Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Лекарь Фамильяров. Том 5

Глава 1

Я стоял и смотрел на яйцо в термоконтейнере. Багряная скорлупа пульсировала ровным, спокойным светом, и от неё шла тёплая, густая аура, с тем особым оттенком чистого огня, который бывает только у драконьих зародышей в первые месяцы развития.

Вэллор. Ещё даже не вылупившийся. Ещё маленький, ещё тёплый комочек жизни за тонкой скорлупой.

Я перевёл взгляд на Артура. Он стоял, прижимая контейнер к груди, и смотрел на меня, ожидая ответа. Обычный молодой парень с яйцом дракона в руках, который пришёл к районному ветеринару на окраине Питера, потому что кто-то ему посоветовал.

– Я Покровский, всё верно, – сказал я.

Артур Горай кивнул. Открыл рот, чтобы что-то добавить, и не успел.

– Молодой человек! – голос Олеси ударил из-за моей спины с такой энергией, что Артур отшатнулся на полшага и прижал термоконтейнер к груди плотнее. – Подождите! Михаилу Алексеевичу нужно в травмпункт! В него только что магией выстрелили!

Я обернулся.

Олеся стояла в дверях стационара, ладони упёрты в бока, подбородок приподнят. На щеках горели красные пятна. Фартук, торчавший из-под куртки, придавал ей вид медсестры.

Артур перевёл взгляд с неё на меня, с меня обратно на неё. Он явно не понимал, куда деть руки и контейнер, и стоит ли ему вообще здесь находиться.

Я повернулся к Олесе.

И посмотрел на неё спокойным, весомым взглядом.

– Олеся, со мной всё в порядке, – сказал я. – Потерпи двадцать минут. Это важный клиент. Я поговорю с ним, и мы съездим в больницу. Обещаю.

Олеся помолчала, прищурилась и, судя по движению губ, мысленно взвесила мои слова на каких-то своих внутренних весах.

– Уже восемнадцать, – повторила она с интонацией, которая превращала эти слова в юридический документ. – Восемнадцать, Миша. Я засекла.

Кивнула и отступила к стойке администратора. Но уходить не собиралась, я это видел по тому, как она пристроилась на стуле Ксюши, скрестив руки на груди.

Мне было больно дышать, в правом боку при каждом повороте корпуса прокатывалась тупая волна, и голова гудела от десятка параллельных мыслей. При всём этом забота Олеси грела откуда-то изнутри, из-под рёбер, и я поймал себя на том, что даже боль в боку сейчас кажется терпимее, чем пять минут назад.

У входа в стационар мелькнула Ксюша. Она бежала от дверей с переноской.

– Ксюша, – я перехватил её на ходу. – Пухлю в стационар потом приведи, накорми и осмотри.

Ксюша кивнула, подхватила Пухлежуя под мохнатый бок и исчезла в стационаре.

Я обернулся к Артуру.

– Проходите сюда, – сказал я и двинулся к входу, стараясь не прижимать локоть к правому боку слишком заметно.

Артур шёл за мной через приёмную, его ботинки ступали по кафелю почти бесшумно. Олеся проводила нас от стойки администратора молчаливым надзирательским вниманием, и я кожей чувствовал, как она мысленно запускает обратный отсчёт.

Артур остановился посреди приёмной. Оглядел стены, стеллаж с расходниками, лампу над стойкой, дверь в стационар, откуда доносилось приглушённое шипение Искорки. Потом посмотрел на меня, на Олесю и его пальцы на ручке термоконтейнера побелели.

– Мне нужно поговорить, – он понизил голос и качнул подбородком в сторону Олеси. – С глазу на глаз.

Я кивнул на дверь хирургии.

– Проходите туда. Подождите минуту, я сейчас.

Артур скользнул в хирургию, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Я развернулся к коридору, собираясь рвануть следом, и из бокового прохода вышел сияющий Алишер с отвёрткой в правой руке и кусачками в левой. Лицо у него светилось счастьем мастера, закончившего работу вовремя и точно знающего, что закончил хорошо.

– Михаил Алексеевич! Принимай работу! Свет есть, силовая линия кинута, всё по уму!

У меня за дверью хирургии сидел человек, чьё имя в моей прошлой жизни произносили шёпотом на трибунах и выкрикивали в барах. Мальчишка, которому предстояло стать легендой. С яйцом дракона, чья смерть отправила меня сюда.

