Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Три тысячи верни Панкратычу, – сказал я.

– Мих! Я их ещё не получил!

– Тем лучше. Не бери. А сейчас иди в стационар и займись вольерами. У Искорки пора менять воду, суслику надо почистить подстилку, и Пуховику вечерняя доза корма через полчаса. Я его сейчас принесу.

Я кивнул на переноску, в которой всё ещё лежал мой питомец.

Саня помедлил, поднялся и подхватил Пухлежуя под пузо. Побрёл к стационару. У двери обернулся.

– Мих, а пирожки с вишней я так и не купил. Может, Ксюха сбегает? – спросил он.

Ксюша подняла на него глаза.

– Шестаков, – сказала она. – Вольеры.

Саня вздохнул и скрылся за дверью. Пухлежуй, свисая с его рук, успел лизнуть дверной косяк на прощание.

Я прислонился пошел следом, относя в стационар Пуховика. Потом вернулся и прислонился к стойке.

В приёмной наконец стало тихо.

– Михаил Алексеевич, – Ксюша подняла ручку и посмотрела на меня. – У нас через пятнадцать минут запись. Мурлок с аллергией, повторный приём.

Я выпрямился, одёрнул халат и пошёл мыть руки.

К шести я закрыл кассу, выключил эфирограф и снял халат. Ксюша убирала бланки в папку, Саня гремел мисками в стационаре, и из-за двери доносился бубнёж Феликса про «деградацию трудовой этики в среде обслуживающего персонала».

Я вымыл руки, вытер их полотенцем и посмотрел в зеркало над раковиной. Оттуда на меня смотрел парень с тёмными кругами под глазами, трёхдневной щетиной и царапиной на скуле от грифончика, который утром дёрнулся при осмотре. Волосы торчали в стороны, рубашка мятая, и на правом рукаве зеленело пятно от Шипучкиной слюны.

Красавец. Просто мечта официантки.

Я пригладил волосы мокрой ладонью, застегнул верхнюю пуговицу рубашки и расстегнул обратно, потому что с застёгнутой выглядел как бухгалтер на собеседовании. Потом надел куртку и вышел

На крыльце остановился. Через дорогу окна кафе светились тёплым жёлтым светом, и за стеклом мелькал Олесин силуэт. Она убирала со столов, составляя тарелки стопкой на поднос.

Затем спустился с крыльца и пошёл через дорогу.

Дверь кафе открылась, и Марина за стойкой подняла голову. Она оглядела меня от ботинок до макушки и кивнула в сторону зала.

– Борщ закончился, Покровский. Котлеты есть, – прямо обозначила она.

– Я не за котлетами, Марина.

Она подняла бровь. Глаза у неё качнулись от меня к Олесе и обратно, и она молча вернулась к сковороде.

Олеся стояла у дальнего столика, спиной ко мне. Хвост перетянут резинкой, фартук испачкан на подоле, и левая кроссовка развязана. Она ставила стаканы на поднос и напевала что-то вполголоса.

– Олесь, – позвал я.

Она обернулась. Увидела меня и замерла со стаканом в руке. Глаза скользнули по моему лицу, по пустым рукам, в которых на этот раз ничего не было.

– Я вчера вёл себя как идиот, – сказал я. – С цветком, с суши, с этим «она очищает воздух». Всё это было глупо и неловко, и ты имеешь полное право надо мной смеяться до конца года.

Олеся поставила стакан на поднос, чтобы не звякнул.

– Давай просто пойдём гулять, – я говорил ровно, глядя ей в глаза. – Никаких ресторанов, суши и братьев. Ты, я и вечер. Всё.

Олеся смотрела на меня. Я видел, как привычная броня уставшей официантки, та самая, которую она натягивала каждое утро вместе с фартуком, дала трещину. Трещина побежала от уголка рта к глазам, глаза потеплели, Олеся улыбнулась, и от этой улыбки у меня ёкнуло под рёбрами сильнее, чем от ушиба.

– Давно бы так, Покровский, – сказала она. – Подожди пять минут, я переоденусь.

Она подхватила поднос, отнесла его за стойку и скрылась в подсобке. Марина проводила её взглядом и молча показала мне большой палец.

Я стоял посреди пустого зала, между составленных на столы стульев, и ждал. За окном моросил дождь. Бок уже не болел.

