Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Денисов стоял посреди приёмной и медленно белел. Скулы обострились, нижняя губа дёрнулась, и он открыл рот, закрыл, снова открыл.

Ксюша за стойкой замерла с ручкой в пальцах. Саня в дверях стационара перестал дышать. Даже Феликс на жёрдочке за стеной притих, хотя обычно любой чужой разговор воспринимал как повод для политической агитации.

Я ждал. Молча, привалившись бедром к стойке администратора. Бок ныл уже привычной тяжестью, но сейчас мне было плевать, потому что ответ Денисова решал, стоит ли мне вкладываться в этого парня дальше или отправить его обратно через дорогу.

Денисов сглотнул. Побледнение сменилось краской, уши порозовели, и по шее пошли красные пятна.

– Ничего мы не подмешиваем! – выпалил он, и голос у него сорвался на фальцет. – Это каркаде! Обычный дешёвый каркаде с клубничным ароматизатором! Мы его фасуем по фирменным пакетикам и подаём, чтобы скрасить ожидание.

Я смотрел на него. Пятна на шее не ползли вверх, дыхание выровнялось, зрачки не метались. Физиология врущего человека выглядит иначе: пульс учащается, руки ищут карманы или лицо, и глаза уходят вбок, к левому виску, где мозг конструирует ложь. Денисов смотрел мне прямо в переносицу с выражением оскорблённой честности.

Я рассмеялся.

Громко, так, что бок тут же отозвался тупым спазмом, и мне пришлось схватиться за край стойки. Ксюша вздрогнула. Саня открыл рот. Денисов уставился на меня с видом человека, не понявшего шутку.

Каркаде с ароматизатором. Зинаида Павловна, проработавшая полжизни в ЖЭКе и выучившаяся читать мелкий шрифт на уровне рефлекса, почуяла подвох в клубничном каркаде и была права. Подвох заключался в дешевом ароматизаторе.

Тест на честность Денисов прошёл. Он мог придумать историю про «натуральные травяные сборы по секретной рецептуре», мог уйти в глухую оборону, начать юлить. Вместо этого выпалил правду, которая его позорила, и это было ровно то, что мне нужно.

– Погодите, – Денисов нахмурился. – Я сказал «мы фасуем». Но имел в виду компанию. Фасуют-то на центральном складе в Москве. Я получаю готовые коробки с логотипом, запаянные, и что туда кладут, я понятия не имею. Может, там каркаде. А может, мои боссы и правда добавляют в чай что-нибудь такое, от чего клиенты становятся сговорчивее.

Смех оборвался. Я выпрямился, и бок снова напомнил о себе. А вот это уже было интересно.

В корпоративном мире Синдикатов случайностей не бывает. Франшизная сеть с пятнадцатью точками по стране, рекламный бюджет, инвесторы и бесплатный чай для всех клиентов. Экономика не складывается, если чай просто чай. Зачем тогда наливать его каждому?

– Добудь мне нераспечатанный пакет этого чая, – сказал я. – Прямо со склада, не вскрытый. Сможешь?

– Смогу, – Денисов кивнул. – Завтра как раз подвезут новый.

– Тогда мы в расчёте.

Денисов качнулся к двери, но я остановил его жестом.

– По Грише. Не трогай его. Увольнять не стоит, и ни в коем случае не меняй к нему отношения. Веди себя так, будто ничего не знаешь. Гриша – это наш канал. Через него мы будем кормить заказчика яда той информацией, которую захотим. Управляемая утечка полезнее, чем закрытая дыра.

Денисов помедлил. Потом кивнул.

– Понял. Я пойду работать.

– Иди.

Он развернулся и вышел. Колокольчик тренькнул, дверь хлопнула, и через окно я увидел, как Денисов перебегает дорогу к изумрудной вывеске «Здорового Ядра». Плечи у него распрямились.

Саня отлепился от косяка и подошёл ко мне.

– Мих, – сказал он вполголоса. – Ты серьёзно про этот чай? Думаешь, там реально что-то намешано?