А я сейчас пойду смотреть на провода.

– Алишер, – я попытался улыбнуться и понял, что вышло криво, потому что бок снова дёрнуло. – Я тебе верю на слово. Сколько с меня?

– Тридцать, как договаривались, – Алишер убрал отвёртку за ухо, как карандаш. – Ни копейкой больше. Но пойдём, я тебе щиток покажу. Ты должен видеть, как всё устроено. Если что случится, когда меня рядом не будет, ты хотя бы будешь знать, какой автомат дёргать.

Он был прав. И я это понимал. И именно потому, мне хотелось тихо взвыть, потому что каждая минута у щитка отнимала минуту у Артура Горая.

– Пойдём, – сказал я и пошёл за Алишером в коридор.

Щиток висел на стене у входной двери, в той же металлической коробке с откидной дверцей. Алишер открыл её и начал показывать.

Новый автомат стоял в верхнем ряду, отдельно от остальных. Толстый медный кабель уходил от него в стену, в свежую штробу, аккуратно замазанную, но ещё не высохшую. Рядом, на внутренней стороне дверцы, Алишер приклеил полоску малярного скотча и подписал маркером: «ЭФИРОГРАФ – 25А – НЕ ТРОГАТЬ!!!»

– Вот этот верхний, двадцатипятка, медь, отдельная линия прямо от подъездного щитка, – объяснял Алишер, водя пальцем по схеме. – Фазный, нулевой, земля, всё раздельно. Если твоя машина опять жрёт слишком много, выбьет только этот автомат. Остальная клиника продолжит работать. Свет не моргнёт, холодильник не отключится, хирургическая лампа будет гореть. Понял?

Я кивал и слушал, видел автоматы с проводами и маркировкой на дверце.

А мозг работал в другом направлении. Зачем пришёл Горай? Яйцо ещё не вылупилось, эмбрион на ранней стадии, судя по спектру ауры. Артуру сейчас двадцать, может, двадцать один. В моей прошлой жизни о нём впервые заговорили лет через пять, когда Вэллор уже летал и ломал рекорды на региональных аренах. Сейчас Горай никто. Парень с дорогой курткой и яйцом в термоконтейнере, который почему-то ищет районного ветеринара на окраине Питера.

Откуда он узнал обо мне? От кого? И главный вопрос, на который я боялся получить ответ: знает ли он то, чего знать не должен?

– Михаил Алексеевич, – Алишер усмехнулся и наклонил голову. – Ты вообще меня слушал?

Я моргнул. Посмотрел на щиток. Посмотрел на Алишера.

– Вот этот новый автомат, двадцатипятка, медь, самое главное, – сказал я ровным голосом, потому что ухо всё-таки ловило слова фоном, пока мозг гонял свои мысли. – Остальное менее критично, потому что ты развёл линии так, что при перегрузке вырубает только эфирограф, а клиника работает.

Алишер помолчал. Улыбнулся.

– Ну вот, значит слушал, – он усмехнулся и протянул руку.

Я пожал. Ладонь у него была жёсткая, с мозолями от инструмента.

– Спасибо тебе, Алишер. Серьёзно, – ответил я, переводя тридцать тысяч оплаты.

– Михаил Алексеевич, ты мне тогда сильно помог, – Алишер убрал кусачки в сумку и закинул её на плечо. – Мать уже ходит, кстати. Третий день без палочки. Я ей про тебя рассказывал, она тебе плова обещала передать.

– Буду ждать, – сказал я.

Алишер кивнул, развернулся и вышел. Дверь за ним хлопнула.

Я закрыл щиток. Повернулся к хирургии.

– Осталось тринадцать минут, Миша, – голос Олеси догнал меня от стойки администратора. – И мы едем в больницу.

Я молча, не оборачиваясь, потянулся к ручке двери хирургии.

Колокольчик над входной дверью грохнул так, будто его дёрнули за язычок всей пятернёй, дверь влетела в стену с такой силой, что стёкла в стеллаже отозвались дребезжанием, а Олеся за стойкой вздрогнула и вцепилась в подлокотники стула.

На пороге стояли Саня и Ксюша. Оба тяжело дышат и красные. Саня держал перед собой железную переноску на вытянутых руках, подальше от тела, и из переноски доносились звуки, которые я бы описал как помесь шипения чайника с воплем рассерженного кота, усиленную в десять раз. Переноска ходила ходуном, мелкие рыжие лапы мелькали за решёткой, и по металлическому дну скрежетали когти.