Олеся вышла. Джинсы, кроссовки, тёмная куртка с капюшоном, волосы распущены. Без фартука и подноса она выглядела куда моложе.

Она подошла, сунула руки в карманы куртки и посмотрела на меня.

– Ну, веди, – сказала она. – Куда идём?

– Понятия не имею, – честно ответил я.

Олеся рассмеялась и толкнула дверь кафе плечом. Мы вышли на улицу.

Мы шли по тротуару, и мелкий дождь оседал на куртках, на Олесиных волосах. Фонари вдоль тротуара горели через один.

Мы шли без направления. Мимо закрытого газетного киоска, мимо детской площадки с погнутой каруселью, мимо пятиэтажки.

Олеся шла рядом, засунув руки в карманы куртки, и рассказывала, как Марина утром уронила кастрюлю с компотом на собственный ботинок и десять минут ругала ботинок за то, что он подвернулся. Я слушал и смеялся, и смех выходил сам по себе, и бок при этом дёргался, но мне было плевать.

– А потом она говорит: «Олеся, подай половник». Я подаю. Она смотрит на половник, на компот на полу, на ботинок и выдаёт: «Знаешь, в чём разница между борщом и компотом? Борщ я бы не уронила», – Олеся развела руками, копируя Маринину интонацию, и голос у неё сел от смеха. – С такой обидой, Миш, будто компот её лично предал.

Мы свернули к скверу за библиотекой. Мокрые скамейки блестели под фонарём.

– А ты? – спросила она. – Расскажи что-нибудь. Ты целый день с больными зверями, там же наверняка случается дикое.

– Сегодня грифончик чуть не откусил мне палец при осмотре, – я показал ей царапину. – А вчера Пухлежуй съел пакет с лакомствами, пока Саня отвлёкся, и полчаса икал. Саня бегал за ним с полотенцем.

Олеся засмеялась, откинув голову, и капли дождя легли ей на щёки. Она их не вытерла.

С неё спадала усталость. Я видел это по тому, как менялась походка: в кафе Олеся двигалась экономно, берегла каждый шаг после двенадцати часов на ногах. А тут расслабилась, шаг стал шире, и она перестала щуриться от напряжения, которое держала весь день, пока носила тарелки с борщом и улыбалась клиентам.

– Знаешь, чего мне не хватает? – сказала она, глядя на мокрые кроны лип над аллеей. – Вот этого. Просто идти и болтать. Я прихожу домой после смены и падаю. Ноги гудят, голова пустая, сил хватает на душ и подушку. А разговаривать не с кем. Кирилл приходит, мы перекидываемся парой фраз, и всё. Он хороший, но он мой брат, ему не расскажешь про то, как тебя достала пьяная компания за третьим столиком и как хочется иногда просто сесть, закрыть глаза и чтобы кто-нибудь принёс тебе чай.

Она помолчала и добавила тише:

– С тобой я могу просто идти и не думать, о чём говорить. Слова сами находятся.

Я промолчал, потому что ответить было нечего. Вернее, было, но любые слова казались меньше того, что она сказала. Мы шли по мокрой аллее, капюшон её куртки съехал набок, и дождь мочил ей левое ухо, и она этого не замечала, а я не стал поправлять, потому что тянуться к её капюшону означало бы прикоснуться, а если бы я прикоснулся, то не убрал бы руку.

Аллея вывела к перекрёстку. Тихая улица, два фонаря, зебра с облезшей разметкой. Справа уходил проспект, по которому изредка проезжали машины, размазывая лужи.

Олеся остановилась у бордюра и подняла лицо к небу. Капли оседали ей на лоб и ресницы, и она зажмурилась, подставляя лицо дождю.

– Хорошо, – выдохнула она.

Я смотрел на неё и чувствовал разом всё. Тепло под рёбрами, мокрую куртку на плечах, и ту тихую радость, для которой профессор внутри меня так и не подобрал клинического термина.

Визг тормозов ударил по ушам.

Резкий, с подвывом, от которого у меня рефлекторно дёрнулась голова влево. На перекрёстке, метрах в тридцати от нас, тёмная тонированная машина вильнула, задние фонари мазнули красным по мокрому асфальту. Глухой удар, короткий, с мягким хлопком, и машина рванула дальше, не сбавляя скорости. Номера забрызганы грязью, задний левый фонарь мигнул и погас, и машина свернула за угол.