– Не знаю, – ответил я. – Но пока не проверю, спать спокойно не буду.

Ксюша поставила ручку в стакан и посмотрела на нас поверх очков.

– Михаил Алексеевич, а чем вы собираетесь проверять? У нас же нет химической лаборатории.

– У нас есть эфирограф, – сказал я. – В глубоком спектральном режиме он различает органические соединения по эфирной сигнатуре. Если в чай добавлен компонент с магической активностью, аппарат это покажет.

– А если компонент обычный? Химический, без магии?

Я промолчал. Потому что Ксюша задала правильный вопрос, на который у меня пока ответа не было.

– Разберёмся, – сказал я. – Сначала получим образец. Потом будем думать.

* * *

На следующий день клиника ожила.

Без четверти девять я включил эфирограф, и низкий гул под подошвами стал привычным. Ксюша заняла пост за стойкой, разложив чистые бланки карточек. Саня протирал пол в приёмной, насвистывая себе под нос какую-то популярную песню.

Артур, помятый, с красными полосами на щеке от подушки, появился из стационара в половине девятого. Он молча прошёл к раковине, умылся, налил себе воды и вернулся к вольеру с яйцом. Багряные толчки шли ровной девяткой третьи сутки. Артур положил ладонь на стенку вольера и стоял так, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он.

В девять пришёл первый пациент, женщина с дымчатым мурлоком, у которого третий день кровоточила десна. Эфирограф показал воспаление капиллярной сетки вокруг нижнего клыка, где эфирный канал проходил слишком близко к корню зуба. Десять минут, рецепт, следующий.

Без четверти десять в дверь проскользнул Денисов. Без медицинского костюма, в куртке, с рюкзаком через плечо. Он озирался с видом начинающего шпиона, которого не учили шпионить, и от этого каждое его движение выглядело подозрительнее, чем если бы он просто вошёл нормально.

– Вот, – он сунул мне в руки плотный фольгированный пакет без этикетки. – Прямо со склада. Нераспечатанный. Я пошёл.

И вышел, пригнувшись у двери, хотя дверной проём был на полметра выше его макушки.

Саня проводил его взглядом и повернулся ко мне.

– Мих, он всегда такой, или это у него обострение? – спросил он.

– Он учится, – со вздохом ответил я и убрал пакет в нижний ящик стола. – Анализ будем проводить вечером.

К полудню через Пет-пункт прошли одиннадцать пациентов. Троих перенаправил Денисов под предлогом «вам нужно экспертное сканирование Ядра, у нас через дорогу есть профессор». Формулировку он выбрал именно такую, и она мне понравилась: клиент приходил с уважением и готовностью платить, а «Здоровое Ядро» сохраняло репутацию элитной клиники, которая заботится о качестве.

Симбиоз заработал. Денисов отсеивал лёгкие случаи и оставлял их себе. Сложных отправлял ко мне. Я диагностировал на эфирографе, лечил и выписывал. Два потока клиентов, две кассы, один район.

Ксюша к обеду заполнила семь новых карточек. Она порхала между стойкой и хирургией, таская бланки, ручки и стаканчики с чаем, и при этом умудрялась не уронить ни одного предмета, что само по себе заслуживало отдельного восхищения.

Саня пересчитывал дневную выручку за стойкой и сиял.

– Мих, – сказал он, загибая пальцы. – Тридцать четыре тысячи за полдня. За полдня, Мих! Это больше, чем за прошлую неделю целиком!

– Не расслабляйся, – ответил я, хотя внутри тоже чувствовал подъём. – Это первый день нормального потока. Посмотрим, как пойдёт дальше.

– Да куда оно денется! – Саня откинулся на стуле. – Денисов нам клиентов гонит, мы их лечим, все довольны. Схема рабочая!

– Схема рабочая, пока Флаберович с Якубсом не узнают, что Денисов отдаёт нам больше, чем они думают, – поправил я. – Так что не трепись.

Саня изобразил на лице торжественную секретность и провёл пальцем по губам.

– Могила, Мих. Самая крутая и молчаливая.

– Как в прошлый раз с яйцом Теневой Гончей?