Ксюша бежала следом, придерживая крышку переноски обеими руками, потому что суслик изнутри бился в неё головой с ритмичностью пневматического молотка.

Быстро она успела разобраться с Пухлей и вернулась к Сане. Слишком быстро… и именно тогда, когда этого не требовалось!

Я медленно убрал руку с дверной ручки хирургии.

– Мих! – Саня подскочил ко мне, держа переноску перед собой. – Чё с этим психом зубастым делать? Может, ему снотворного вкатить? Он мне руку прокусил, три раза! Я теперь умру от бешенства?

Саня продемонстрировал левую кисть. На тыльной стороне ладони, через ткань рабочей перчатки, проступали три маленьких красных пятна. Суслик кусался прицельно и с энтузиазмом.

– А Пуховик где⁈ – Ксюша обошла Саню и уставилась на меня круглыми глазами. – Их разве можно в один стационар ставить? Они же поубивают друг друга, суслик после эфирного выброса нестабильный, он Искорке в вольер влезет и…

– Так, – я поднял ладонь. – Тихо. Оба.

Голос вышел резче, чем я рассчитывал, и Ксюша осеклась на полуслове. Саня тоже замолк, хотя переноска в его руках продолжала ходить ходуном и шипеть.

Я закрыл глаза. Там, за дверью хирургии, сидел Артур Горай с драконьим яйцом. Олеся за стойкой отсчитывала минуты. Бок горел. А передо мной стояли два верных, преданных, бесконечно шумных раздолбая с бешеным сусликом в железной коробке.

– Суслика оставьте в переноске, – сказал я, открывая глаза. – Отнесите в дальний угол стационара, к пустым клеткам. Поставьте на пол и накройте тёмной тканью, любой, халат возьмите с вешалки. В темноте он успокоится за десять минут. Снотворного не надо, у него Ядро после выброса и так на пределе, лишняя химия добьёт. И не болтайте, у меня клиент за дверью.

Ксюша кивнула, подхватила переноску у Сани из рук, и они оба двинулись к стационару. Переноска продолжала шипеть и дёргаться, но уже тише, и Ксюша несла её ровно, прижимая к бедру.

Я повернулся к двери хирургии и в этот момент ощутил под курткой тёплое, мерное шевеление.

Пуховик за эти пятнадцать минут уснул, свернулся между свитером и подкладкой куртки калачиком и мирно сопел, уткнувшись носом мне в рёбра. По Сопряжению от него тянулось ровное, сонное:

«Тепло… хозяин рядом… спать…»

Я опустил подбородок и посмотрел на выпуклость у себя на груди. Из-под расстёгнутого ворота куртки торчал кончик белого уха, мерно подрагивающий в такт дыханию.

Будить его после сегодняшнего дня, после эфирного удара и пробитого Ядра, было бы свинством. Барсёнок перенёс за последний час больше стресса, чем за весь предыдущий месяц, и сейчас ему нужно было именно это: тепло, покой и близость хозяина.

Пусть спит.

Я осторожно, стараясь не потревожить Пуховика, взялся за ручку и потянул дверь на себя.

Хирургия встретила меня ярким, ровным светом.

Пять плафонов хирургической лампы горели в полную мощность, заливая помещение, под которым каждая деталь видна до мелочей.

Артур Горай сидел на металлическом стуле у дальней стены. Ровная спина, руки на коленях, ноги вместе. Термоконтейнер с драконьим яйцом стоял на хирургическом столе, в центре, под лампой. Крышка была полностью сдвинута, и яйцо лежало открытым. Багряная чешуйчатая скорлупа мягко пульсировала, отбрасывая на сталь контейнера тёплые красноватые блики.

Я закрыл за собой дверь с щелчком, проверив, что язычок замка вошёл в паз. Шум приёмной, шипение суслика, голоса Ксюши и Сани, всё это отрезалось разом и осталось по ту сторону.

Подошёл к столу. Каждый шаг отдавался в правом боку, и я дышал мелко, стараясь не расширять грудную клетку. Пуховик под курткой шевельнулся, устраиваясь поудобнее, и затих.

