Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Её голова качнулась влево, к моему плечу, и мягко легла. Волосы щекотнули мне шею.

Я замер. Перестал дышать и думать. Все расчёты, все внутренние предупреждения, аргументы про возраст, разницу в опыте и неподходящее время, все они разом замолкли.

Олеся дышала ровно, прижавшись виском к моему плечу, и сквозь ткань моей рубашки я чувствовал тепло её щеки. Свитшот сполз ей на плечо, открыв ключицу, и в свете лампы кожа отливала мягким золотом.

Я повернул голову. Медленно, стараясь не спугнуть. Олеся подняла на меня взгляд, она не спала, просто закрыла глаза от усталости, и сейчас смотрела. Расстояние между нами было таким, что я видел тёмную точку родинки у неё под левым глазом и ресницы, на которых ещё блестела дождевая капля.

Она не отстранилась. Губы её чуть приоткрылись, и я подался вперёд, потому что тело приняло решение раньше головы, и оно было единственным правильным за весь вечер.

Дверь стационара скрипнула.

Я отдёрнулся. Олеся выпрямилась, убрала голову с моего плеча и машинально схватила кружку с пола, будто кружка могла объяснить, почему она сидела на полу в чужом свитшоте в четвёртом часу ночи.

На пороге стоял Артур Горай. Шорты-боксёры, мятая серая футболка, волосы торчали. В правой руке он держал пустую кружку.

Артур моргнул. Посмотрел на меня. На Олесю. На пол, кружки, на свитшот, свисающий с Олесиного плеча.

Повисла пауза, за которую Артур, судя по медленному расширению его зрачков, проснулся окончательно.

– Ой, – сказал он хрипло. – А я это… за водой. Сушняк от таблеток.

Олеся вжалась в шкафчик и натянула ворот свитшота до подбородка. Щёки у неё вспыхнули так, что в полумраке хирургии это было заметно.

Я мысленно пересчитал все предметы, которыми можно было запустить в Горая. Подходящих не нашлось, зажимы и скальпели в счёт не шли.

– Извините, – Артур начал пятиться. – Я ничего такого… вообще ничего не видел. Спал. Считайте лунатил во сне. Сейчас уйду.

Он отступал спиной вперёд к двери стационара, нащупывая за спиной ручку. Кружка в его руке покачивалась, и по его лицу ползла гримаса, отчаянно пытающегося придать себе выражение полного неведения.

Но уйти ему не дали.

Из темноты стационара раздался шорох перьев, и мимо отступающего Артура пронеслось белое пятно. Феликс пересёк хирургию бесшумным планирующим полётом, сделал круг под потолком, обогнул лампу и приземлился на край хирургического стола. Когти щёлкнули по металлу. Перья встопорщились, рептильные зрачки развернулись ко мне.

Сова оценил обстановку. Для марксистского сознания Феликса картина была прозрачнее стекла.

– Буржуазный разврат! – прогремело с хирургического стола. – На рабочем месте! В ночное время! Эксплуатация женского труда через служебные отношения!

– Феликс, – начал я.

– Молчать! – Феликс распушил перья. – Половая распущенность на производстве ведёт к деградации трудовой дисциплины! Статья четырнадцать морального кодекса строителя коммунизма! Товарищи обязаны соблюдать дистанцию в один метр на территории лечебного учреждения!

– Феликс, заткнись, – я попытался подняться с пола, но ноги после двух часов сидения затекли, и колени подломились. Я плюхнулся обратно, и локоть ударился о шкафчик.

Олеся рядом мелко тряслась. Я покосился на неё, она уткнулась лицом в ворот свитшота, плечи ходили ходуном, и из-под ткани доносились сдавленные всхлипы. Она смеялась, зажимая рот рукавом, и слёзы текли по щекам.

– Требую созвать товарищеский суд! – Феликс переступил на краю стола и вытянул шею, обращаясь к Артуру как к единственному незанятому свидетелю. – Ты! Парень в трусах! Подтверди факт моральной деградации!

Артур стоял в дверях с пустой кружкой и зажимал рот свободной ладонью. Плечи у него ходили ходуном, глаза покраснели и он смеялся. Каждый раз, когда ему почти удавалось справиться, Феликс добавлял очередную реплику, и Артура накрывало заново.