На мокром асфальте перекрёстка лежало что-то маленькое.

Я побежал. Бок прострелило от рёбер до поясницы, и я сцепил зубы на бегу. Олеся рванула следом, кроссовки шлёпали по лужам, и я слышал её дыхание за правым плечом.

На асфальте, в жёлтом конусе фонарного света, лежал детёныш. Вытянутое хищное тело размером с крупную кошку, короткие сильные лапы, длинный хвост. Шерсть пепельная, с тёмными пятнами-розетками вдоль хребта, и по этим пятнам пробегали синие электрические разряды, с треском, от которого волоски на моих руках встали дыбом.

Вольтовый Леопард. Детёныш, месяцев пять-шесть, по пропорциям черепа и длине хвоста. Ферал, судя по отсутствию ошейника и чипа. Удар пришёлся по правому боку, и зверь лежал на левом, дышал рвано и часто, рёбра ходили мелкими толчками. Из рассечённой губы текла тёмная кровь, и по ней проскакивали крошечные искры.

Я опустился на корточки. Навёл браслет, и экран мигнул от помех – Ядро дестабилизировано ударом, электрические каналы выбрасывали статику во все стороны, и датчики браслета захлёбывались в шуме. Я разобрал пульс: двадцать два удара в минуту, скачки, аритмия. Плохо.

Протянул руку к загривку, чтобы пальпировать рёбра.

Разряд прошил мне пальцы до локтя. Тело дёрнуло, мышцы свело, и меня отшвырнуло назад, на мокрый асфальт. Я сел, тряся кистью, в которой покалывало так, будто я сунул её в розетку. Пальцы не слушались, и перед глазами плыли цветные пятна.

Мокрый асфальт, дождь, вода замыкала контур, и статика от дестабилизированного Ядра била во все стороны. Зверь шипел, скаля мелкие клыки, и синие нити разрядов ползли по его шерсти всё гуще, заплетая тело в мерцающую сетку. Защитный рефлекс. Он генерировал поле от боли и страха, и любое прикосновение голыми руками на мокрой земле означало удар, от которого у меня уже онемел локоть.

– Миш! – Олеся упала рядом на колени. – Ты в порядке⁈

– Не трогай его, – я перехватил её за запястье левой, рабочей рукой. Правая по-прежнему не слушалась. – Убьёт!

Олеся посмотрела на мою руку, на зверя, на разряды, которые плясали по асфальту вокруг маленького тела. Детёныш хрипел, и по эмпатии от него шло такое острое, оглушительное «БОЛЬНО – СТРАШНО – ЧУЖИЕ – БОЛЬНО», что у меня заломило виски.

Олеся выдернула запястье из моих пальцев. Стянула куртку, скомкала её и набросила на зверя. Плотная ткань легла сверху, накрыла спину и бока, и Олеся прижала края ладонями, изолируя разряды от мокрого асфальта.

– Олесь, нет! – я рванулся к ней, но она уже подхватила детёныша вместе с курткой и прижала к груди. Разряд прошёл через ткань и ударил ей в пальцы, я увидел, как её руки дёрнулись, и по тыльной стороне ладоней пробежали всполохи. Олеся стиснула зубы, зажмурилась и не отпустила.

Она сидела на коленях в луже, в промокших джинсах и футболке, прижимая к себе электрического хищника. Разряды кололи ей пальцы, я видел, как мышцы на предплечьях сводило от тока, и губы у неё побелели от напряжения.

– Тише, маленький, – прошептала она. – Тише. Мы поможем. Всё будет хорошо.

Детёныш дёрнулся в её руках, хвост хлестнул по Олесиному бедру, и искра прожгла дырку в джинсах. Олеся охнула, но хватку не ослабила. Она гладила его по загривку через куртку, и голос у неё шёл мягкий, тот самый, которым она разговаривала с сусликом, которого подобрала у помойки.

По эмпатии волна изменилась. «БОЛЬНО – СТРАШНО» осталось, но сквозь панику проклюнулось робкое, растерянное: «…тепло?.. держат?.. не бьют?..»

Разряды стали реже. Синие нити потускнели и начали гаснуть, одна за другой, и мерцающая сетка на шерсти детёныша рассыпалась. Ядро по-прежнему пульсировало рвано, но защитное поле схлопнулось, потому что зверь перестал бояться. Он чувствовал руки, которые его держали, и голос, который не кричал и не командовал, и от этих рук шло тепло, а не удар.