Я остановился напротив Артура. Между нами был хирургический стол с яйцом. Аура от яйца шла тёплая и густая, с тем оттенком чистого огня, который я за всю карьеру встречал ровно один раз.

– Слушаю вас, – сказал я. – Что вы хотели?

Артур поднялся со стула. Движение было быстрым, рывковым, и вежливая неуверенность, с которой он стоял на крыльце десять минут назад, слетела. Лицо изменилось. Скулы обострились и в глазах, вспыхнуло выражение, которое я хорошо знал по своей прошлой жизни. Так выглядят люди, которых загнали в угол и которым нечего терять.

Два длинных шага. Он оказался рядом, вплотную, перегнувшись через угол стола, и его пальцы вцепились в ворот моего халата чуть ниже ключицы, сминая ткань.

– Я знаю, Покровский, – выдохнул он. – Только ты можешь мне помочь.

Пуховик под курткой дёрнулся от рывка и тихо, обиженно пискнул. По Сопряжению от него пришло сонное, встревоженное:

«Чужой… хозяина трогают… кусать?..»

Я мысленно послал ему «нет, спи», и барсёнок неохотно утих.

Артур близко, в упор висел на моём вороте. От него пахло дорогим одеколоном и нервным потом. Пальцы у него мелко подрагивали на ткани халата. Зрачки расширены, на висках капля влаги.

Я не стал отдёргиваться. Не стал повышать голос. За свой опыт работы с людьми, потерявшими над собой контроль, я выучил одну вещь: резкие движения и резкие слова превращают истерику в агрессию, а спокойный голос и неподвижное тело работают как тормозные колодки.

– В чём дело? – спросил я, не меняя позы и не пытаясь снять его руки.

Артур вгляделся мне в лицо. По-настоящему вгляделся, будто пытался найти за моими глазами что-то, спрятанное глубоко и далеко.

– Ты помнишь? – прошептал он. – Скажи мне, ты помнишь⁈

– Что именно? – я по-прежнему не двигался.

– Как мы попали сюда! – Артур тряхнул меня коротко, судорожно за ворот. – Помнишь дракона⁈ Вэллора!

Я знал, что услышу это имя. Готовился к этому с той секунды, как увидел яйцо в термоконтейнере. И всё равно, когда оно прозвучало вслух, в хирургии моего маленького Пет-пункта, произнесённое хриплым шёпотом, меня качнуло.

Артур Горай тоже помнил.

Он тоже вернулся. Тоже попал сюда, в своё молодое тело, с памятью о будущем, которое ещё не наступило. Тоже просыпался по утрам и пытался понять, где он и когда он. Тоже искал ответы и не находил.

И он целенаправленно искал меня. Пришёл в районную клинику на окраине Питера с яйцом дракона и безумными глазами, потому что больше ему идти было не к кому.

Мозг переключился мгновенно. Паника, облегчение, десятки вопросов, всё это метнулось разом и тут же выстроилось в очередь, потому что профессиональная часть меня, та, которая принимала решения в операционных, когда вокруг горело и рушилось, уже взяла управление. Горай на грани. И нестабилен. Если я сейчас начну расспрашивать, он развалится. Посадить, напоить, и только тогда говорить.

Я поднял правую руку и мягко, но твёрдо отвёл его пальцы от своего ворота. Один палец, второй, третий, пока вся ладонь Артура не оказалась в моей.

– Успокойтесь, – сказал я. – Сядьте.

Артур выдохнул. Я почувствовал, как из него выходит напряжение, державшее его на ногах последние минуты. Он опустился на стул, уронил руки между колен и наклонил голову.

Я шагнул к двери хирургии. Отпер замок, приоткрыл, ровно настолько, чтобы просунуть голову в щель.

– Ксюша! Два чая, пожалуйста!

Мгновенный деловой ответ Ксюши прилетел из стационара:

– Сейчас!

И тут же с поста у стойки администратора раздался голос Олеси:

– У тебя осталось семь минут, Миша!

Я прикрыл дверь и вернулся к столу. Прислонился бедром к его краю, потому что стоять прямо становилось тяжелее с каждой минутой, бок пульсировал и ныл. Пуховик за пазухой тихо тарахтел.

Ксюша заглянула через минуту. Молча, без вопросов, поставила на край стола две кружки чая с чабрецом. Пар поднимался над кружками медленными завитками. Ксюша скользнула взглядом по мне, по Артуру, по яйцу на столе, и я увидел, как у неё мелькнуло короткое удивление. Она промолчала, вышла и закрыла дверь.

