Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Меня гнетут мысли, – сказал я, и это была правда. – Из-за этого яйца дракона. Парень принёс его издалека, и ему нужна помощь, а я пока не знаю, что с этим делать.

Олеся помолчала. Потом тронула кончиками пальцев мою руку.

– Ты разберёшься, – сказала она. – Ты всегда разбираешься.

И отвернулась к окну, будто ничего не произошло, и я почувствовал, как от этого прикосновения по руке прошло тепло.

Травмпункт на Комендантском встретил меня казённым линолеумом. Олеся зарегистрировала меня у окошка, пока я сидел на стуле и старался не дышать правой стороной.

Дежурный врач был немолодой мужчина в мятом халате, он посмотрел мой снимок, подержал его против лампы, повернул на девяносто градусов и хмыкнул.

– Переломов нет, – сказал он привычно и устало. – Ушиб мягких тканей с контузией надкостницы. Обычное дело при энергоударах от петов. Мажьте «Эфиргелем» три раза в день, неделю без нагрузок, придёте на контроль через десять дней. Если начнёт отекать или температура поднимется, то сразу сюда.

– Спасибо, – сказал я.

– Без нагрузок, – повторил он, видимо уловив в моих глазах блеск пациента, готового забыть все рекомендации за порогом кабинета.

Олеся рядом кивала. Я был уверен, что она запомнила «три раза в день» и «неделю без нагрузок» лучше, чем я, и будет напоминать мне об этом каждое утро ближайшей недели.

Обратное такси попалось приличнее. Чистый салон, тихое радио и водитель, который молчал всю дорогу. Олеся сидела у своего окна и смотрела на проплывающие дома. Между нами было двадцать сантиметров сиденья, и нам не нужно было заполнять эту паузу разговорами, обоим хватало.

Такси остановилось у клиники. Я расплатился, и мы вышли на тротуар. Вечерело, воздух остыл. Через дорогу окна кафе «У Марины» светились, и за стойкой двигался силуэт. Марина убирала посуду после обеденной смены.

Олеся остановилась у крыльца. Я стоял рядом. Рентген был сделан, мазь куплена, повод быть вместе исчерпан, и мы оба это понимали, и оба не двигались. Я смотрел на неё, она на меня, и между нами повисло напряжение, что бывает в конце вечера, когда уходить уже пора, но не хочется.

– Ладно, – сказала Олеся. Голос у неё чуть дрогнул, и она смущённо улыбнулась. – Пора за работу. Марина там, наверное, заждалась. Она понимающая, но пользоваться ее добротой неохота.

Она развернулась и торопливо пошла через дорогу к кафе. У двери обернулась, махнула мне ладошкой и скрылась внутри.

Тепло шло от смущённого взмаха ладони, от того что Олеся поехала со мной в травмпункт и сидела рядом, и тронула мою руку в такси, и запомнила «три раза в день», потому что ей не всё равно.

Я развернулся и вошёл в клинику.

Внутри всё жило своей жизнью. Саня сидел за стойкой администратора, положив ноги на стул Ксюши, и увлечённо ковырялся в телефоне. Ксюша стояла у двери стационара с блокнотом и что-то записывала карандашом, высунув кончик языка от сосредоточенности.

Из хирургии доносился слабый багряный отблеск. Артур по-прежнему сидел там с яйцом.

У смотрового стола, на стуле для посетителей, сидела девушка в джинсовой куртке и прижимала к груди пластиковый контейнер с вентиляционными отверстиями. Из контейнера доносилось тихое стрекотание.

– Михаил Алексеевич! – Ксюша подскочила ко мне. – Тут пациент, ждёт уже двадцать минут. Крошечная ящерица, я сделала первичный осмотр, вот данные, – она протянула блокнот, и я увидел аккуратные записи: вид, пульс Ядра, температура, уровень. – Стригущий дерматит на спинке, думаю, грибок, но я не уверена.

Артур появился в дверях хирургии.

– Покровский! Ну что, займёмся моим вопросом? – сразу спросил он

– Сначала срочный пациент, – сказал я, не оборачиваясь.