Детёныш уткнулся мордой Олесе в рёбра и затих.

Я сидел на мокром асфальте и смотрел на неё. Девушка в луже, с дыркой в джинсах и красными от тока пальцами, которая баюкала раненого Вольтового Леопарда, прижимая его к промокшей футболке. Дождь сыпал ей на плечи, капли стекали по волосам и падали на пепельную шерсть детёныша, и по эмпатии от него теперь тянулось тихое, жалобное: «…больно… но держат… можно не бояться…»

Правая рука ожила. Я пошевелил пальцами, согнул, разогнул, онемение уходило, и я ощутил покалывание, которое означало, что нерв восстанавливается.

Встал. Колени были мокрые, бок дёргался, и голова гудела от эмпатического удара, но всё это было неважно, потому что на асфальте передо мной сидела Олеся с раненым зверем на руках, и по тому, как побледнело её лицо, я понимал, что ей нужна помощь.

Я присел рядом и осторожно, через ткань куртки, пропальпировал правый бок детёныша. Два ребра, второе и третье, треснули от удара, я чувствовал хруст под пальцами.

Внутреннего кровотечения пока нет, судя по температуре брюшной полости, но Ядро скачет, и если не стабилизировать его в ближайший час, электрические каналы начнут замыкать на внутренние органы.

– Олесь, – я посмотрел ей в глаза. – Встаём. Бежим в клинику. Срочно.

Олеся кивнула, прижала детёныша плотнее и поднялась. Ноги у неё подогнулись от долгого стояния на коленях, и я подхватил её под локоть, удержал, и мы побежали.

Мокрый асфальт чавкал под кроссовками. Олеся бежала рядом, прижимая свёрток к груди, и детёныш в куртке тихо поскуливал при каждом толчке, и по эмпатии от него тянулось слабеющее, сонное: «…больно… тепло… не отпускай…»

Вывеска «Пет-пункт Покровского» показалась из-за угла. Окна тёмные, Ксюша и Саня уже ушли. Я выдернул ключи из кармана на бегу, промахнулся мимо скважины, попал со второй попытки, провернул, дёрнул дверь.

– На стол, – я включил свет, рванул халат с крючка и натянул на ходу. – Клади на стол, прямо в куртке. Не разворачивай, пока я не скажу.

Олеся положила свёрток на смотровой стол. Детёныш внутри шевельнулся, и из-под ткани донёсся слабый электрический треск, последние остатки защитного поля.

Я вымыл руки, натянул перчатки и включил эфирограф. Низкий гул пошёл под подошвами, экран мигнул и начал грузиться. Руки работали, а мозг уже прокладывал маршрут: стабилизация Ядра, фиксация рёбер, купирование электрического выброса, обезболивание.

– Олесь, – я обернулся к ней. Она стояла у стола, мокрая до нитки, без куртки, и руки у неё тряслись от тока и холода. – Сядь на стул. Отдыхай. Ты молодец.

Олеся посмотрела на меня. На её бледном от холода и напряжения лице проступила короткая улыбка.

– Лечи, – сказала она. – Я подожду.

Я повернулся к столу, развернул края куртки и склонился над маленьким электрическим хищником, который лежал на моём смотровом столе и дышал мелкими рваными толчками.

Ночная смена начиналась бодро.

Глава 19

Эфирограф загружался медленно. Полоска инициализации ползла по экрану, а каждая секунда задержки стоила мне нервов, потому что детёныш на столе дышал всё реже, промежутки между вдохами растягивались, и по эмпатии от него тянулось слабеющее

«больно… темно… холодно…».

Я навёл выносные датчики на три точки вдоль тела, голова, грудная секция, хвост. Пальцы правой руки слушались через раз. После удара на дороге нервы ещё не восстановились, и я перехватил датчик левой и прижал к пепельной шерсти за ухом.

Экран мигнул и развернул трёхмерную модель Ядра.

Я выдохнул сквозь зубы.