Я взял свою кружку. Артур, помедлив, взял свою. Отпил. Руки у него дрожали, и чай плеснул через край, побежал по костяшкам. Он этого не заметил.

Сделал глоток. Пуховик за пазухой мурлыкнул громче, почувствовав, как мне полегчало.

А затем посмотрел Артуру в глаза.

– Да, – сказал я. – Я помню. Свою прошлую жизнь. Арену. Поверженного Вэллора, к которому бросился. А потом как моргнул один раз и оказался здесь, в своём молодом теле.

Артур поставил кружку на колено. Закрыл глаза. Откинул голову назад, и его плечи, державшиеся всё это время поднятыми к ушам, поехали вниз и опали.

Он молчал секунд пять. Потом открыл глаза, и в них стояло такое облегчение, от которого у меня самого перехватило горло.

– Слава богу, – сказал он. – Ты не представляешь, как долго я тебя искал. Я думал, я сошёл с ума. Просыпался, смотрел на свои руки и не верил, что они молодые. Ходил по врачам, по психотерапевтам, чуть в психушку не загремел. Потом услышал про фамтеха на окраине, который лечит зверей методами невиданными ранее, и понял, что это ты. Ты тоже оттуда. Я так хотел узнать, что происходит, потому что у меня на самом деле есть миссия.

Мои пальцы на кружке сжались плотнее.

– Какая миссия?

Артур посмотрел на термоконтейнер. На яйцо, пульсирующее тёплым багрянцем под хирургической лампой. Потом перевёл взгляд на меня.

– Дело в том, что Вэллор… перед смертью… – голос у него сел, он сглотнул и договорил: – дракон сказал мне…

Глава 2

Артур смотрел в свою кружку. Мне казалось, он забыл, что начал фразу. Потом он медленно, подбирая слова заговорил.

– Я стоял на арене. Вэллор лежал. Левое крыло подломлено, из пасти шла кровь, и он дышал с хрипом, знаешь, с таким булькающим, когда эфир идёт не в каналы, а в лёгкие. Я бросился к нему, ору фамтехам, чтобы бежали. Гудят трибуны и никто не шевелится. В этот момент Сопряжение стало… другим.

Артур запнулся.

– Мы с Вэллором уже много лет в связке. Я привык чувствовать его фоном, как собственный пульс. А тут канал распахнулся целиком, и я впервые услышал его голос настоящими словами.

Я слушал, прижавшись бедром к хирургическому столу. Бок ныл. Пуховик за пазухой спал, уже создавая холод вокруг себя, который полз у меня по позвоночнику.

– И тут ты выбегаешь на арену с медицинской сумкой, – Артур поднял на меня глаза. – Единственный из всех. Падаешь на колени рядом, начинаешь рвать упаковку с инструментами, и я вижу, что ты тоже понимаешь, что поздно.

Я помнил всё это. Свои руки по локоть в драконьей крови, и то, как пальцы тряслись, когда я понял, что Ядро уже разрушено до точки невозврата, а я всё равно пытался, потому что так и не научился останавливаться вовремя.

– И тогда Вэллор сказал мне, – голос у него упал почти до шёпота. – Прямо в голову, через Сопряжение. Первый раз такое было.

Он помолчал, собираясь. Я ждал.

– «Эта несправедливость так и будет продолжаться. Я пал, потому что мой противник истерзан и накачан синтетикой. Они разрушили его, превратили в оружие, а потом направили в меня. Это был неравный бой. И издевательство над жизнью. Я перемещаю тебя в прошлое. Найди меня. Вырасти меня с самого начала, правильно. И этот фамтех, который сейчас пытается меня спасти… он тебе там пригодится. Я перемещу и его тоже. Найдите друг друга. И тогда мы прекратим этот беспредел. Вот увидишь».

Артур закончил. Допил остывший чай одним глотком. Рука уже не дрожала.

– И всё, – добавил он. – Вспышка. Белый огонь, от которого выжгло глаза. Потом я лежу в общаге на продавленном диване и смотрю в потолок. Мне двадцать лет, у меня зачётка по биомеханике на тумбочке и ни одного Фамильяра. Вэллора ещё не существует, мы с ним встретимся через три года на ферме под Выборгом, и я это знаю, потому что помню каждый день нашей прошлой жизни.