Я подошёл к девушке, улыбнулся ей и кивнул на контейнер.

– Покажите мне вашу красавицу.

Девушка открыла крышку. На дне лежала крохотная, Искрящая ящерка, цвета изумруда, с россыпью мерцающих чешуек вдоль хребта. На спинке, ближе к хвосту, виднелось мутное пятно. Кожа шелушилась и потеряла блеск.

– Две недели уже, – сказала девушка. – Я мазала «Рептогелем», но только хуже стало.

– «Рептогель» – это для холоднокровных без Ядра, – я навёл браслет, и по экрану побежали данные. Ядро стабильное, первый уровень, чистое. Обычная бытовая зверушка, здоровая во всём, кроме этого пятна. – У вашей девочки эфирный метаболизм, и «Рептогель» его блокирует. Отсюда грибок. Я помажу «Фунгостопом», через три дня пятно сойдёт. Неделю после этого никаких кремов, пусть кожа дышит.

Я достал из стеллажа тюбик, выдавил горошину на ватную палочку и аккуратно нанёс на поражённый участок. Ящерка вздрогнула, попыталась укусить палочку, но промахнулась.

– Два раза в день, утром и вечером, тонким слоем, – я отдал тюбик девушке. – Если через четыре дня не пройдёт, то приходите.

Девушка поблагодарила, расплатилась и ушла с ящеркой в контейнере. Я проводил её до двери и повернул замок.

В клинике стало тихо.

Я развернулся к приёмной. Артур стоял в дверях хирургии с термоконтейнером. Саня и Ксюша смотрели на нас от стойки.

Я посмотрел на Артура. На контейнер. На багряный отсвет, который падал из-под неплотно прикрытой крышки.

– Саня, Ксюша, на сегодня всё, закрываемся, – сказал я. – Идите по домам. Звери накормлены?

– Все сыты, – отрапортовала Ксюша. – Пуховик спит, суслик тоже, Искорка поела и булькает, Шипучка на лампе. Феликс требовал политического убежища, но я накрыла его покрывалом.

– Молодец. Спасибо обоим. Идите.

Саня нехотя поднялся со стула, забрал рюкзак и двинулся к двери, бросив на Артура настороженный взгляд. Ксюша задержалась у порога.

– Михаил Алексеевич, вы точно… – осторожно начала она.

– Иди, Ксюш. Всё хорошо.

Она кивнула и вышла следом за Саней. Дверь закрылась и мы остались вдвоём – я и Артур Горай, с яйцом дракона, чья смерть забросила нас обоих на сорок лет назад.

Я подошёл к хирургическому столу, включил верхнюю лампу на полную мощность, надел перчатки, достал из ящика чистую пелёнку и расстелил её на нержавейке.

Потом повернулся к Артуру. Профессиональная часть меня, та, которая ставила диагнозы и спасала жизни, она вернулась на привычное рабочее место.

– Ну, давай. Показывай своё драконье яйцо, – сказал я.

Глава 3

Артур стоял у хирургического стола, положив обе ладони на термоконтейнер. Тот был закрыт, видимо Артур решил не рисковать, ожидая меня.

– Открывай, – сказал я.

Артур потянул первый замок. Титановая скоба отщёлкнулась с коротким лязгом. Вторая. Третья. Внутри контейнера зашипел клапан выравнивания давления.

Артур сдвинул крышку.

Багряное яйцо в мелкой чешуйчатой скорлупе лежало в углублении из термоизолирующей пены и пульсировало ровным медленным светом. Плотная и вязкая аура шла от него. Стрелка на моём браслете качнулась вправо, фиксируя скачок эфирного фона.

В приёмной грохнуло.

Что-то металлическое ударилось об пол, покатилось по кафелю, и следом раздался голос Сани, громче, чем следовало в закрытой клинике в десять вечера:

– Я тебе говорю, я тут телефон оставил! Вот прямо здесь, на стойке, рядом с журналом!