– Служебный роман, – Феликс ткнул крылом в мою сторону, – есть инструмент капиталиста для отвлечения пролетариата от классовой борьбы! Моральное разложение начинается с совместного чаепития на полу и заканчивается полным крахом революционных идеалов!

– Феликс, – я закрыл лицо ладонью. – Мы просто пили чай.

– «Просто чай»! – Феликс передразнил мой голос с издевательской точностью. – Так говорили все ренегаты перед тем, как предать дело рабочего класса!

Артур не выдержал. Смех прорвался сквозь ладонь, и кружка в его руке дёрнулась так, что он перехватил её второй, чтобы не уронить. Он согнулся пополам, упёрся лбом в дверной косяк и трясся, и каждый его вдох переходил в хрип, похожий на всхлип.

Олеся уже не пряталась. Она откинулась на шкафчик, зажмурилась и смеялась в голос.

Я смотрел на это и пытался злиться. На Артура, который пришёл за водой в самый неподходящий момент в истории мировых поцелуев. На Феликса, вместо сна устроил идеологическую проверку. На собственные затёкшие ноги, не давшие мне встать и закрыть дверь.

Злости хватило секунд на пять. Потом меня достало, и я засмеялся тоже. Тихо, сквозь ладонь, прижатую к лицу, потому что бок тут же отозвался болью, и смеяться в полную силу мне было больно. Но остановиться я не мог, потому что Феликс, заметив, что аудитория наконец реагирует, приосанился и набрал воздуха для следующей тирады.

– Революция требует жертв! – провозгласил он и раскрыл крылья для пущего эффекта. – В том числе отказа от мелкобуржуазных удовольствий!

Из стационара донёсся сонный голос. Пуховик, разбуженный хохотом Артура, послал мне по эмпатии озадаченное «хозяин?.. смех?.. опасность?.. еда?..», и я мысленно ответил «спи, всё хорошо», хотя «хорошо» тут было спорным определением.

Смех стих постепенно. Артур выпрямился, вытер глаза тыльной стороной ладони. Стыд и веселье боролись у него на лице, и веселье побеждало с большим отрывом.

– Пойду за водой, – сказал он сипло. Подальше от этого… – он кивнул на Феликса, – … трибунала.

Артур развернулся и ушёл. Шлёпанье его босых ног по кафелю приёмной затихло за углом.

Феликс проводил его рептильным взглядом, удовлетворённо щёлкнул клювом и перелетел с хирургического стола обратно в стационар. С жёрдочки донеслось последнее, произнесённое скрипучим полушёпотом:

– Бдительность, мать революции.

И затих. Стационарная дверь осталась приоткрытой, и через щель виднелись багряные отблески яйца.

Мы сидели на полу. Олеся рядом, привалившись плечом к моему. Смех ушёл, и осталась звенящая усталость, от которой все мышцы гудели.

Поцелуй сорвался. Очевидно и по вине говорящей совы с политическими убеждениями, будущего чемпиона с сушняком.

Олеся повернула голову и посмотрела на меня. Глаза у неё блестели, ресницы слиплись от слёз, и на щеках остались мокрые следы.

– Покровский, – сказала она, и голос у неё был хриплый от смеха. – Ты когда-нибудь доведёшь дело до конца? Или у тебя каждый раз будет вмешиваться попугай?

– Сова, – поправил я.

– Какая разница.

– Принципиальная. Попугаи повторяют чужие слова. Феликс генерирует собственные. Причём с библиографическими ссылками на Маркса.

Олеся тихо засмеялась и ткнулась лбом мне в плечо. Я почувствовал, как её лоб упёрся в ткань рубашки, и мокрые пряди щекотнули мне шею.

– Мне надо домой, – пробормотала она в моё плечо. – Через три часа смена. Марина убьёт, если опоздаю. Надо хоть немного поспать. Проводишь меня?

Глава 20

– Конечно, – ответил я Олесе.

Мы поднялись с пола. Олеся покачнулась, я придержал её за локоть, и она оттолкнулась от шкафчика. Свитшот сполз ей с плеча, и она одним движением дёрнула рукав обратно.