Саня обиделся.

После обеда поток схлынул, и клиника перешла в ленивый режим. Ксюша сортировала карточки. Саня кормил Пухлежуя в стационаре. Артур сидел у вольера с учебником.

Я стоял у эфирографа и просматривал утренние снимки, когда колокольчик над входной дверью звякнул.

На пороге стоял Семён Панкратович.

Я его едва узнал. Панкратыч, который обычно заполнял любое помещение своей громадной фигурой и командным басом, сейчас выглядел как сдутый воздушный шар. Плечи опущены, голова втянута в ворот куртки, руки висят вдоль тела. Фирменного рыка не было. Он молча прошёл через приёмную, сел на стул для посетителей и тяжело вздохнул.

Стул под ним жалобно скрипнул.

Панкратыч смотрел в пол. На скулах ходили желваки, брови сведены, и весь его вид говорил, что что-то случилось.

Я молча поставил чайник. Заварил крепкий чай с чабрецом в большой кружке и поставил перед ним на стойку.

– Семён Панкратович, – сказал я. – Выкладывайте. Что случилось?

Панкратыч обхватил кружку обеими ладонями. Он подышал паром, отпил и заговорил.

– Валентина… – он замолчал, набрал воздуха и начал: – Валентина Степановна в обиде на меня.

Голос у него был тихий и мрачный.

– Сказал я ей вчера глупость одну, – продолжил Панкратыч, глядя в чай. – Она спрашивает: «Семён, а тебе какой пирожок больше нравится, с капустой или с яблоком?» А я возьми и брякни: «Мне с мясом». Она говорит: «Я не про мясо спрашиваю». А я говорю: «А зачем спрашивать, если ответ и так очевидный?» Она губы поджала, фартук сняла, повесила на крючок и ушла в подсобку. С тех пор со мной не разговаривает.

Я открыл рот, чтобы ответить.

В этот момент из двери стационара бесшумно вылетело белое перьевое облако с рептильными зрачками. Феликс пересёк приёмную низким беззвучным планированием, прошёл над головой Ксюши, обогнул лампу и приземлился на стойку администратора, прямо напротив Панкратыча. Когти щёлкнули по дереву. Перья встопорщились. Жёлтые глаза впились в арендодателя.

Я обернулся к стационару. Из-за двери виновато выглядывал Саня.

– Я мыл клетку… – начал он шёпотом.

Феликс расправил крылья, добавив себе размера, и произнёс скрипучим и категоричным голосом:

– Вздор! Мещанские предрассудки! Пролетарий должен думать о мировой революции и строительстве коммунизма, а не рассиживать с кислой миной из-за баб!

Панкратыч отшатнулся так резко, что стул отъехал на полметра и ударился спинкой о стену. Чай плеснул через край и обжёг ему пальцы. Он смотрел на Феликса широко распахнутыми глазами, и челюсть у него медленно поехала вниз. Такого наезда он явно не ожидал.

– Твою ж дивизию… – выдавил он. – Покровский… оно разговаривает⁈

Феликс переступил на месте, царапнув когтями стойку, и наклонил голову набок – так, чтобы один рептильный зрачок смотрел Панкратычу прямо в лицо.

– «Оно» – это твоё классовое сознание, солдат! – отчеканил он. – Отставить уныние! Женщина, это товарищ по борьбе! Иди и строй ячейку общества, а не сопли на кулак мотай!

Панкратыч машинально выпрямил спину.

– Слушай, ты, пернатый! – гаркнул он, и в голосе прорезался прежний командный бас. – Ты кого учишь⁈ Я в Афгане служил! Я два ордена имею! Я тебя на одну ладонь положу и второй прихлопну!

Феликс распушил перья так, что увеличился вдвое, и заорал с интонацией замполита на плацу:

– А я идеи Маркса в массы несу! И пока ты тут киснешь, Валентина Степановна думает, что ты, бесчувственный солдафон, который её пирожки не ценит! Встал и пошёл извиняться! Дисциплина прежде всего!