– Ты его в карман положил, – ответила Ксюша, и по интонации я понял, что она объясняет это уже раз в третий. – Левый карман, задний.

– Нет у меня заднего левого кармана, Ксюх!

Артур дёрнулся и схватился за крышку контейнера, собираясь захлопнуть. Я перехватил его руку.

– Стой. Это свои.

– Какие свои? – Артур зашипел, и голос у него упал до шёпота. – Покровский, мы же договорились, с глазу на глаз!

Дверь хирургии распахнулась. Саня влетел первым, на ходу заглядывая под каждую горизонтальную поверхность, и Ксюша шла за ним, прижимая к груди рюкзак и связку ключей.

– Мих, извини, я быстро, мне только телефон… – Саня осёкся.

Он увидел яйцо.

Ксюша тоже увидела яйцо.

Оба замерли одновременно, и в хирургии стало слышно, как гудит лампа под потолком и тихо потрескивает скорлупа, отдавая тепло в холодный воздух.

Саня сглотнул.

– Это оно? – спросил он хриплым голосом. – Драконье?

Артур повернулся ко мне, и на его лице была злость и паника.

– Заходите, – сказал я обоим. – Дверь заприте. И ничего не трогайте.

Ксюша закрыла дверь и повернула замок. Саня медленно, бочком, вошёл в хирургию, обходя Артура и не отрывая взгляда от контейнера. Он натыкнулся бедром на табурет, но даже не вздрогнул.

– Покровский… – Артур начал.

– Это мои люди, – перебил я. – Ксюша, мой ассистент, без неё я не оперирую. Саня – главный помощник. На нем логистика, снабжение и критические ситуации. Оба умеют молчать, когда надо.

Саня отвлёкся от яйца, посмотрел на меня, приосанился и кивнул с таким видом, будто его только что произвели в генералы разведки.

– Могила, Мих, – подтвердил он.

– Сядьте оба у стены и не двигайтесь, – я вернулся к столу. – Раз уж пришли.

Ксюша послушно опустилась на табурет, положила рюкзак на колени и достала блокнот. Саня пристроился рядом, на перевёрнутое ведро, но сидел он на самом краю, всем корпусом подавшись вперёд.

Артур стоял по другую сторону стола, и я видел, как ходят желваки у него на скулах. Он промолчал. Это было единственное, что он мог сделать в данной ситуации.

Я наклонился к яйцу. Браслет на моей руке тихо пискнул, фиксируя показатели. Температура скорлупы: сорок два градуса. Пульс Ядра: ровный, глубокий, девять ударов в минуту. Эфирный фон внутри контейнера стабилен, а вот снаружи, в открытом воздухе, датчик показывал резкий перепад: минус восемнадцать единиц по шкале Вебера.

Перепад. Контейнер экранировал яйцо от внешней среды, и теперь, когда крышка сдвинута, эмбрион ощутил чужой эфирный фон.

– Артур, у тебя яйцо всё время лежало в закрытом контейнере? – спросил я, стягивая перчатку с правой руки.

– Конечно, – Артур нахмурился. – Я его только здесь открыл, ты что, я не дурак, я знаю, что эмбрион нельзя…

– Сколько месяцев держал закрытым?

– Три с половиной.

Три с половиной месяца в герметичном титановом контейнере с фиксированным эфирным фоном. Эмбрион привык к стабильной среде, его Ядро синхронизировалось с внутренним давлением капсулы. И вот крышка открыта, внешний фон другой, и зародыш чувствует разницу. Уже несколько часов, поскольку Артур открывал контейнер второй раз за вечер.

Я протянул руку к скорлупе. Пальцы коснулись тёплой, шершавой поверхности. Каждая сухая чешуйка была размером с ноготь мизинца.

По эмпатии пришло слабое, едва уловимое ощущение. Тёплое, тревожное. Воздух стал другим, и маленькому существу внутри это не нравилось.

Яйцо дрогнуло.

Я успел подумать: «Ну вот», и яйцо подпрыгнуло.