Ядро выглядело как клубок перепутанной проводки, по которому пустили ток. Электрические каналы, те, что у здорового Вольтового Леопарда складываются в ровную симметричную сеть, сейчас перехлёстывались, замыкали друг на друга и вспыхивали синими разрядами. Два канала в правой грудной доле, где пришёлся удар, были разорваны, и из обрывков хлестала статика, расползаясь по соседним магистралям. Сломанные рёбра вдавились внутрь и пережали третий канал, тот ещё держался, но на мониторе мерцал жёлтым, готовый лопнуть в любую минуту.

Пульс Ядра скакал. Аритмия, хуже которой я видел за карьеру раз пять, и каждый из тех пяти случаев заканчивался одинаково.

Я открыл стеллаж с инструментами. Достал рёберный фиксатор, набор микрозажимов и шприц с «Эфир-стабом», последнюю ампулу из холодильника. Разложил на лотке. Натянул толстые изолирующие перчатки, с прорезиненным слоем, которые я держал для работы с электрическими породами.

Поднёс зажим к ране на правом боку. Раздвинул края рассечённой кожи, под которой виднелась вспухшая ткань с пятнами подкожных разрядов. Мелкие синие искры бегали между волокнами мышц.

Зажим коснулся мышечной фасции. Разряд прошил меня от пальцев до локтя, мышцы в предплечье скрутило судорогой, и я отдёрнул руку. Зажим лязгнул о край лотка.

Изолирующие перчатки, которые гасили статику у здоровых электрических пород, оказались бесполезны против хаотичного выброса дестабилизированного Ядра. Зверь генерировал ток из всего тела, каналы здесь были ни при чём. Ткани были пропитаны статикой, и любой проводящий инструмент замыкал контур прямо через мои руки.

Я потряс кистью, разгоняя судорогу, и посмотрел на экран эфирографа. Жёлтый канал моргнул оранжевым. Времени на раздумья оставалось минут десять.

Олеся сидела у стены на стуле. Мокрая футболка прилипла к плечам, волосы висели тёмными прядями, и её трясло мелкой дрожью, которая шла от рук к плечам. Остаточные разряды, ударившие ей через куртку на дороге, ещё гуляли по мышцам. Она прижимала ладони к коленям, стискивая пальцы, и от этого дрожь становилась заметнее, а лицо у неё было белое, с двумя красными пятнами на скулах.

Она смотрела на меня. Видела, как я отдёрнул руку и как сейчас разминаю пальцы, пытаясь вернуть в них чувствительность.

– Миш, – Олеся подалась вперёд на стуле. – Тебя бьёт?

– Терпимо, – соврал я и взял зажим снова.

Второй контакт. Разряд ударил слабее, потому что я ждал его и напряг предплечье. Но мышцы всё равно свело, пальцы разжались непроизвольно, и зажим снова соскользнул с фасции. По эмпатии от леопардёнка пришло слабое, паническое «НЕ ТРОГАЙ – БОЛЬНО», и на экране вспыхнул очередной синий разряд, прокатившийся по всей сети каналов.

Каждое моё прикосновение пугало зверя. Каждый раз, когда он пугался, Ядро выбрасывало защитную волну. Каждая волна била меня током и усиливала хаос в каналах. Замкнутый круг, из которого стандартными методами не выйти.

Олеся встала. Её босые ступни мягко прошлёпали по кафелю. Свои кроссовки она оставила у двери, они были мокрые насквозь.

Она подошла к столу с другой стороны и остановилась напротив меня. Посмотрела на детёныша. На синие искры, пробегавшие по его шерсти. На мои руки с зажимом. На экран эфирографа, где жёлтый канал перешёл в оранжевый.

Потом взяла полотенце с крючка у раковины, сложила его вчетверо и аккуратно, не касаясь зверя, промокнула мне лоб. Пот тёк по вискам и щипал глаза, я даже не заметил, когда успел вспотеть.

– Спасибо, – сказал я, не отрывая взгляда от раны.

Олеся положила полотенце на край стола и наклонилась к леопардёнку. Её лицо оказалось в двадцати сантиметрах от его морды. Детёныш приоткрыл мутный глаз, зрачок расширился, и по шерсти на загривке побежала новая волна искр.

– Тише, малыш, – Олеся заговорила негромким голосом, и каждое слово ложилось с одинаковым интервалом, монотонно. – Тише. Никто тебя не обидит. Ты в тепле. Ты в безопасности.

По эмпатии от детёныша пришло настороженное, замершее «…голос?.. знаю голос… тепло было… не били…». Он узнавал Олесю. Она держала его на дороге, и её руки были первыми, которые не причинили боли.