Я стоял между ними и наблюдал, как двухкилограммовая сова с марксистскими убеждениями и стокилограммовый прапорщик-десантник орут друг на друга через стойку администратора. Ксюша за стойкой прижала ладонь к губам и мелко тряслась от беззвучного смеха. Саня в дверях стационара вцепился в косяк обеими руками и закусил воротник, чтобы не заржать в голос.

Они препирались ещё с минуту. Феликс приводил цитаты из «Капитала», Панкратыч парировал аргументами из боевого устава, и перевес качался из стороны в сторону, пока Феликс не выдал: «Гордость, это привилегия эксплуататорского класса! Рабочий человек просит прощения, когда виноват, и этим крепче буржуя!» – и Панкратыч осёкся.

Он замолчал. Посмотрел на Феликса и на меня.

– А ведь птица дело говорит, – пробормотал он, и басовые ноты в его голосе сменились чем-то задумчивым. – Как товарищ к товарищу пойду, дело-то ведь мужское нехитрое…

Он допил чай одним глотком, поставил кружку на стойку, поднялся и расправил плечи. Повернулся к Феликсу, вытянулся по стойке смирно и коротко кивнул.

– Спасибо, – сказал он.

Феликс молча моргнул.

Панкратыч развернулся и вышел из клиники строевым шагом, от которого дрогнули стёкла в стеллаже. Колокольчик над дверью звякнул, и через окно я увидел, как громадная фигура в куртке целенаправленно двинулась к пекарне.

Я мысленно посочувствовал Валентине Степановне. Прапорщик, берущий советы по личной жизни у говорящей совы-коммуниста, это та степень романтики, к которой женщину жизнь не готовит.

Я повернулся к Феликсу. Сова сидела на стойке, гордо выпрямив спину. Перья лежали гладко, рептильные зрачки смотрели на меня с выражением превосходства.

– Ну что, партизан, – сказал я. – Пойдём на место, или собираешься дымовую завесу устраивать?

– Революционер на боевом посту не устраивает диверсий против своих, – ответил Феликс с достоинством. – Проследую с тобой в штаб. Добровольно.

Я выставил предплечье. Феликс переступил на него, впившись когтями в рукав халата, и устроился с комфортом, слегка наклонив голову и полуприкрыв глаза. Со стороны мы, наверное, выглядели как пират с попугаем из дешёвого маскарада, только попугай был белый, с рептильными зрачками и политическими убеждениями.

Я вошёл в стационар.

Саня стоял посреди помещения, зажав швабру между колен, и делал вид, что протирает вольер Искорки, хотя стоял спиной к вольеру и шваброй водил по воздуху.

– Саня, – начал я.

– Мих, клянусь, я защёлкнул замок!

– Санечек, – Феликс повернул к нему голову, и один жёлтый глаз прищурился. – Саботаж рабочего процесса карается по законам военного времени. Ты оставил вверенный пост без охраны!

– Я мыл клетку! – Саня выставил швабру перед собой, как щит. – Я её мыл, и замок скользкий был, пальцы мокрые!

– Халатность на производстве, прямой путь к деградации пролетарского сознания! – Феликс распушил перья у меня на руке. – Покровский, требую дисциплинарного взыскания!

– Феликс прав, – сказал я. – Не про пролетарское сознание, а про замок. Саня, третий раз за месяц. Либо ты учишься защёлкивать клетку мокрыми руками, либо вытираешь их полотенцем перед тем, как трогать замок. Выбирай.

Саня вздохнул, опустил швабру и побрёл к полотенцу.

Я посадил Феликса на жёрдочку. Он устроился, расправил перья и посмотрел на Саню.

– И швабру отожми, – добавил он. – Сыро, как в окопах под Верденом.

Саня молча отжал швабру. И работа в стационаре вернулась на круги своя.

К шести последний пациент ушёл. Ксюша закрыла журнал, убрала бланки в папку и повесила халат на крючок. Саня домывал пол в стационаре, напевая вполголоса. Артур сидел у вольера с яйцом.