Подпрыгнуло, это мягко сказано. Оно выстрелило из моих ладоней вертикально вверх с силой, которой я от полуторакилограммового зародыша не ждал, ударилось о плафон хирургической лампы, отскочило под углом в сорок пять градусов, врезалось в стеклянную дверцу шкафчика с расходниками, сменило направление и полетело к дальней стене.

Стекло выдержало. Яйцо тоже.

– Ловите! – заорал Артур и бросился через стол, сметая локтем стойку с пинцетами. Металл загремел по кафелю. – Осторожно, оно бесценное!

Яйцо рикошетнуло от стены и полетело обратно, вращаясь. Я видел мелькание багряных чешуек и тёплый росчерк ауры, огненный след, как хвост маленькой кометы. По эмпатии пришла волна паники, глухое ошалелое «ЧТО? ГДЕ? ХОЛОДНО! ЧУЖОЕ!», и я понял, что зародыш в ужасе, и этот ужас конвертируется в кинетическую энергию через Ядро.

Саня рванул наперерез, вытянув обе руки. Яйцо прошло между его ладонями с зазором в два сантиметра, и Саня, не рассчитав, по инерции влетел лбом в верхний шкафчик. Дверца открылась от удара, и на Саню посыпались упаковки бинтов.

– Ёо-о… – простонал он, хватаясь за лоб.

Ксюша вскочила с табурета и сдёрнула с крючка полотенце. Яйцо сделало второй рикошет, от стены над раковиной, и понеслось в её сторону. Ксюша взмахнула полотенцем, промахнулась.

Из стационара, через закрытую дверь, донёсся скрипучий голос Феликса:

– Разруха начинается в головах!

Яйцо летело теперь низко, в полуметре от пола, набирая обороты и рикошетя от ножек стола и стула. Аура вокруг него раскалилась, я видел оранжевые блики на кафеле. Температура росла. Зародыш паниковал и выбрасывал энергию, разгоняя себя, и остановиться самостоятельно не мог.

Я просчитал траекторию. Яйцо шло по дуге вдоль левой стены, ударялось о стык стены и пола, взлетало на полтора метра, рикошетило от дверцы шкафа и возвращалось к столу. Замкнутый эллипс. При каждом витке амплитуда чуть менялась, но общее направление сохранялось.

Следующий проход, через четыре секунды.

Я развернулся к стойке у стены. Тяжелый свинцовый фартук, который шёл в комплекте с эфирографом, для защиты от излучения висел на крюке. Я сдёрнул его одной рукой.

– Все от стола! – крикнул я.

Артур, ползавший по полу между ножками стула, отпрянул к двери. Ксюша отступила в угол. Саня сидел на полу, держась за лоб, и его из игры уже вынесло.

Яйцо зашло на очередной виток. Ударилось о стык, взлетело, мелькнуло багряным росчерком перед моим лицом. Я накинул фартук, развернув его, как сеть, и поймал яйцо на лету. Свинцовая ткань обернулась вокруг скорлупы, и тяжёлый свёрток упал мне в руки.

Яйцо барахталось под фартуком. Я чувствовал глухие, слабеющие толчки через слои свинца. Который глушил эфир, экранировал внешний фон, и зародыш внутри постепенно переставал ощущать раздражитель. Паника по эмпатии угасала, «чужое» превращалось в «тепло… темно… тихо…».

Через двадцать секунд яйцо затихло.

Я стоял посреди хирургии, прижимая к животу свинцовый свёрток, и тяжело дышал. Бок горел, я забыл про ушиб, когда прыгал за фартуком, и теперь расплачивался. Пуховик в стационаре, через две двери, послал мне по эмпатии тревожное «хозяин, больно?», и я мысленно ответил «нет, спи» с такой скоростью, что вряд ли вышло убедительно.

В хирургии стояла рабочая тишина после катастрофы. На полу валялись пинцеты, бинты, три упаковки стерильных салфеток и опрокинутый лоток. Стеклянная дверца шкафчика уцелела, но на ней появилась тонкая трещина. Саня сидел на полу под открытым шкафчиком, прижимая ко лбу рулон бинта. На лбу у него наливалась красная шишка.

