стеклу и вернулся на место.

Гриша проследил за его движениями. Усмешка не ушла, но стала чуть жёстче.

– Эй, – он повернулся ко мне. – Вы чего?

Я указал на стул перед столом. Тот самый, освещённый лампой.

– Садись, Григорий, – велел я.

Гриша посмотрел на стул, на меня и на Саню у двери. Улыбка ещё держалась, но плечи чуть приподнялись, и правая рука нащупала в кармане телефон.

– Послушайте, у меня нет времени на ваши…

– Садись, – повторил я. Негромко, без угрозы, но так, что возражения из воздуха вокруг стула словно вымело.

Он сел. Положил ладони на колени, выпрямил спину. Контролировал себя хорошо: дыхание ровное, лицо спокойное. Тренированная выдержка.

– Григорий, – я раскрыл папку и подвинул её ближе к лампе, чтобы он видел содержимое. – Мы знаем, что ты вколол «Пепельную росу» Изумрудному Питонцу Анастасии Сергеевны. У нас есть эфирная запись с аппарата «Резонанс-Б», на которой видно, как маркер препарата попал в кровоток зверя в промежутке между четырнадцатью и шестнадцатью часами. В это время доступ к питонцу имел только один человек. Вопрос у меня один: кто тебе заплатил?

Гриша смотрел на бумаги в папке. Глаза пробежали по верхнему листу, зацепились за график, скользнули к фотографии. Потом он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Вы бредите, – голос остался ровным, только на полтона выше, чем у входа. – Какая «роса»? Какие записи? Я медбрат, работаю по протоколу. Вы ничего не докажете. Я сейчас позвоню в полицию, и мы посмотрим, у кого тут будут проблемы.

Он полез в карман за телефоном.

Я тяжело вздохнул. Посмотрел на Ксюшу. Посмотрел на Саню.

– Я попробовал по-хорошему, – сказал я. – Выпускайте торпеды.

Три вещи произошли одновременно.

Из-под стола, прямо между ног Гриши, вылез Пуховик. Барсёнок двигался бесшумно, перетёк из тени к ножке стула и сел, задрав морду вверх. Огромные голубые глаза уставились на Гришу немигающим взглядом, и из приоткрытой пасти с тихим шипением выползла струйка морозного пара. Пар потёк вниз, к полу, и на шнурках Гришиных кроссовок начал нарастать белый иней.

Гриша дёрнулся и опустил взгляд. Увидел барсёнка. Рот у него приоткрылся, ноги рефлекторно подтянулись к стулу, но Пуховик сидел так близко, что деваться было некуда.

– Что за… – начал он и осёкся, потому что со стеллажа над его правым плечом свесилась Шипучка.

Мимик висел вниз головой, зацепившись хвостом за полку, и мерно покачивался в полумраке. Чешуйки тускло поблёскивали в свете лампы, и из приоткрытой пасти медленно, тягуче сползала капля зелёной кислоты. Капля дотянулась до края челюсти, повисела и шлёпнулась на линолеум в сантиметре от Гришиного локтя.

Шлёп. Яркое зелёное пятно осталось на сером полу.

Гриша отдёрнул руку и посмотрел на пятно. Потом вверх, на Шипучку. Следующая капля уже формировалась, поблёскивая в конусе света.

И в этот момент Пухлежуй, до того лежавший у двери стационара, встал, подошёл вразвалку и сел Грише на ногу. За это время он отъелся и теперь все пятнадцать килограммов мохнатого тела придавили кроссовку к полу, плоская морда задралась, и Пухлежуй начал облизываться, глядя на Гришино колено с выражением, прикидывающего, влезет ли это в рот.

Гриша вжался в спинку стула. Ноги он уже подтянуть не мог, Пухлежуй держал. Руки он убрал подальше от стеллажа, откуда капала зелень. Пуховик по-прежнему сидел прямо перед ним и дышал инеем.

– Уберите их, – голос у Гриши поднялся на октаву. – Они же ненормальные!

Саня отлепился от стены и прошёлся вдоль стеллажа. Руки по-прежнему скрещены, лицо серьёзное.