Я выключил эфирограф, протёр платформу и сел за стол в хирургии. Фольгированный пакет с чаем лежал в нижнем ящике, но сейчас мне было не до него. Анализ подождёт до завтра.

Потому что сегодня вечером я собирался сделать кое-что, на что не решался уже неделю.

Я достал телефон. Открыл контакт «Олеся». Написал: «Есть планы на вечер?» – стёр. Написал: «Хочешь поужинать?» – стёр. Написал: «Олесь, давай сходим куда-нибудь поесть, только не к Марине, а нормально, в центр» – перечитал и понял, что «нормально» звучит так, будто Маринин борщ ненормальный.

Стёр.

Сидел, уставившись в телефон, и не мог набрать три слова.

Написал: «Олесь, приглашаю тебя на ужин. Знаю место в центре, тебе понравится». Перечитал. Палец завис над кнопкой «отправить». Я вспомнил, как она тронула мою руку в такси, как ждала меня на кухне с остывшим чаем, как считала минуты у стойки администратора.

Нажал.

Ответ пришёл через очень быстро.

«Во сколько?». И смайлик. Довольный такой.

Внутри тут же разлилось тепло.

Я написал: «В восемь. Зайду за тобой». И убрал телефон в карман, пока не начал редактировать уже отправленное.

– Ксюша, Саня, – я вышел из хирургии. – Я ухожу пораньше. Закройте всё как обычно. Артур, если яйцу станет хуже, звони, номер знаешь.

Артур кивнул, не отрываясь от учебника. Ксюша подняла на меня глаза, посмотрела на мою физиономию и мгновенно просияла.

– Идите, Михаил Алексеевич. Мы справимся, – сказала она.

Саня высунулся из стационара.

– Мих, а ты чего такой… – начал он.

– Саня, – Ксюша повернулась к нему. – Швабру.

Саня посмотрел на неё, на меня и вернулся к швабре.

* * *

Ресторан «Бриошь» занимал первый этаж старого дома на Петроградской, между антикварным магазином и парикмахерской. Я нашёл его месяц назад, когда ходил покупать мембраны для браслета, заглянул в окно, увидел свечи на столах, тёмное дерево и узкий зал без экранов на стенах, и запомнил.

Олеся ждала у подъезда. Она надела тёмное платье, которого я раньше не видел. Оно было простое, без лишнего, но с такой линией по плечам, что я забыл, зачем достал ключи от клиники, которые машинально крутил в пальцах. Волосы распущены, и без рабочего хвоста она выглядела иначе, мягче.

– Привет, – сказала она и улыбнулась.

– Привет, – ответил я и убрал ключи в карман, потому что они были лишними, а я понял, что выгляжу с ними по-дурацки.

Такси довезло нас за двадцать минут. Мы сели у окна, в углу, за столик с маленькой свечой в стеклянном стаканчике. Официант принёс меню в кожаных обложках. Олеся открыла своё, и брови у неё поползли вверх.

– Миш, тут салат стоит как моя дневная зарплата в кафе.

– Бери два, – сказал я.

Она фыркнула и спрятала улыбку за меню.

Мы заказали. Рыбу, овощи, хлебную корзинку и графин домашнего лимонада, потому что Олеся после двенадцатичасовых смен на ногах пила только безалкогольное. Еда оказалась хорошей, тарелки маленькими, и порции такими, что Саня бы ушёл голодным после третьей, но для нас двоих хватало, потому что мы пришли сюда не есть.

Разговор пошёл легко. Олеся рассказала, как Марина утром уронила кастрюлю с бульоном и полчаса ругалась на бульон, будто он обиделся и нарочно пролился. Я рассказал про Панкратыча и Феликса, без подробностей о марксизме, но с деталями про стул, отъехавший к стене, и Олеся смеялась так, что официант обернулся от соседнего стола.

– А эти двое, – Олеся вытерла глаза салфеткой, – Флаберович и Якубс, они больше не приходили?

– Пока нет.

– Они вернутся, – Олеся покачала головой. – Такие всегда возвращаются. Они считают, что мир должен работать по их бизнес-плану, и если реальность не совпадает, виновата реальность.