Ксюша стояла в углу, прижимая полотенце к груди, и глаза у неё были размером с блюдца.

Артур стоял на коленях у двери, упираясь ладонями в пол, и дышал так, будто пробежал стометровку.

– Оно целое? – выдавил он. – Покровский, скажи, что оно целое!

Я осторожно раздвинул складки фартука. Теплое и абсолютно невредимое яйцо лежало в свинцовом коконе. Чешуйки поблёскивали мягким светом. Пульс Ядра стабилен.

– Целое, – сказал я. – Скорлупа драконьего яйца рассчитана на температуру лавовых потоков и давление горных обвалов. Шкафчик с бинтами им не конкурент.

Артур закрыл глаза и уткнулся лбом в кафель. Плечи у него затряслись, и я решил, что он плачет, но он тихо, почти беззвучно смеялся.

Саня убрал бинт от лба и потрогал шишку пальцем.

– Мих, – сказал он задумчиво. – А чего оно летало? Это нормально? У драконов яйца всегда такие бешеные?

– Перепад эфирного давления, – я переложил свёрток на стол, придерживая рукой. – Яйцо три месяца лежало в герметичном контейнере. Зародыш привык к фиксированному фону. Не сразу, но он почувствовал внешнюю среду и запаниковал. Младенческий рефлекс, это выброс энергии через Ядро. У рептильных видов это стандартная реакция на стресс, у драконьих она помножена на десять.

– А свинец его успокоил?

– Свинец экранирует эфир. Под фартуком яйцо снова в стабильной среде, фон ровный, зародыш перестал нервничать, – я посмотрел на Артура, который поднялся с пола и отряхивал колени. – Его нельзя было открывать в неэкранированном помещении. В идеале нужна была свинцовая камера, контролируемый вывод, постепенное выравнивание давления.

Артур промолчал. По его лицу я прочитал, что он не знал. Он был чемпионом Арены, лучшим бойцом-проводником своего поколения, и он разбирался в тактике, в бронировке и в боевых приёмах Фамильяров.

Но он был не врач. Фамтехнология, эмбриология, неонатология магических рептилий, всё это проходило мимо него, потому что в его жизни этим занимались корпоративные специалисты, а Артур получал уже готового вылупившегося дракона.

Я натянул свежие перчатки и переложил яйцо из фартука на чистую пелёнку посреди хирургического стола, не снимая свинцовой ткани целиком, а оставив один слой снизу так, чтобы экран частично гасил фон, но давал мне доступ к верхней полусфере скорлупы.

– Ксюша, подай браслет-переходник из второго ящика. Длинный, с четырьмя контактами, – попросил я.

Ксюша метнулась к стеллажу, вернулась и протянула мне адаптер. Я подключил его к браслету, наложил контакты на скорлупу и запустил глубокое сканирование.

Данные побежали по экрану. Температура ядра эмбриона, спектральный профиль эфирных каналов, осциллограмма пульса. Я читал цифры и параллельно пальпировал скорлупу свободной рукой, чувствуя сквозь латекс мелкую вибрацию. Сонный встревоженный зародыш ворочался внутри, и по эмпатии от него тянулось слабое недовольное ворчание.

Артур стоял у моего плеча и смотрел на экран браслета. Саня сидел на полу, и старательно вытягивал шею, пытаясь увидеть показатели.

Я снял контакты. Выпрямился. Бок тут же напомнил о себе, и я стиснул зубы.

– Ядро нестабильно, – сказал я.

Артур побелел.

– Насколько? – голос у него сорвался.

– Ритм созревания сбился, – я развернул браслет к нему экраном, хотя он вряд ли понимал, что означают кривые на графике. – Пульсация идёт рваными волнами – семь-одиннадцать-шесть-девять ударов в минуту. Должна быть стабильная девятка с отклонением в полтора удара. Три с половиной месяца постоянных перемещений, тряски, перепадов температуры и эфирного фона сделали своё дело. Эмбрион жив и развивается, но если ритм не выровнять, он продолжит сбиваться. И через два-три месяца Ядро войдёт в асинхронную петлю, из которой уже не выйдет.