В хирургии было тихо. Багряное яйцо пульсировало мерно, и мне почудилось, что оно бьётся в ритме моего сердца. Потом я понял, что просто давно не дышал, и заставил себя вдохнуть.

Значит, вот как оно было. Никакой случайности, побочного эффекта смерти Ядра. Вэллор сделал это сознательно, вложив последние остатки чудовищной энергии двенадцатого уровня в перемещение двух людей через время. Дракон, умирая на арене перед тридцатью тысячами зрителей, успел составить план, выбрать исполнителей и запустить магию, для которой не существовало ни теории, ни прецедента.

И одним из исполнителей был я.

– Артур, – начал я.

Он вскинул голову.

– Мне шестьдесят один год, – сказал я. – По паспорту двадцать один, и бок болит так, что я не могу нормально дышать, а за этой дверью ждёт девушка, готовая в любую секунду потащить меня в травмпункт. Я провёл сорок лет в операционных, латая зверей, которых корпорации перемалывали, как мясо. Я видел, как это работает. И знаю, что система перетрёт любого, кто лезет ей поперёк, и плевать ей на драконьи завещания.

Артур открыл рот.

– Я не закончил, – голос мой остался ровным. – Менять ничего не хочу. На борца с системой не записывался. Я врач. Ко мне приносят больных зверей, я их лечу, беру деньги и покупаю расходники. У меня маленький Пет-пункт на окраине, рядом пекарня, где пекут нормальные пирожки, и соседи, которые ещё не сошли с ума. Мне этого достаточно.

– Тебе этого не достаточно, – Артур подался вперёд, и стул скрежетнул ножками по кафелю. – Вэллор так сказал. Ты нужен!

– Вэллор – это дракон, – ответил я. – Умирающий, который в агонии кастовал магию, которую никто до него не применял. Возможно, он ошибался. А может, его подвело Ядро или он просто хотел жить и цеплялся за единственную возможность, а мы с тобой, это побочный продукт его предсмертного рефлекса, и вся эта речь про миссию, попытка дать смысл тому, чему смысла нет.

Артур отшатнулся, будто я ударил его по лицу.

– Ты не веришь, – выговорил он.

– Что мы здесь, я верю. Что он нас переместил, тоже. А вот что двое могут сломать индустрию, которая кормит полпланеты, мне в это поверить уже сложнее.

Артур вскочил. Стул отъехал и ударился о стену с гулким лязгом, который наверняка услышали в приёмной.

– Ты хоть знаешь, через что я прошёл⁈ – голос у него поднялся до крика, и я услышал, как за дверью оборвался разговор Ксюши и Сани. – Понимаешь, как я это яйцо добывал⁈ Работал грузчиком на ферме, чтобы подобраться к инкубатору! Спал в подсобке, меня дважды ловила охрана, и один раз я неделю лежал в канаве с перебитыми рёбрами! А потом ещё пёр пешком в Питер, потому что в поездах сканеры! И всё это, чтобы найти тебя, потому что дракон сказал, что ты мне нужен! А ты стоишь тут и говоришь, что тебе достаточно пирожков⁈

Пуховик за пазухой проснулся от крика, дёрнулся и выпустил коготки, которые больно кольнули мне рёбра прямо по линии ушиба. Я скривился и прижал ладонь к боку.

По эмпатии от барсёнка пришло:

«Громко… плохой чужой кричит… кусать?.. хозяин, больно?..»

«Тихо. Всё нормально», – ответил я мысленно, хотя нормальным тут ничего не было.

Я посмотрел на Артура. Он стоял, раздувая ноздри, и вены на шее вздулись. Руки у него висели вдоль тела, и я заметил, что костяшки правой ладони покрыты старыми белыми шрамами, содранная кожа, зажившая без обработки.

И выдохнул.

– Сядь, – сказал я тихо.

– Я не буду…

– Сядь, Артур.

Он посмотрел на меня, а я выдержал его взгляд. За опыт работы я этим приёмом останавливал хендлеров и пьяных егерей, каждый из которых был в два раза крупнее и в десять раз злее этого парня.

Артур поднял упавший стул, поставил и опустился.