Я посмотрел на неё. Олеся сидела, подперев щёку ладонью, и свеча подсвечивала её лицо, выхватывая скулу и ресницы. Она говорила про бизнес-план и реальность, но за словами стояло другое, она три года работала официанткой за зарплату, которой хватало на аренду и макароны, и она знала, как устроен мир, изнутри, через ноги, стоявшие двенадцать часов у стойки.

– Олесь, – сказал я. – Ты когда-нибудь хотела заниматься чем-то другим?

Она помолчала, покрутила стакан с лимонадом.

– Я хотела стать ветеринаром, – сказала она тихо. – В школе мечтала. Потом родители… ну, знаешь. Не сложилось. Кирилл пошёл в продажи, я пошла в кафе. Марина хорошая, работа честная. Просто иногда думаю, что могла бы…

Она осеклась и махнула рукой.

– Ладно. Неважно. Расскажи лучше, как там твой дракон?

Я запомнил это. И ветеринара, и «не сложилось», и махнувшую руку. Запомнил, потому что я тоже махнул рукой на то, чего хотел, и много лет растрачивал себя на чужие цели, пока судьба не выдала мне второй шанс.

Я рассказал ей про яйцо, без подробностей про Вэллора и Артура. Олеся слушала, подавшись вперёд, и глаза у неё горели тем огнём, который она прятала за фартуком и усталостью.

– Ты знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? – сказала она, когда я закончил.

– Скромность?

Олеся рассмеялась.

– Нет, Миш. Ты… – она подбирала слова, и я видел, как она становится серьёзнее, и шутливый тон отступает. – Ты их защищаешь. Всех. Зверей, Ксюшу, Саню. И меня тогда, в кафе, когда тот суслик… Ты закрыл своего барсёнка собственным телом. А я стояла за стойкой и видела, как ты упал, и думала… – она запнулась.

– Олесь.

– Нет, подожди, дай скажу. Я думала, что тебя убили. Секунду думала. И за эту секунду поняла, что мне не всё равно. Совсем не всё равно, Миш.

Она потянулась через стол и накрыла мою руку своей. Ладонь у неё была тёплая. Руки сейчас лежали на моих, а я чувствовал каждый палец.

Свеча потрескивала в стаканчике. За окном проплывали фары машин. Ресторан приглушенно шумел. Олеся смотрела на меня с выражением, которое не оставляло места для сомнений.

Сердце колотилось где-то в горле. Я пережил две жизни, и ни одна из них не подготовила меня к моменту, когда девушка, которая мне нравится, смотрит мне в глаза и говорит, что ей не всё равно.

Олеся чуть сжала мои пальцы. Губы у неё приоткрылись, и я видел, что она собирается сказать что-то ещё, что-то важное, что она несла в себе последние дни, и это «что-то» уже поднималось к горлу, и ещё секунда…

Телефон оглушительно заорал.

Резкий, дребезжащий вызов из кармана куртки, повешенной на спинку стула, ударил по тишине. Олеся дёрнулась. Я дёрнулся. Официант у соседнего стола обернулся.

Я вытащил телефон. На экране высветилось: «Ксюша-ассистент».

Ксюша, которая после семи не звонила никогда, потому что считала вечернее время священным и охраняла его с фанатизмом буддийского монаха, звонила мне в девять вечера.

Я посмотрел на Олесю. Её взгляд скользнул с экрана моего телефона на моё лицо, и выражение сменилось мгновенно, романтика отступила, включилась тревога.

– Бери, – сказала она.

Я нажал «ответить».

– Михаил Алексеевич! – голос Ксюши звучал высоко и сбивчиво, и я понял, что она напугана. – Простите, что звоню вечером! Вам нужно срочно приехать в клинику! Я зашла в Пет-пункт по… в общем по делам, и… они… Михаил Алексеевич, я не знаю, что с ними делать, они сломались!

– Кто сломался? – я уже стоял, свободной рукой снимая куртку со спинки.

– Саня и Артур! Они… я не могу объяснить по телефону, вам надо это видеть, они… я боюсь, они отравились!