– Что это значит? – Артур подался вперёд и сжал край стола так, что костяшки побелели.

– Это значит, что яйцо не вылупится, – сказал я. – Эмбрион законсервируется внутри скорлупы на неопределённый срок. Ядро будет пульсировать, скорлупа будет светиться, но развитие остановится. Тёплый бесполезный сувенир, который можно поставить на полку.

В хирургии стало тихо. Яйцо на пелёнке мерно пульсировало багряным светом, и эти рваные перебои, незаметные глазу, я теперь слышал через эмпатию. Тревожное, аритмичное биение маленького Ядра, которое пыталось нащупать правильный ритм и промахивалось.

– Что нужно? – Артур говорил уже ровнее, и я отметил это. Паника схлынула, включился расчёт.

– Строгий температурный режим. Постоянный эфирный фон, выровненный по спектру его Ядра. В контейнере это невозможно, контейнер экранирует всё, включая полезный фон, яйцо в нём задыхается. Нужна термокамера с регулируемой средой.

– У тебя такая есть? – спросил Артур, обведя взглядом хирургию.

– Нет, – сказал я. – Но у меня есть стационарный вольер с подогревом, свинцовые пластины от рентгеновской стойки для эфирографа и руки, которые соберут из этого рабочую камеру за час. Яйцо ложится в стационар минимум на три дня. Каждые восемь часов я меняю эфирный компресс и корректирую фон. Через трое суток ритм должен выровняться.

Артур выпрямился.

– Я не оставлю его здесь.

– Артур, – я попытался достучаться до него.

– Ты не понимаешь, это яйцо я три с половиной месяца вылавливал. Я его из рук не выпущу, ни в чей стационар, ни на минуту. Ни за что!

Я посмотрел на него. Потом на яйцо.

– Тогда забирай, – сказал я. – Клади обратно в контейнер и неси, куда хочешь. Через два месяца у тебя будет красивый, мёртвый камень.

Артур дёрнулся, будто я его ударил. Он перевёл взгляд на яйцо, и я видел, как ходят мышцы у него на скулах. Он боролся с собой. Страх потерять контроль, против страха потерять Вэллора.

– Я останусь здесь, – выдавил он. – Раскладушка есть?

– Артур, я тебя первый раз в жизни вижу, – ответил я. – У меня в стационаре пять петов, из которых три весьма дорогие. Дорогое оборудование за стеной. Мало ли что тебе придёт в голову среди ночи.

– Я не трону твоих зверей.

– Я этого не знаю.

Мы стояли друг напротив друга через стол, и между нами пульсировало драконье яйцо, и ситуация не двигалась, потому что он не мог уступить и я не мог рисковать, и каждая лишняя минута била по моему терпению.

– Да ладно, Мих, – голос Сани раздался с пола.

Он по-прежнему сидел под шкафчиком и смотрел на нас обоих хитрыми глазами с ухмылкой.

– Я переночую с ним, – Саня ткнул большим пальцем в сторону Артура. – Заодно за Пухлей присмотрю, он после суслика нервный, и кто-то должен ему вечернюю дозу дать. Будем вдвоём караулить.

Артур повернулся к Сане. Саня ответил ему кривой ухмылкой.

– Ну вот и договорились, – сказал Артур.

Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на Саню, генератора хаоса, который предлагал присмотреть за параноиком с драконьим яйцом в помещении, где спали пять магических существ, и понял, что лучшего варианта у меня нет.

– Хорошо, – сказал я. – Ксюша, тащи из стационара третий вольер, тот, который с подогревом. И банку «Релакс-Эфира» с полки, зелёная крышка.

Ксюша вышла. Я повернулся к раковине, вымыл руки, достал из нижнего ящика ступку, пестик и три пузырька. Руки работали на автомате, за карьеру я готовил этот состав сотни раз для рептильных яиц на поздних стадиях инкубации. Густая паста на основе эфирной лаванды, камфорной смолы и лунного экстракта мяты, это успокаивающий компресс, который выравнивает пульс Ядра.