Я выключил свет в хирургии. Проверил замок на сейфе, прошёл через приёмную и щёлкнул ключом входной двери. Олеся, привалившись к косяку стояла у порога и глаза у неё закрывались сами.

На улице было тихо. Дождь кончился, асфальт блестел под фонарями, и в лужах отражалась мёртвая вывеска «Здорового Ядра». Буквы погасли, но стекло ловило уличный свет и отдавало его мутным отблеском.

Мы шли рядом. Олеся ступала медленно, и пару раз я чувствовал, как её плечо касалось моего. Кроссовки шлёпали по мокрому тротуару, и это был единственный звук на всю улицу.

Подъезд встретил тишиной. Лифт скрипнул, дёрнулся на четвёртом и открыл двери.

Квартира была тёмная. Из их комнаты доносился ровный храп Кирилла. Олеся у порога скинула кроссовки, я снял куртку и стараясь не лязгнуть молнией повесил на крючок.

Она прошла по коридору к двери. Остановилась, взялась за ручку и обернулась.

Свет уличного фонаря падал через кухонное окно, пробивался в коридор косой полосой и ложился ей на скулу, на ворот моего свитшота, который она так и не сняла. Волосы подсохли и завивались на концах, тёмные круги лежали под глазами, и губы обветрились от ночного ветра.

Я смотрел на неё.

Две жизни, одна из которых закончилась на арене под рёв трибун, а вторая тащила меня сквозь бессонные ночи в маленькой клинике на окраине Питера. Я ставил диагнозы драконьим эмбрионам, латал электрических леопардов, торговался с синдикатами и прятал говорящую сову от инспекторов. Я умел делать всё это с закрытыми глазами.

А вот стоять перед девушкой и не прятаться за иронией, усталостью, этому я так и не научился.

Хватит.

Я шагнул к ней. Олеся не отступила, только подняла на меня взгляд, и в её глазах мелькнуло легкое, быстрое удивление. Я взял её лицо в ладони. Кожа на моих пальцах всё ещё горела после ожогов от статики леопардёнка, и когда я коснулся её щёк, она тихо вздохнула от этого жара. Мои большие пальцы лежали на её скулах, и я чувствовал частый пульс у неё под челюстью.

Я поцеловал её.

Олеся замерла.

Потом её ладони легли мне на грудь, пальцы сжали ткань рубашки, и она приподнявшись на носках, подалась ко мне. Ее губы были тёплые, и отвечала она так, будто ждала этого весь вечер, с того самого момента, когда Феликс разогнал нас своим идеологическим трибуналом.

Я медленно целовал ее, зная, что торопиться некуда, потому что лучшие вещи в жизни не терпят суеты. Она отвечала, и её пальцы на моей груди разжались, ладони поехали вверх, к плечам, и я почувствовал, как рукава мазнули меня по шее.

Кирилл за стеной всхрапнул особенно громко, мы оба вздрогнули и Олеся.

Потом я мягко отстранился. Коснулся губами её лба, чувствуя под ними тёплую кожу.

– А теперь иди спать, – сказал я тихо. – У тебя смена через три часа. И под глазами синяки.

Олеся моргнула. Щёки у неё порозовели, и она улыбнулась так, что у меня перехватило дыхание.

– Вечером увидимся, – добавил я.

– Увидимся, – повторила она.

Она толкнула дверь комнаты, скользнула внутрь и обернулась в последний раз. На её лице осталась улыбка, от которой весь тёмный коридор казался теплее. Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

Я постоял в коридоре. Прислонился затылком к стене, закрыл глаза и выдохнул.

Потом прошёл в свою комнату, сел на кровать, стянул рубашку. Бок ныл, но это было уже что-то остаточное. Я лёг, натянул одеяло и уставился в потолок.

Впервые за месяцы мне не нужно было перебирать в голове списки дел, показатели Ядер, графики кормления и расписание приёмов. Мозг, измотанный ночной операцией и одним поцелуем, просто отключился.

Я уснул с привкусом Олеси на своих обветренных губах.

