Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Это ж можно сказать свидание!

Снаружи я этого никак не показал. Ровно прожевал кусок. Запил глотком чая. Промокнул губы салфеткой. Поднял взгляд на Олесю.

Внутри у меня в это же самое время заиграл оркестр. Скрипки низко и протяженно вступили первыми. Следом ударили литавры. Хор внутри головы запел что-то торжественное и совершенно нелепое. Маленькие человечки, которые у меня всю жизнь сидели где-то под рёбрами и ждали своего звёздного часа, вылезли наружу и начали отплясывать на грудной клетке. Один из них вовсе стоял с табличкой и показывал её мне.

«Покровский, – гласила табличка. – Ты старый везунчик».

Я ровно пожал плечами.

– Конечно, пойдём. Со мной всяко веселее будет смотреть на этот цирк. Завтра выходим в час дня. Кафе закрыли что ли? – поинтересовался я.

– У меня выходной, – Олеся улыбалась. – Я думала, что Кирилл позовёт меня на рынок, но он на смене будет.

– А я, значит, удачно подвернулся, – сказал я и постарался, чтобы голос звучал спокойно.

Получилось. Голос вышел нейтральный.

– Удачно, – Олеся хихикнула в кружку. – Очень удачно. Я обожаю животных. У меня в детстве была собака, дворняжка, мы её Туськой звали, она у нас прожила пятнадцать лет. А магических я только в журналах видела, ну и в твоей клинике. А тут прямо живьём.

Внутри у меня оркестр сменил тональность с торжественной на лиричную.

Я протянул руку, отщипнул корку с куска пиццы и положил себе в рот.

– Тогда договорились. В час дня выдвигаемся. Одевайся удобно, мы там будем четыре часа на ногах. И возьми блокнот, я тебе тоже буду показывать, что они со зверями делают и как это потом выглядит у меня в кабинете через полгода. Будет познавательно.

– Блокнот? – Олеся изумилась. – Ты и меня будешь учить?

– Я всех учу, – сказал я. – Профессиональная деформация.

Олеся засмеялась. Я тоже улыбнулся.

На кухне было тихо и тепло. Из-под крышки чайника поднимался пар. Я отхлебнул чая, доел кусок пиццы и взял ещё один.

Завтрашний день, который я с самого утра готовился возненавидеть, неожиданно стал лучшим днём недели.

Олеся налила мне ещё чая. Я смотрел на нее и думал, что в моём втором заходе на эту жизнь определённо есть что-то такое, ради чего стоит каждое утро вставать с кровати в нашей коммуналке.

– Мишечка, – сказала Олеся, ставя чайник обратно. – Ты сегодня какой-то задумчивый.

– Задумчивый, – согласился я. – День был длинный.

– Расскажи ещё что-нибудь. Про Ксюшу.

Я улыбнулся уголком рта.

– Про Ксюшу можно много рассказывать. Сейчас расскажу, как она бежала ко мне на шею с мимиком в обнимку.

* * *

На следующий день в половине первого я стоял в коридоре перед зеркалом и пытался понять, в каком костюме мне меньше всего стыдно ехать на выставку.

Костюмов у меня было два. Первый, повседневный, состоял из серых джинсов и синего вязаного свитера с протёртыми локтями. Второй, парадный, состоял из тех же джинсов и такого же свитера, только без следов антисептика на рукаве. Я выбрал второй, накинул сверху коричневую куртку, проверил карманы

Браслет на месте. Документы фамтеха в нагрудном кармане. Мини-аптечка в боковом. Складной ланцет в подкладке. Все это прихватил с работы, чтобы не заходить в Пет-пункт.

Олеся вышла из своей комнаты и захлопнула дверь.

Я повернулся.

Она была в зелёной шерстяной юбке до колен, которая висела у неё в шкафу, видимо, для каких-то особых случаев, в чёрных колготках и в тёплом свитере цвета молочного шоколада. Волосы Олеся распустила, и они лежали у неё на плечах волной. На запястье маленькие серебряные часики. От неё едва уловимо пахло чем-то тёплым.

– Готова, – сказала Олеся и улыбнулась.

– Хорошо, – сказал я ровным голосом.

Внутри у меня в это самое время оркестр снова взял первые ноты, скрипки задрожали, маленький человечек с табличкой выскочил из-за рёбер и яростно потряс плакатом «Покровский, держи лицо».

Я держал.

– Прости, Миш, блокнота не было, – извиняющимся тоном сказала она. – Я так постараюсь запомнить.

– Ничего страшного, – сказал я. – Про блокнот это шутка была.

* * *

У выхода из метро нас уже ждали Ксюша и Саня.

Ксюша стояла со стороны эскалатора, в своём обычном пальто, с блокнотом в твёрдой обложке, прижатым к груди. Очки блестели на солнце. Глаза за стеклами горели деловым огнём.

– Михаил Алексеевич, я готова, – выпалила Ксюша вместо приветствия. – У меня список из тридцати четырёх позиций. Я по ним пройдусь по порядку. Список разделён на три блока. Корма, оборудование, расходники.

– Принято, – кивнул я.

Саня стоял в трёх шагах от Ксюши, у тумбы с афишами, и я его сначала не узнал.

Худи на нём было свежее, чёрное, с минималистичной молнией и без посторонних пятен. Под худи угадывалась рубашка, чего за Саней последние два года, по моему наблюдению, не водилось. Шапка была чуть сдвинута набок, и из-под неё высовывался зачёсанный набок чуб.