– Я не говорю «нет», – произнёс я размеренно. – Я говорю «не сейчас». Оставь яйцо мне в стационар. Я обследую эмбрион, проверю спектр Ядра, посмотрю, в каком состоянии скорлупа и мембраны. У тебя яйцо болталось в полевых условиях, и без полной диагностики я никаких мировых революций обсуждать не буду.

– Нет.

– Что – нет?

– Яйцо останется при мне, – Артур положил ладонь на край термоконтейнера. – Из моих рук оно не уйдёт. Ни в чей стационар, ни на минуту.

Я увидел, как его пальцы легли на контейнер. Так держат единственную ценную вещь в жизни, за которую заплачено переломанными рёбрами и шрамами на руках.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда жди. Мне нужно уехать в больницу, разобраться с боком, и вернуться. Сиди здесь, пей чай. Ксюша принесёт ещё. Никого не пускай и никому не показывай яйцо. Когда я вернусь, поговорим.

– Сколько ждать?

– Сколько потребуется.

Артур посмотрел на меня долгим взглядом. Я видел, как он взвешивает: довериться чужому фамтеху или уйти с яйцом обратно в ночь. Потом он кивнул одним движением.

– Ладно.

Я развернулся к двери, и бок тут же напомнил о себе тянущей судорогой от лопатки до поясницы. Пуховик за пазухой тихо заурчал, почувствовав мою боль по эмпатии, и ткнулся мне мокрым носом именно в то место, где болело сильнее всего. Я стиснул зубы и открыл дверь.

Олеся стояла в двух шагах от порога. Руки скрещены на груди, подбородок поднят. В её взгляде читалось одно, что торгов больше не будет.

– Двадцать три минуты, – сказала она. – Поехали.

Я не стал спорить.

– Ксюша, – я повернулся к приёмной, где Ксюша и Саня торчали у стойки администратора, старательно делающие вид, что не подслушивали. – В хирургии клиент. Принеси ему ещё чаю. Не трогай яйцо на столе, не задавай вопросов. Если он попросит поесть, дай бутерброд. Саня, ты тут пока за старшего.

Саня расправил плечи и приосанился, будто ему вручили маршальский жезл.

– Есть, Мих!

– Это означает: сидеть тихо, ничего не трогать и никуда не лезть. Особенно к суслику, – объяснил я.

Саня сдулся.

– Погоди, – я остановил Олесю у двери. – Две минуты. Пуховика осмотрю.

Олеся прищурилась. Ей уже сегодня дважды обещали «последние пять минут», и обещание номер три её явно не вдохновляло. Но она кивнула.

Я расстегнул куртку и осторожно вытащил барсёнка. Он обвис у меня в ладонях, зевнул и попытался зарыться обратно под свитер.

Я положил его на смотровой стол, навёл браслет. Данные побежали по экрану: пульс Ядра ровный, резерв двадцать три процента, критических отклонений нет. Кинетические фиксаторы на задних лапках уже плотно прилегали, пора их снимать. Эфирная стычка с сусликом оставила поверхностный ожог на передней правой и лёгкое покраснение кожи под белой шерстью.

Обошлось без худшего. Диагноз с Ядром, который предполагался изначально, не подтвердился.

Я набрал в шприц четверть кубика восстанавливающего состава и ввёл в холку. Пуховик дёрнул ухом, зевнул второй раз и расплылся по столу. По эмпатии пришло ленивое: «спа-а-ать…», и через десять секунд он уже сопел.

Я подхватил его и понёс в стационар.

Стационар встретил меня привычным набором звуков: Искорка тихо потрескивала в своём водяном вольере, суслик в дальнем углу затих под халатом, и Шипучка дремала, свернувшись в клубок.

С жёрдочки под потолком раздался знакомый скрипучий голос:

– Медицина должна быть бесплатной для пролетариата!

Феликс сидел нахохлившись, перья торчали в разные стороны, и его рептильные зрачки провожали меня с холодным презрением.

– Спи, Маркс, – сказал я и уложил Пуховика в его вольер, подоткнув мягкий плед. Барсёнок перевернулся на спину, выставил все четыре лапы вверх и окончательно отключился.

Я вернулся в приёмную. Артур, потерянный и угрюмый стоял у стены рядом с дверью хирургии, прижимая термоконтейнер к животу обеими руками.

– Так и будешь стоять? – спросил я. – Жди тогда. Ксюша принесёт чай, можешь сесть в хирургии. Я скоро.

Артур открыл рот, но я уже развернулся к выходу.