Будильник разбудил меня в шесть тридцать. Четыре часа сна, и голова гудела так, будто внутри кто-то включил эфирограф на полную мощность. Я сел, потёр лицо ладонями и намазал бок.

На кухне я поставил чайник и сел за стол. За окном серело питерское утро, фонари ещё горели, и тротуар внизу блестел от ночного дождя. Обычное утро, в котором ничего не изменилось. Кроме того, что изменилось всё.

Чайник щёлкнул. Я налил кружку, достал из холодильника масло и хлеб, и в этот момент из коридора послышались шаги.

Олеся вошла на кухню. Собранная, в джинсах и футболке, волосы затянуты в хвост, фартук свёрнут и зажат под мышкой.

Мы встретились взглядами. В воздухе повисла тишина. Оба помнят, что было ночью, и оба решают, как теперь с этим жить на расстоянии полутора метров кухни.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе, – ответил я. – Чай?

– Угу.

Я налил ей кружку. Она взяла, обхватила обеими ладонями и отпила, глядя в окно. Мы молчали. Из комнаты Кирилла по-прежнему доносился храп, и это молчание было спокойным и ни один из нас не пытался его заполнить.

Олеся допила чай, поставила кружку в раковину.

Я допил свой, ополоснул обе кружки, вытер руки. Надел куртку, взялся за ручку входной двери.

– Стой!

Шёпот ударил так быстро, что я не успел повернуть замок. Олеся налетела на меня из коридора, схватила за лацканы куртки обеими руками и поцеловала. Крепко, так что я почувствовал, как её зубы задели мою нижнюю губу. Она отпрянула, щёки вспыхнули от подбородка до ушей, развернулась и метнулась обратно на кухню со словами: «Хорошего дня!». Из-за угла коридора донёсся стук её тапочек и сдавленный смешок.

Я стоял у двери с ключами в руке. Нижнюю губу покалывало. Как дети прям. И эта мысль меня почему-то радовала.

Вышел на лестничную площадку, закрыл дверь, спустился по лестнице и вышел на улицу. Сырой питерский воздух ударил по лицу, фонари ещё горели рыжим, хотя небо уже серело.

Я шёл к клинике и ловил себя на странном ощущении. Оно поднималось откуда-то из-под рёбер, из того места, где бок уже почти не болел, и расходилось по грудной клетке чистым теплом. Впервые с того момента, как я проснулся в чужом-своём теле, я не выживал. Не считал деньги до зарплаты, не прикидывал, какой зверь умрёт следующим, не прокручивал в голове схемы Синдикатов. Я просто шёл по мокрому тротуару, пил холодный утренний воздух и улыбался.

Циничный шестидесятиоднолетний профессор внутри меня попытался напомнить про эндорфины, нейромедиаторы и гормональный фон молодого тела. Я послал его к чёрту. Некоторые вещи не нуждаются в диагнозе.

У кофейного ларька Василиса уже протирала стойку.

– Доброе утро, Василиса, – сказал я.

– Утречко, – она потянулась к кофемашине. – Двойной, без сахара?

– Тройной. И сделай себе тоже, за мой счёт.

Она подняла бровь.

– Михаил Алексеевич, вы чего сияете? Миллион выиграли?

– Лучше, – ответил я и положил на стойку пятьсот рублей. – Сдачи не надо.

Она уставилась на купюру. Перевела взгляд на меня.

– Вы точно в порядке? – спросила она с искренней тревогой.

– В полном, – я забрал стакан и пошёл дальше.

Клиника показалась из-за угла. Вывеска, крыльцо с перилами. Через дорогу «Здоровое Ядро» ещё спало, промоутеры в зелёных куртках не появились, изумрудные буквы горели вполнакала.

Я поднялся на крыльцо, вставил ключ и вошёл.

В приёмной Саня возил шваброй по кафелю. Ксюша стояла за стойкой и раскладывала карточки в алфавитном порядке. Из стационара доносилось бульканье Искорки и сонное ворчание Пухлежуя.

– Доброе утро! – сказал я, и оба подпрыгнули.

Саня выпрямился, Ксюша подняла голову от карточек. Они переглянулись.

– Доброе, – осторожно ответила Ксюша.