На экране эфирографа произошло то, чего я не ожидал. Синие вспышки, хлеставшие из разорванных каналов, стали тусклее. Частота разрядов упала с двенадцати в минуту до семи. Пульс Ядра выровнялся на три удара. По-прежнему далеко от нормы, но аритмия отступила.

Голос Олеси работал как седативное. Зверь расслаблялся, Ядро сбрасывало защитное напряжение, и статика в тканях слабела.

– Продолжай, – сказал я. – Говори с ним. Только успокаивающе.

Олеся кивнула и продолжила. Слова не имели значения, она перешла на что-то бессвязное, про погоду, про то, что завтра будет солнце, про молоко и тёплый плед. Важен был ритм, ровный, мягкий, от которого тревога стихала, и Ядро переставало колотиться в клетке сломанных каналов.

Я подождал двадцать секунд, следя за монитором. Синие разряды побледнели ещё сильнее. Статика в мышцах опала до уровня, при котором зажим больше не замыкал контур.

Поднёс инструмент к ране. Коснулся ткани. Лёгкое покалывание пробежало по пальцам и погасло. Терпимо.

Я раздвинул мышечную фасцию и добрался до рёбер. Второе и третье сместились внутрь, вдавливая хрящевое сочленение и пережимая эфирный канал. Мне нужно было вправить их на место, зафиксировать каркасом и при этом не задеть повреждённые электрические магистрали, которые проходили между рёберными дугами.

Левой рукой я подвёл рёберный фиксатор, тонкую титановую скобу с четырьмя зажимами, рассчитанную на мелких хищников. Правой, в которой ещё сидела остаточная судорога, взялся за зажим и начал вправлять второе ребро.

Кость подалась с мягким хрустом. Детёныш дёрнулся, и по эмпатии прилетело резкое «АЙ!», но Олеся тут же склонилась ниже и зашептала, и вспышка на мониторе угасла так быстро, что я успел выровнять ребро и зафиксировать первый зажим.

Третье ребро далось труднее. Оно сместилось глубже и легло на канал, который на мониторе горел оранжевым. Любое неточное движение могло порвать магистраль, и тогда Ядро потеряло бы последний стабильный путь к дыхательной мембране.

Я выдохнул. Пальцы правой руки подрагивали. Адреналин и остаточная судорога работали против меня. Левая держалась ровнее.

– Олесь, – позвал я тихо. – Положи ладонь ему на загривок. Только через полотенце, не голой рукой. Когда я начну вправлять, он дёрнется. Удержи голову.

Олеся набросила полотенце на загривок леопардёнка и прижала обеими ладонями. Детёныш заворочался под её руками, но не зашипел, он принял прикосновение. По эмпатии пришло тихое, сонное

«…давят… тепло… ладно…».

Я ввёл зажим между рёбрами, нашёл точку смещения и плавно, на миллиметр, повёл кость на место. Оранжевый канал замигал, давление уходило на него, и цвет медленно сполз к жёлтому, а через секунду зеленоватый отлив потёк от центра к краям.

Ребро встало. Я защёлкнул второй, третий и четвёртый зажимы фиксатора, и титановая скоба обхватила грудную клетку, удерживая кости в правильном положении.

Оставалось Ядро. Я набрал в шприц «Эфир-стаб», последние полтора кубика, нащупал точку введения на загривке, где центральный канал проходил ближе всего к поверхности, и медленно вколол.

Препарат пошёл по каналам. На экране я видел, как прозрачная волна стабилизатора расходилась от точки укола, заливая повреждённую сеть. Синие разряды, ещё тлевшие в периферийных каналах, гасли один за другим. Два разорванных канала в грудной доле перестали искрить, стабилизатор запечатал обрывки и утечка тока остановилась.

Пульс Ядра на графике выровнялся. Дыхание детёныша замедлилось, стало глубже, рёбра двигались плавно, и хрипы, с которыми он втягивал воздух на дороге, пропали.

На экране эфирографа каналы зеленели. Медленно, начиная от центра Ядра, зелёный свет заливал сеть, вытесняя жёлтые и оранжевые участки. Статика ушла полностью, ни одного синего разряда на всей карте.