Олеся ждала на крыльце. Я подошёл, и Ксюша, возникнув из ниоткуда, протянула мне куртку. Я накинул её, и каждый рукав был как экзамен на терпимость к боли. Олеся заметила, как я дёрнулся при подъёме правой руки, и её губы сжались в ниточку, но она промолчала. Достала телефон и вызвала такси.

Я привалился к перилам крыльца и поднял лицо к серому питерскому небу.

Вэллор переместил нас намеренно, составил план и выбрал меня, случайного фамтеха, который оказался рядом в качестве инструмента.

Дракон, умиравший на арене от ран, нанесённых существом, которое накачали синтетикой до потери рассудка, в последние секунды жизни решил, что мир должен измениться. И выбрал для этого двух человек.

Лестно. И невыносимо тяжело. Я не хотел быть инструментом чьей-то воли, даже воли дракона. Мне хотелось лечить мурлоков, чинить проводку, есть пирожки Валентины Степановны и разговаривать с Олесей на кухне за чаем.

Такси подъехало. Жёлтый битый «Солярис» с трещиной через всё лобовое стекло. Олеся открыла мне заднюю дверь, и я сел, стараясь не сгибаться в правом боку. Она обошла машину и села рядом с другой стороны.

– В травмпункт на Комендантском, – сказала она водителю.

Водитель кивнул, и машина тронулась. За окном потянулись знакомые фасады спального района, пятиэтажки с балконами, увешанными бельём, детская площадка с погнутой каруселью. Знакомый Питер, в который я так старательно вписывался последние месяцы.

Олеся сидела рядом, достала телефон и водила пальцем по экрану. Её колено почти касалось моего.

– Спасибо, – сказал я.

– За что?

– Что поехала со мной.

Олеся убрала телефон и повернулась ко мне.

– Миша, тебе в бок ударили магией. Ты думаешь, я тебя одного отпущу? – она фыркнула. – Ты пойдёшь туда и скажешь врачу, что тебе «не очень больно» и «наверное просто ушиб», а врач тебя отпустит, и ты пойдёшь обратно в клинику и будешь работать, пока не упадёшь. Я уже выучила эту программу.

Я хотел возразить, и понял, что не могу, потому что она описала мой план с точностью до запятой. В прошлой жизни я однажды работал с трещиной в ребре двенадцать дней, пока коллега не увидел, как я привалился к стене в коридоре, и насильно отвёз меня в рентген-кабинет.

– Я буду паинькой, – пообещал я.

– Не верю, – Олеся скрестила руки. – Поэтому и еду.

За окном проплыл перекрёсток с неработающим светофором, аптека «Живика», длинный забор стройки, за которым торчал скелет недостроенной многоэтажки.

Олеся сидела близко ко мне. Её бедро почти касалось моего. Она могла сесть у своей двери, вытянуть ноги, но вместо этого придвинулась ко мне и кончики её пальцев лежали на сиденье в трёх сантиметрах от моей руки.

Мне бы радоваться этому теплу, запоминать запах её духов, думать о том, как она поцеловала меня в щёку тем вечером, и строить планы, куда пригласить её на выходных. А я думал об Артуре.

Он полгода горбатился грузчиком на ферме, чтобы украсть яйцо дракона, которого любил всю свою прошлую жизнь. Пришёл с трясущимися руками, попросил о помощи.

А я ему сказал, что мне достаточно пирожков.

Профессиональный цинизм, полезная вещь. Он защищает врача от выгорания и чужих манипуляций. Но иногда цинизм становится обычной трусостью, и я эту черту полчаса назад переступил.

Артур не просил меня лезть на баррикады. Он просил помочь с яйцом. Осмотреть эмбрион, проверить мембраны, убедиться, что три месяца не убили зародыш. Это была моя работа, ради которой я открывал клинику. А я в ответ прочитал ему лекцию о бессмысленности борьбы с системой, потому что испугался слова «миссия».

Шестьдесят лет, а ума не нажил.

– С тобой всё в порядке?

Олеся внимательно смотрела на меня, видя сквозь любую отговорку.

– Ты какой-то злой, – добавила она.

Я усмехнулся. В другой ситуации я бы отмахнулся дежурным «всё нормально», но Олеся заслуживала лучшего. И она чувствовала фальшь очень точно, любая попытка соврать только усилила бы её тревогу.