Черенок швабры грохнул по кафелю, Саня выпустил его от неожиданности, и из стационара раздалось возмущённое «Разруха!» от Феликса.

– Ничего страшного, – я перешагнул через швабру. – Бывает. Ксюш, порядок в картотеке идеальный. Молодец.

Ксюша посмотрела на меня так, будто я заговорил на незнакомом языке.

– Спасибо, – запинаясь, выговорила она.

Саня поднял швабру и отступил к стеллажу, не сводя с меня глаз. Взгляд у него был настороженный.

Я прошёл мимо них, заглянул в стационар. Пуховик встретил меня восторженным «утро! хозяин! еда!» по эмпатии и ткнулся носом в решётку. Яйцо в термовольере пульсировало ровной девяткой. Леопардёнок спал, свернувшись в вольере. Искорка булькала.

– Всем доброе утро, – сказал я зверям и пошёл вешать куртку в подсобку.

За стойкой администратора Саня наклонился к Ксюше. Я слышал через приоткрытую дверь подсобки.

– Ксюх, – Санин шёпот был громким. – Он точно эфирных паров надышался. Или его леопард в мозг ударил. Ты видела? Он мне за швабру не вломил. И тебя похвалил. За карточки, Ксюха! Это всё, конец света.

Ксюша молчала. Я представил, как она морщит лоб.

– Может, температура? – предположила она. – Или побочка от «Эфиргеля». Там в инструкции написано, что в редких случаях вызывает эйфорию.

– «Эфиргель» мажут на рёбра, Ксюш. Он от ушибов. Какая эйфория от мази?

– Ну мало ли, – пожала она плечами.

Из глубины стационара раздался спокойный голос Артура. Он сидел на своей раскладушке с учебником по биомеханике. Я не видел его, но слышал, как он перевернул страницу.

– Расслабьтесь, – сказал Артур. – Он не сошёл с ума. Мужик просто влюбился.

В приёмной повисла тишина. Потом Саня крякнул.

– Да ладно, – выдохнул он. – В кого?

– Шестаков, ты серьёзно? – Ксюша. – В Олесю, конечно. Ты что, слепой?

– Я не слепой! Я просто… Ладно, может, слепой. Но это же Мих! Он же… Он не может… Он же всегда такой…

– Такой какой?

– Ну, такой. Суровый. Как рентгеновский аппарат в халате.

– А тебе не приходило в голову, что рентгеновские аппараты тоже иногда влюбляются? – голос Артура прозвучал с ленивой усмешкой.

Я стоял в подсобке, натягивал халат и прятал улыбку. Горай оказался проницательнее, чем мне хотелось бы. Впрочем, человек, проживший две жизни, распознаёт симптомы у человека, прожившего такое же.

Я застегнул халат, вышел из подсобки и прошёл к эфирографу. Нажал кнопку, экран мигнул, побежали строки инициализации.

Аппарат загудел. Рабочий день начинался.

Через полчаса я вышел в приёмную и хлопнул в ладоши. Звук получился резким, и Ксюша вздрогнула.

– Все ко мне, – сказал я. – Саня, брось швабру. Ксюш, оставь карточки. Артур, выходи.

Саня прислонил швабру к стеллажу с подозрительной аккуратностью. Ксюша закрыла журнал и вышла из-за стойки. Артур появился из стационара с недоумением в глазах.

Я провёл их через стационар к двери, которую раньше они видели запертой. Толстый навесной замок, ржавая скоба, слой пыли на петлях. Ключ от этой двери я забрал у Панкратыча ещё на прошлой неделе, когда мы торговались за условия аренды, и арендодатель, скрипя зубами, согласился отдать соседнее помещение в зачёт будущего ремонта.

Я вставил ключ. Замок щёлкнул, дверь подалась со скрипом.

За ней открылось пространство, которое по площади было больше всей моей нынешней клиники. Голые кирпичные стены, бетонный пол с трещинами, торчащие из потолка обрезки проводки. В дальнем углу стояла ржавая батарея, под окном лежал рулон старого линолеума.