Кровь отхлынула от лица. Отравление. «Пепельная роса»? Заказчик яда вычислил Денисова и ударил по моей клинике? Золотарёв вернулся? Флаберович с Якубсом решили действовать жёстче?

– Еду, – сказал я. – Ничего не трогай. Жди.

Я сунул телефон в карман, достал из бумажника купюры, положил на стол, не считая.

– Олесь, ЧП в клинике. Прости.

Олеся уже стояла. Куртка на ней, сумка через плечо, кроссовки, это её преимущество перед каблуками, уже на ногах.

– Я с тобой, – сказала она тоном, который исключал обсуждение.

Мы вышли на улицу. Я поднял руку, и через полминуты тормознуло такси. Я назвал адрес клиники, мы сели, и водитель рванул с места.

В голове крутились сценарии. Яд, самый вероятный. Гриша из «Здорового Ядра», которого я велел Денисову не трогать, мог действовать по своей инициативе. Или заказчик «Пепельной росы» решил, что питонец выжил подозрительно, и переключился на мою территорию. Отравить Саню и Артура, это удар по команде, предупреждение. Или диверсия, чтобы добраться до яйца, пока я в ресторане.

Яйцо. Если кто-то открыл термовольер…

– Миш, – Олеся положила ладонь мне на пальцы и сжала их. – Дыши. Мы справимся.

Я посмотрел на неё. Спокойная и собранная, она сидела рядом, и в её глазах стоял тот самый огонь, с которым она считала минуты у стойки администратора и тащила меня в травмпункт.

– Спасибо, – сказал я. – Что ты рядом.

Такси тормознуло у клиники. Я выскочил, не дожидаясь сдачи, и побежал к крыльцу. Дверь приёмной была приоткрыта, изнутри сочился свет.

Я рванул дверь на себя и ворвался в приёмную, готовый к крови, разгрому или вооружённым людям.

В приёмной было чисто. Стойка на месте. Стеллаж цел. Стёкла целы. Никаких следов взлома, борьбы или нападения.

Посреди помещения стояли два офисных кресла на колёсиках. Я узнал их, они пылились в подсобке с тех пор, как Алишер привёз их вместе с мебелью для стационара.

На креслах сидели Саня и Артур Горай.

Оба медленно, с вращением примерно один оборот в десять секунд, крутились вокруг своей оси. Глаза полуприкрыты. На лицах, одинаковые блаженные улыбки, расслабленные и бессмысленные. Ноги у Сани волочились по кафелю, оставляя чёрные следы от подошв. Артур поджал колени к груди и обнял их руками, отчего его кресло крутилось ровнее.

На полу, между креслами, раскинув все четыре лапы в стороны, лежал на спине Пухлежуй. Язык вывалился из приоткрытой пасти, глаза закатились, и по толстому мохнатому животу пробегали мелкие судорожные подёргивания. Из уголка пасти тянулась ниточка слюны.

Ксюша стояла у стойки администратора, прижимая к груди блокнот. Олеся вошла за мной и остановилась на пороге. Я слышал, как она тихо, медленно выдохнула.

Саня на своём кресле совершил очередной оборот и проплыл мимо меня. Его голова качнулась в мою сторону, полуприкрытые глаза вяло сфокусировались.

– Ми-и-иха… – протянул он голосом, тягучим и мягким. – Бра-а-ат… Скажи им, пусть остановят Землю… Меня укачивает… Но мне так хорошо-о-о-о… Слишком хорошо-о-о…

Кресло провезло его дальше, и он снова уплыл из поля зрения, блаженно улыбаясь потолку.

Артур на соседнем кресле хихикнул. Будущая легенда турниров, человек, который три месяца тащил яйцо дракона через полстраны, сейчас хихикал, подтянув колени к подбородку.

– А драконы… – выговорил он мечтательно, глядя куда-то сквозь потолок. – Они такие… фьють… – он изобразил рукой плавную дугу, – … и полетели…

Рука упала обратно на колено, и он снова хихикнул.