Я растёр компоненты в ступке до однородной зелёной кашицы, которая пахла хвоей и мёдом. Набрал пасту на лопатку и начал ровным слоем наносить на скорлупу. Яйцо отозвалось мгновенно. Вибрация затихла, пульсация замедлилась, и по эмпатии прошло долгое сонное «мм-м-м-м…», будто зародыш потянулся и устроился поудобнее.

– Ему нравится, – Саня наблюдал с пола, забыв про шишку. – Я прямо вижу, оно расслабилось.

– Ты видишь зелёную мазь на красном яйце, – поправил я, продолжая наносить компресс. – А расслабился – да, всё так. Пульс уже ровнее.

Ксюша вкатила вольер на колёсиках. Я уложил яйцо на термоподложку, выставил температуру, обложил скорлупу свинцовыми пластинами с четырёх сторон так, чтобы экранировать внешний фон, но оставить щели для циркуляции и закрыл крышку вольера. Через прозрачную стенку было видно, как яйцо лежит в гнезде из свинца и пелёнок, подсвечивая пространство изнутри ровным мягким багрянцем.

– Компресс менять каждые восемь часов, – я вытер руки и повернулся к Сане. – Состав в ступке на столе, хватит на два раза. Завтра утром я приготовлю свежий.

Саня кивнул, поднялся с пола и выпрямился, отряхивая колени.

– Дверь клиники на замок, – продолжил я. – Никому не открывать. В стационаре вести себя тихо. Искорку не будить, она спросонья плюётся паром. Шипучку не трогать вообще, она кислотная и ночью дёргается от любого шороха. К суслику не подходить. Феликса не кормить. Пуховику вечернюю дозу, четверть кубика из шприца, лежит в холодильнике, синяя маркировка.

– Мих, я всё это знаю, – Саня поднял руки ладонями вверх. – Я ж тут каждый день торчу.

– Знаешь, – согласился я. – Но повторить полезно, потому что с тобой Пухлежуй постоянно что-то жрёт.

– Это было один раз, Мих. Один.

– Два! Так ладно. Раскладушки в подсобке, бельё в шкафу за стационаром, – я повернулся к Артуру. – Яйцо в вольере, камера настроена, руками внутрь не лезть. Если пульсация начнёт сбиваться, то красный индикатор на крышке замигает. Тогда звони мне, номер у Сани есть, себе запиши.

Артур кивнул. Он стоял у вольера, положив ладонь на прозрачную стенку, и смотрел на яйцо с таким выражением, с каким отцы смотрят на детей в реанимации через стекло.

– Покровский, – сказал он тихо. – Спасибо.

– Три дня, – ответил я. – Через три дня оценим динамику. Если ритм выровняется, обсудим дальнейший план.

– А если не выровняется?

– Выровняется, – сказал я. – Я этим занимаюсь со… – фух, блин, чуть не сказал про сорок лет. – Очень долго.

Артур посмотрел на меня и, видимо, решил не уточнять.

Ксюша уже стояла в дверях приёмной с рюкзаком, готовая уходить. Я вышел из стационара, и она двинулась за мной.

– Михаил Алексеевич, – она говорила шёпотом, оглядываясь на дверь. – А этот Артур, он кто вообще? Зачем ему яйцо дракона?

– Долгая история, Ксюш. Расскажу, когда сам разберусь.

Она терпеливо кивнула и ушла.

Я проверил замок, выключил свет в приёмной и постоял у двери стационара. За ней слышались шаги, Саня и Артур расставляли раскладушки. Саня бубнил про одеяла, Артур молчал.

Вышел на крыльцо. Холодный ветер дунул в лицо. Окна кафе через дорогу уже погасли, стулья составлены на столы. Олеся закончила смену.

Я застегнул куртку, поморщился от боли в боку и пошёл домой.

Квартира встретила меня тёмным коридором и тишиной. На кухне горел тусклый свет.