– Стационар трещит по швам, – сказал я, обводя помещение рукой. – Вы это знаете лучше меня. Раскладушки между вольерами, яйцо на проходе, Феликс в углу. Начинаем копить. Как только соберём нужную сумму, расширяемся. Здесь будет полноценная хирургия с отдельной операционной, расширенный стационар и комната отдыха для персонала. Нынешнюю хирургию переделаем в первичный прием. А из нынешней приемной организуем большое пространство для клиентов. Чтобы в ожидании могли и кофе попить, и телевизор посмотреть.

Саня присвистнул. Восхищенный свист прокатился по пустому залу и вернулся эхом. Он двинулся вдоль дальней стены, постукивая по кирпичам костяшками пальцев, и я видел, как его глаза уже расставляют мебель, которой ещё не существовало.

– Мих, – он развернулся и ткнул пальцем в угол, – вон там поставим диван для нас. Нормальный, кожаный, чтоб не хуже, чем у этих зелёных через дорогу. И кофемашину. И телевизор с приставкой.

– Саня, это будет хирургия, а не лаунж-зона.

– А хирурги не пьют воду? Тебе вообще кулер нужнее всех, ты много часов на ногах стоишь.

Ксюша тем временем прошла в дальний конец зала, обогнула ржавую батарею и остановилась у низкой двери, которую я заметил ещё при осмотре, но не успел открыть. Она нажала на ручку, дверь подалась с хрустом, и в зал хлынул дневной свет.

– Михаил Алексеевич! – Ксюша высунулась наружу и тут же повернулась ко мне. – Тут двор! Огороженный! С забором! Здесь можно сделать уличный вольер для выгула!

Я подошёл и выглянул через её плечо. Небольшой прямоугольный пустырь, зажатый между стеной нашего дома и бетонным забором соседнего участка. Земля утоптанная, в углу торчит скелет сирени, у забора валяется стопка поддонов. Площади хватит на вольер для средних пород с запасом. А за этим пространством был лес. Сначала редкий, а потом превращался в непроходимый. Если зацепить и его часть то это будет просто прекрасная природная площадка для выгула.

Ксюша уже что-то чертила в блокноте, который она выудила из кармана халата.

– Сетка-рабица по периметру, высота два метра, с козырьком внутрь, чтобы летающие породы не уходили, – бормотала она, водя карандашом. – Покрытие, резиновая крошка, лапам безопасно. Навес в углу от дождя. Поилка стационарная, с подогревом на зиму…

Артур стоял у порога. Он молча обвёл взглядом зал, окно, пустырь за дверью, вернулся ко мне и одобрительно кивнул.

Я смотрел на свою команду. Саня расхаживал по залу, прикидывая планировку с размахом архитектора. Ксюша исписывала блокнот, высунув кончик языка. Артур молчал, но в его глазах я видел ту же искру, с которой он говорил мне о миссии Вэллора, только направленную на конкретную, осязаемую задачу.

Они горели. Каждый по-своему, но горели общим делом, и мне от этого стало тепло в груди.

– Ладно, – я хлопнул в ладоши. – Планы утвердим вечером. А сейчас погнали зарабатывать на этот вольер.

Следующие три часа клиника работала как отлаженный механизм.

Эфирограф гудел, экран выстраивал трёхмерные модели Ядер одну за другой. Денисов сдержал слово и перенаправил четверых клиентов за утро, двое с рутиной, двое серьёзнее. Молодой грифонёнок с расслоением третьей эфирной мембраны, тут пришлось повозиться, и старый мурлок с хроническим артритом Ядра, знакомый мне по прошлым визитам, он опять пытался укусить платформу.

К ним добавились свои. Женщина с парой огнешёрстных хорьков, у обоих температурный сбой терморегуляции. Байкер, знакомый мне ещё по арахниду, притащил нового подопечного, молодого шипохвоста с надломленной крайней иглой. Девочка лет десяти привела на поводке лопоухую химеру, похожую на помесь таксы с ежом, у которой западал левый эфирный клапан. Быстрая процедура, укол стабилизатора и рецепт на капли.

Саня носился между стационаром и приёмной, подавая мне инструменты, принимая оплату и попутно развлекая клиентов в очереди байками сомнительной достоверности. Ксюша ассистировала с той выверенной точностью, за которую я её и держал, каждый пинцет в нужной руке, каждая карточка заполнена, каждый вольер продезинфицирован до моего напоминания.