– Это они ещё не завтракали, – буркнул он. – Особенно вон та, с зелёным. Ей вообще всё равно, что растворять. Корм, кроссовки, пуговицы от рубашки… людей…

Шипучка, словно подтверждая, уронила очередную каплю. Эта легла точно на рукав Гришиного свитера. Гриша уставился на зелёное пятно, расползающееся по серой ткани, и побледнел.

– Ткань например растворяет за двенадцать минут. Время пошло, – сказала Ксюша спокойным, тоном.

Гриша схватился за рукав, попытался стряхнуть каплю и размазал зелень по ткани ещё сильнее.

И тут в дело вступил Феликс.

Я не видел, откуда он взялся. Сова спланировал бесшумно, как и полагается хищной птице, привыкшей охотиться в темноте. Белые крылья мелькнули в полумраке, поток воздуха качнул бумаги на столе, и Феликс приземлился на край стола прямо перед лицом Гриши.

Сел. Расправил крылья. Сложил. Повернул голову и уставился на Гришу одним рептильным жёлтым глазом.

Гриша застыл на стуле. Телефон выскользнул из пальцев и лёг на колени, экраном вниз.

– Предательство интересов пролетариата, – проскрипел Феликс голосом, от которого у меня самого побежали мурашки, хотя я слышал этот тон десятки раз, – карается высшей мерой социальной защиты. Ты продал рабочую солидарность за буржуазные подачки. Сознавайся, контра.

Сова щёлкнул клювом. Звук получился, отчётливый и очень похожий на взвод курка.

Несколько секунд в приёмной стояла тишина. Пуховик дышал инеем. Шипучка капала зеленью. Пухлежуй облизывал Гришино колено. А говорящая сова смотрела на него немигающим жёлтым глазом и ждала ответа.

Гриша закрыл лицо ладонями.

– Всё, – выдохнул он глухо, через пальцы. – Всё скажу. Уберите птицу. Она точно сумасшедшая.

– Феликс, – я протянул руку и подставил локоть.

Сова с достоинством перешагнул на мою руку, устроился и прикрыл один глаз, второй оставив на Грише. Контрольный.

– Кто заказчик? – спросил я.

Он убрал ладони от лица. Глаза были мокрые, нос покраснел, и от золотого медалиста с выдержкой не осталось ничего, кроме двадцатипятилетнего парня в полутёмной ветклинике, окружённого зверями.

– Это Денисов? – спросил я. – Флаберович? Якубс?

Гриша мотнул головой.

– Гильдия, – выдавил он. – «Северные Клыки».

Я перестал дышать. Рука, на которой сидел Феликс, дрогнула.

«Северные Клыки». Гильдия, проигравшая в моей прошлой жизни полуфинал «Авроре» и победившая в этой реальности, запустив цепочку событий, от которых у меня до сих пор холодело в животе.

– Рассказывай, – голос у меня был ровный, но ладонь на столе я сжал так, что побелели кончики пальцев. – Всё. С самого начала.

Гриша сглотнул, вытер нос тыльной стороной ладони и торопливо заговорил.

Выяснилось вот что. Люди из «Северных Клыков» вышли на Гришу три недели назад. Подошли после смены, двое в спортивных куртках с эмблемой гильдии на рукаве. Предложили подработку: вколоть «Пепельную росу» конкретному питомцу конкретного клиента. Питонцу Анастасии Сергеевны, жены депутата Фролова, которая вот-вот должна была обратиться в «Здоровое Ядро». План был прост: питонец заболеет, жена депутата устроит скандал, депутат натравит проверки на «Здоровое Ядро», клиника закроется, и «Северные Клыки» займут освободившуюся нишу. А может им просто помешали Флаберович и Якубс. История этого уже не узнает.

Золотарёв тут был ни при чём. Комарова, тоже. На районе шла тихая, совершенно незаметная война Синдикатов за передел сфер влияния, и Михаил Покровский со своим Пет-пунктом оказался посреди чужого поля боя, даже об этом не подозревая.

– Десять тысяч, – пробормотал Гриша, глядя в пол. – Они дали мне десять тысяч и шприц. Я просто…