Олеся сидела за столом, подперев голову рукой. Глаза полуприкрыты, волосы выбились из хвоста, и поза у неё была такая, будто она села на минуту и забыла встать. Перед ней стояла чашка чая, к которой она не притронулась, по стенкам осела коричневая каёмка.

– Привет, – сказала она, не поднимая головы. – Ты как?

– Нормально. Ты сама-то живая?

Олеся медленно тяжело кивнула и даже это движение далось ей с трудом. Она подняла на меня взгляд, глаза у неё были красные от усталости, от двенадцати часов на ногах, вечера с подносами, в которых она носила тарелки с борщом и котлетами, и улыбалась клиентам, вытирала столы, и мыла полы, и всё это за зарплату, которой хватало на аренду и макароны.

– Живая, – выговорила она. – Я спать. Ног не чувствую.

Она встала, покачнулась и схватилась за край стола. Мышцы в ногах свело от долгого стояния. Выпрямилась, убрала чашку в раковину и пошла к своей комнате.

На пороге кухни остановилась.

– Миша, – она обернулась ко мне.

– Да?

– Мажь бок. Три раза в день.

– Обязательно, – со всей серьёзностью отозвался я.

Олеся кивнула и ушла. Дверь закрылась тихо, без щелчка, она даже на это экономила силы.

Я посидел на кухне, слушая, как капает кран и гудит холодильник. Потом встал, погасил свет, прошёл в свою комнату и лёг, не раздеваясь. Бок ныл.

Проснулся от будильника в шесть тридцать, и первая мысль была: они там целую ночь. Саня и Артур. Наедине. С пятью магическими существами и драконьим яйцом.

Бок ныл, но слабее, чем вчера. Я намазал его «Эфиргелем», натянул свитер и вышел на кухню. Кирилла не было. Олеся уже ушла на утреннюю смену, и на столе стояла кружка с запиской на салфетке: «Мажь бок. Я проверю».

Я усмехнулся, сунул записку в карман, надел куртку и вышел.

Утро было холодное, с низким серым небом. По тротуару шли редкие прохожие. Питер просыпался медленно и неохотно.

У кофейного ларька привычно остановился. Василиса уже задорно улыбалась, увидев меня.

– Утречко, – она уже наливала мне американо в большой бумажный стакан. – Двойной, без сахара?

– Тройной, – сказал я. – День тяжёлый.

– Тройного не бывает, – Василиса покачала головой, но долила из второго крана. – Зато бывает язва, если так и дальше пойдёт.

Я расплатился, забрал стакан и пошёл к клинике. Кофе обжигал пальцы через картон, и я перекладывал его из руки в руку.

На полпути проснулась тревога. Саня, это генератор хаоса. Аксиома, подтверждённая десятками случаев, включая контрабандное яйцо Теневой Гончей и ситуацию с Комаровой.

Артур, параноик с синдромом мессии и сорванным контролем эмоций. Вместе они провели в моей клинике двенадцать часов, и за эти двенадцать часов могло произойти всё, начиная от банальной драки и заканчивая рикошетным полётом яйца по всему стационару.

Я ускорил шаг. Клиника показалась из-за угла, знакомая вывеска «Пет-пункт Покровского», крыльцо с перилами, окна с жалюзи. Снаружи всё выглядело нормально. Дверь закрыта, стёкла целы, никаких следов погрома.

Достал ключ. Вставил в замок, повернул, толкнул дверь и шагнул внутрь.

Колокольчик звякнул и затих.

В приёмной стояла тишина. Такая, от которой звенит в ушах. Стойка администратора пуста. Стулья для клиентов на местах. Свет выключен.

Из стационара ни бульканья Искорки, ни шипения Шипучки, ни храпа Пухлежуя, ни скрипа Феликса. Даже суслик, который грыз решётку непрерывно с момента поимки, молчал.

Я поставил стакан с кофе на стойку.

– Ау! – позвал я, и собственный голос прозвучал слишком громко в пустой приёмной. – Живые есть?

Ответа не было.