Я работал и краем сознания считал выручку. Каждый принятый клиент, кирпич в стену будущего помещения. Каждый рецепт, фрагмент резинового покрытия для Ксюшиного вольера. Каждый повторный визит, это ещё один метр сетки-рабицы с козырьком от летающих пород.

К полудню в кассе лежало сорок две тысячи. За один день больше, чем за предыдущую неделю. Конвейер от Денисова заработал, и собственные клиенты тянулись по сарафанному радио, кто-то из утренних пациентов, видимо, уже успел рассказать соседке, что «у Покровского такой аппарат стоит, прямо космос, всё видно».

Без четверти час дверь приёмной открылась, и на пороге встала… Олеся.

В руках она держала два пластиковых контейнера с красной жидкостью, и по приёмной поплыл запах Марининого борща, от которого у меня свело желудок.

Саня не удержался.

– Ничего себе сервис у кафе стал! – он расплылся в ухмылке. – Прямо к операционному столу доставляют! А почему раньше не доставляли? Мы тут целыми днями голодаем!

– Во-первых, ты тут работаешь всего-ничего, Шестаков, – Олеся поставила контейнеры на стойку и стрельнула в Саню взглядом. – Во-вторых, я пришла пациента проведать. Как он?

– Спит, – ответил я. – Пойдём, покажу.

Мы прошли в стационар. Олеся шла за мной, и я слышал, как Саня за нашими спинами шепнул Ксюше: «Пациента она проведать пришла, ага, конечно», и как Ксюша ткнула его локтем.

Леопардёнок лежал в вольере, свернувшись на термоподложке. Глаза открыты, уши поджаты, хвост обвивал задние лапы. Пепельная шерсть поднималась и опускалась в ритме дыхания, и рёберный фиксатор поблёскивал титаном. По эмпатии от него тянулось тревожное, настороженное

«чужие… запахи… где мама?..».

Я надел толстые диэлектрические перчатки, купленные Ксюшей сегодня с утра. Резина доходила до локтей. Открыл крышку вольера, подвёл руки под тело детёныша и осторожно поднял.

Леопардёнок дёрнулся. Зашипел, вывернул голову и попытался цапнуть меня за запястье. По перчаткам побежали синие искры, короткие злые разряды. Шерсть на загривке встала дыбом, между розетками проскочили электрические дуги.

– Тише, маленький, – я удерживал его обеими руками, прижимая к груди. По эмпатии шло сплошное «страх! чужой! больно! отпусти!», и разряды учащались с каждым ударом его сердца. Кожу на предплечьях покалывало через перчатки.

Олеся шагнула вперёд.

– Дай мне.

– С ума сошла? – я отступил на полшага. – Ударит. Перчатки еле держат, а у тебя голые руки.

– Дай, – повторила она и протянула ладони.

Я хотел сказать «нет».

Открыл рот, чтобы объяснить ей про электрический контур хищника, про нестабильное Ядро и про то, что один сильный разряд через кожу остановит ей сердце. Но Олеся смотрела на меня тем самым взглядом, которым вчера ночью, на мокрой дороге, подобрала этого зверя с асфальта, и я понял, что спорить бесполезно.

Я медленно опустил леопардёнка ей в руки.

Искры погасли.

Мгновенно. Будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Синие дуги, треск статики, всё схлопнулось в тишину. Шерсть легла, загривок разгладился, уши развернулись вперёд.

Леопардёнок уткнулся мордой Олесе в живот и замурчал.

Мурчание было низким, вибрирующим. Оно шло по всему телу зверя и Олеся вздрогнула от вибрации, а потом её лицо расплылось в улыбке. Детёныш прижался к ней плотнее, перебрал передними лапками по её футболке и зарылся мордой в складку ткани у пояса.

Я стоял с диэлектрическими перчатками по локоть и смотрел на это.

По эмпатии от леопардёнка шло длинное, сонное «тепло… тихо… мама рядом… безопасно…». Электрический контур, который только что жалил мне руки сквозь промышленную резину, полностью деактивировался. Я проверил браслетом, пульс Ядра упал с хаотичных скачков до ровных шести ударов в минуту.