Леопардёнок глубоко, протяжно вздохнул. Бока раздулись и опали. По эмпатии пришло длинное, тёплое «…не больно… тихо… спать…», и детёныш закрыл глаза. Мышцы расслабились, хвост перестал подёргиваться и лёг вдоль тела. По пепельной шерсти прошла слабая, последняя, едва заметная волна электрических искр.

Лечебный сон. Ядро стабилизировалось и переключилось в режим восстановления, направляя всю энергию на регенерацию каналов и срастание рёбер.

Олеся стояла напротив, ладони на полотенце, на загривке спящего зверя. Её руки дрожали от усталости и отходящего адреналина. Мокрая футболка прилипла к спине и волосы свисали вдоль лица.

Я снял зажимы с лотка, опустил их в стерилизатор и выпрямился. Бок прострелило и я перехватился за край стола, пережидая спазм.

– Он будет жить? – спросила Олеся. Голос у неё сел до хрипа.

– Будет, – сказал я. – Благодаря тебе. Без твоего голоса я бы его не стабилизировал. Статика не давала работать, а ты её выключила.

Олеся убрала ладони с загривка леопардёнка. Посмотрела на свои покрасневшие руки, в мелких белых пятнах от ожогов, оставленных разрядами на дороге.

– Я просто разговаривала, – сказала она.

– Именно.

Я аккуратно подвёл руки под спящего детёныша, поднял его со стола вместе с пелёнкой и понёс в стационар. Тёплый лёгкий зверь весил килограмма три с половиной, и по эмпатии от него шло ровное глубокое

«…спать… спать… спать…».

В стационаре я уложил его в заземленный изолирующий вольер, предназначенный для электрических пород. Толстые композитные стенки с медной сеткой Фарадея и внутренним керамическим покрытием гасили любые биоэлектрические импульсы и защищали соседние боксы от наведенного напряжения. Подключил термодатчик, выставил температуру на тридцать восемь градусов и закрыл крышку.

Через прозрачное окошко было видно, как леопардёнок свернулся на пелёнке, подтянув хвост к мордочке. Пепельная шерсть с тёмными розетками лежала ровно, искры погасли. Рёберный фиксатор поблёскивал титаном сквозь мех.

Из соседнего вольера Пуховик сунул нос в решётку и понюхал воздух. По эмпатии от барсёнка пришло любопытное «новый? пахнет грозой… маленький… спит…». Я почесал его за ухом через прутья.

– Спи, Пух. Не буди соседа, – сказал я.

Пуховик фыркнул, ткнулся мне в пальцы мокрым носом и улёгся обратно в свой плед.

Артур спал на раскладушке у дальней стены, учебник был раскрыт на груди. Багряные толчки яйца в термовольере пульсировали ровной девяткой. Искорка булькала в водяном вольере. Стационар жил своей ночной жизнью, и новый пациент вписался в неё так, будто лежал тут всегда.

Я вернулся в хирургию.

Перчатки я стянул у раковины. Латекс от статических разрядов разошелся по швам в трёх местах, края потемнели и свернулись. Я бросил их в мусорный контейнер, открыл кран и подставил руки.

Горячая вода ударила по ладоням, и пальцы отозвались пульсирующей болью. Кожа на костяшках покраснела, на указательном правой руки вздулся белёсый волдырь от ожога. Руки дрожали, мышцы предплечий ходили рябью, которую я никак не мог унять, потому что адреналин ещё гулял по крови и не собирался уходить.

Я намылил ладони, смыл, вытер полотенцем. Движения получались рваными, будто суставы забыли, как работать.

Олеся сидела на том же стуле, где я оставил её перед операцией.

Я открыл нижний шкафчик под стеллажом. Там, за коробкой с бахилами, лежал мой запасной свитшот, с логотипом ветеринарной выставки. Я держал его в клинике на случай, если халат пропитается чем-нибудь едким и придётся переодеться.

– Олесь, – я положил свитшот ей на колени. – Переоденься, а то простудишься.

Она покрутила свитшот в руках, перевела взгляд на меня. Подняла бровь.

– Я отойду, – сказал я и развернулся к раковине.

За спиной зашуршала ткань. Мокрая футболка шлёпнулась на стул, я услышал, как Олеся натянула свитшот, поёрзала, и рукава у неё наверняка свесились до кончиков пальцев, потому что свитшот был на меня, а я шире её в плечах раза в полтора.

– Можно, – сказала она.