– Олесь, – сказал я. – Ты понимаешь, что произошло?

Она подняла на меня глаза. Леопардёнок на её руках перестал мурчать, зевнул, показав розовую пасть с молочными клыками, и снова уткнулся ей в живот.

– Он просто успокоился, – сказала она.

– Он не «просто успокоился». Его защитный контур погас от контакта с тобой. Это электрический хищник, Олесь. Его Ядро генерирует разряды при любом прикосновении чужих рук, так устроена порода. Меня через перчатки било. А тебя голыми руками нет.

Я снял перчатки и бросил на край вольера. Подтёки от разрядов темнели на латексе.

– Твоя аура настолько лишена агрессии, что его Ядро считает тебя безопасным объектом, – продолжил я. – Защитный контур работает как предохранитель: реагирует на стресс, враждебность. У тебя ничего этого нет. Ты для него эфирный глушитель. Он рядом с тобой впервые за сутки перестал бояться.

Она посмотрела на зверя у себя в руках. Леопардёнок спал, мордочка утонула в складке её футболки, хвост свесился и покачивался. Пепельная шерсть лежала ровно, розетки отливали матовым серебром.

– Ему нужно имя, – сказал я. – Мы не можем вечно звать его «леопардёнок».

Олеся открыла рот, но не успела сказать, как хочет его назвать.

Потому что из приёмной грохнуло так, что стёкла в стационаре задребезжали. Тяжёлый удар, как будто кто-то пнул дверь ногой. Следом, скрежет стула по кафелю и звон, похоже, стойка с пузырьками на стеллаже пошатнулась.

Леопардёнок на руках Олеси дёрнулся и зашипел. По кончикам шерсти вернулись слабые, испуганные Искры. Олеся прижала его к себе плотнее, и разряды снова погасли.

– ГДЕ ТУТ МЕСТНЫЙ ЛЕПИЛА⁈

Хриплый бас ударил по стационару, как из динамика.

Искорка в водяном вольере булькнула и выпустила струю пара. Пуховик вскочил, прижал уши и послал мне по эмпатии «опасность! громкий! кусать⁈». Феликс на жёрдочке расправил крылья, но промолчал, редкий случай, когда даже сова-марксист счёл момент неподходящим для лозунгов.

Я вышел из стационара в приёмную.

Ксюша вжалась в стойку администратора и обеими руками держалась за край столешницы. Лицо побледнело. Саня стоял у стены с перехваченной наперевес шваброй, и по его лицу было видно, что он прикидывает шансы швабры против того, что стояло посреди приёмной.

Мужик занимал пространство, как шкаф. Два метра, с покатыми плечами борца и красной бычьей шеей, на которой вздувались вены. Кожаная куртка распахнута, под ней тельняшка, заляпанная чем-то бурым. Лицо мятое, небритое, с багровым носом и мелкими глазками, утонувшими в складках припухших век.

Он покачивался, и от него несло перегаром так, что я почувствовал запах от двери стационара, а до него было метров пять.

В правой руке он сжимал намотанный на кулак толстый поводок, натянутый до звона. Поводок уходил вниз, и на его конце билось и хрипело существо, от одного вида которого у меня прошёл холод по спине.

Бронированная Химера. Тварь размером с крупную овчарку, покрытая пластинами хитина грязно-бурого цвета. Пластины наползали друг на друга, как черепица, и между ними проступала воспалённая розовая кожа. Три ряда костяных шипов шли вдоль хребта, и каждый шип подрагивал, как антенна, ловя эфирные колебания в помещении. Пасть, вытянутая как у крокодила, щёлкала короткими частыми движениями, и с нижней челюсти тянулась густая желтоватая слюна, которая капала на кафель и шипела, оставляя мутные следы.

Четвёртый уровень Ядра или даже пятый. Химера рвалась с поводка, когти скребли по полу, и каждый рывок сдвигал пьяного хозяина на полшага вперёд.

– Ты лепила? – мужик ткнул в меня толстым и грязным пальцем. – Мне сказали, тут лепила сидит, который зверей чинит!