Я обернулся. Свитшот сидел на ней как платье, до середины бёдер, рукава подвёрнуты, ворот сполз на одно плечо. Олеся поджала босые ноги на стуле и обхватила колени руками. Дрожь стала мельче, тело согревалось.

Часы показывали три сорок.

Я достал из шкафчика чайник, набрал воды и щёлкнул кнопкой. Вода зашумела. Пока она грелась, я достал две кружки. Чай с чабрецом.

Я протянул кружку Олесе. Она взяла, и наши пальцы столкнулись на фаянсовой стенке. Её рука была ледяная. Моя обжигала, кожа после ударов током горела, будто я час продержал ладони над конфоркой.

Олеся дёрнулась от контраста и посмотрела на меня.

– Ты горячий, – сказала она, и через секунду добавила: – В смысле руки. Руки горячие.

– Остаточный нагрев от статики, – объяснил я. – Это пройдёт к утру. Ну по крайней мере должно пройти.

Я привалился к стене рядом с её стулом. Колени подогнулись, и я поехал вниз по шкафчику, пока не сел на кафельный пол. Спина упёрлась в дверцу, затылок в холодный металл. Бок дёрнулся привычной тяжестью, но после полутора часов адреналина я его почти не чувствовал.

Олеся посмотрела на меня. Потом стянула ноги со стула, и села рядом, на полу, привалившись спиной к тому же шкафчику. Свитшот задрался, она одёрнула его на коленях и обхватила кружку обеими ладонями.

Мы сидели на кафельном полу хирургии, в три часа ночи, пили чай. За стеной спал стационар с магическими существами и одним чемпионом Арены. Через дорогу тёмными окнами смотрело «Здоровое Ядро» с его изумрудной вывеской. Дождь за окном утих, и капли с козырька крыльца падали в лужу с глухим размеренным стуком.

Олеся отпила чай и уложила кружку на колено. Пар поднимался тонкой нитью и растворялся в конусе света от хирургической лампы.

– Я испугалась, – сказала она тихо. – Когда тебя ударило на дороге. Ты отлетел, сел на асфальт, и рука у тебя висела. Я подумала, что сломал.

– Нерв отключило на пару минут. Уже в порядке.

– Миш, ты каждый раз говоришь «в порядке». Тебя сусликом шарахнуло, «в порядке». Рёбра ушиб, «в порядке». Током ударило, «в порядке». Когда ты скажешь «нет, мне плохо»?

Я отпил. Чай был горький, я забыл вытащить пакетик.

– Когда мне будет плохо, – ответил я.

Олеся повернула голову и посмотрела на меня. В полумраке хирургии, в свете единственной лампы, её глаза казались тёмными и очень большими. Мокрые волосы подсохли и начали завиваться на концах.

– А я испугался за тебя, – сказал я. – Когда ты голыми руками схватила электрического хищника с дестабилизированным Ядром. Олесь, он мог остановить тебе сердце. Ток через мокрую одежду, через кожу, прямо по грудной клетке. Одного сильного разряда хватило бы.

Олеся помолчала. Повертела кружку в руках.

– Он лежал на асфальте и скулил, – сказала она. – Маленький и мокрый. Я не думала.

– Вот именно. Ты сумасшедшая, Олесь.

Она фыркнула.

– Это ты мне говоришь? Человек, который полез оперировать электрического зверя голыми руками, потому что перчатки не выдержали?

– Это другое. Это моя работа.

– А моя работа, это таскать тарелки с борщом, – Олеся усмехнулась и уткнулась подбородком в ворот свитшота. – Но зверей я тоже не могу бросить на дороге. Так что мы оба сумасшедшие, Миш. Просто ты сумасшедший с дипломом.

Тишина растеклась по хирургии. Капли с козырька стучали по луже. Из стационара доносилось приглушённое бульканье Искорки. Чай в кружках остывал.

Адреналин отпускал. Я чувствовал, как он уходит, оставляя после себя гулкую пустоту в груди и ватные руки. Плечи опали, шея расслабилась, и мне стало так тяжело держать голову прямо, будто она весила втрое больше обычного.

Олеся рядом затихла. Её дыхание замедлилось, и кружка в руках наклонилась. Я осторожно забрал кружку и поставил на пол рядом с собой. Олеся не сопротивлялась, сил цепляться за фаянс у неё уже не осталось.