Фингал под левым глазом за всё прошедшее время переехал в стадию жёлто-зелёного синюшного следа, и Саня, видимо, утром перед выходом, попытался прикрыть его тональным кремом, потому что под глазом у него лежал слой чего-то бежевого, который не вполне совпадал с цветом его кожи.

Олеся прыснула в кулак.

– Сань, ты чем замазался? – спросила Ксюша.

– А чё, не идёт? – деланно возмутился он.

– Идёт, – серьёзно сказала Ксюша. – Если хочешь, чтобы все думали, что ты болен жёлтой лихорадкой.

Саня надулся. Я постарался не улыбнуться слишком явно.

Вместе мы прошли к нужному месту. И «Северный Экспо» оказался ровно таким, каким я его помнил из своей прошлой жизни.

Гигантский ангар, набитый шумом по самые перекрытия. Купольные софиты сверху лили на людей и зверей жёлтый свет такой мощности, что у меня в первую же минуту заслезились глаза.

По периметру стояли ряды стеклянных боксов с Фамильярами на показ. По центру тянулся подиум с ковровой дорожкой бордового цвета, и вокруг подиума сидели зрители в три яруса.

В воздухе висела гремучая смесь запахов: жжёный кератин от пышных собачьих причёсок, сладкая вата от лотков у входа, ароматизированный лак для шерсти и тот самый специфический запах, который в моих воспоминаниях прилипал к рукам после каждого осмотра выставочного пета. Запах химии, маскирующейся под здоровье.

У меня сразу заныло в основании черепа.

Олеся дёрнула меня за рукав.

– Миш, смотри, – указала она.

Я повернулся.

В стеклянном боксе ближайшего ряда сидел, поджав длинные тонкие лапы, белоснежный пушистый зверёк с огромными чёрными глазами. На голове у зверька был водружён крошечный розовый бантик, а на шее блестел ошейник со стразами. Лапы у зверька подрагивали. Глаза блестели слишком ярко.

– Какой милый, – Олеся склонилась к стеклу. – Это кто?

Я навёл браслет.

– Это Лунный Хорёк, – сказал я. – Третий уровень Ядра. По диагнозу: лёгкая дегидратация, повышенный пульс, остаточные следы стимулятора блеска шерсти. Хозяева ему вкололи перед выходом эфирный кофе, чтобы он на сцене бодренько прыгал. Через двадцать минут зверь от этого кофе ляжет на бок и будет три часа отходить. Хозяева спишут на «утомление от софитов» и поедут домой.

– Серьёзно? – произнесла Олеся и чуть ближе подвинулась к стеклу, высматривая в хорьке что-то. Ничего не обнаружив, выпрямилась и посмотрела на меня.

– Серьёзно. Я таких хорьков видел тоннами. Только тогда вместо эфирного кофе кололи синтетический адреналин, потому что он дешевле, а отходняк длился сутки.

Она снова склонилась к стеклу. Хорёк посмотрел на нее и подёргал ушами. Я заметил, как у Олеси сжались челюсти, и она дольше, чем нужно, держала взгляд на зверьке, прежде чем выпрямиться обратно.

Ксюша рядом со мной открыла блокнот и быстро записала: «Эфирный кофе у Лунных Хорьков. Симптомы: дрожь, блеск глаз, пик через 15 мин. Уточнить дозы для антидота».

Саня к нам не присоединился. Его я обнаружил через десять секунд у соседней секции, где он стоял рядом с высокой блондинкой в шубе и рассказывал ей что-то с увлечённой жестикуляцией. Блондинка вежливо улыбалась. Обычный, коричневый йорк у неё на руках, смотрел на Саню скучающим взглядом.

Ксюша отошла от меня, прошла к Сане, тихо сказала ему два слова на ухо, и Саня резко вернулся обратно.

– Шестаков, – Ксюша смотрела мимо его уха. – Я тебя предупреждала.

– А чё, я же по делу. Я её про корма спрашивал, – пытался отвертеться Саня.

– Сань. У тебя фингал ещё жёлтый, – сказала Ксюша.

– Тональник нанёс.

– Тональник у тебя на четыре тона темнее лица. Ты выглядишь как мертвец, который накрасился.

Я отвернулся, чтобы не заржать.

Олеся отвернулась раньше и тихо хихикала в воротник своего свитера.

Мы пошли дальше по периметру.

Олеся остановилась у бокса, в котором на белом постаменте величественно лежал крупный кот. Кот был зелёного цвета.

– Мама дорогая, – выдохнула Олеся. – Миша, смотри. Изумрудный кот. Прямо неоном светится.

Я навёл браслет.

В груди у меня в это самое мгновение что-то медленно и тихо повернулось. Воспоминание о другом изумрудном. О настоящем, у Зинаиды Павловны, которого я последние месяцы держал в голове как небольшой, но важный секрет.

Тот изумрудный был уникальной мутацией от Барсички. У этого, на постаменте, такой мутации не было. У него на сканере шла четвёртая стадия фосфорного отравления и третья стадия жирового поражения печени.

Я наклонился к Олесиному уху.

– Это не редкость, – тихо сказал я. – Это диета. Его последние полгода кормят дешёвыми водорослями в которых много фосфора, вместо нормальной рыбы. Шерсть от водорослей светится. Печень тоже светится, но изнутри, и это уже совсем другая история. У него в желчном протоке сейчас идёт кристаллизация. Через месяц он перестанет есть, через два будет лежать на боку и хрипеть. Хозяева обвинят в этом ветеринара, который их предупреждал ещё полгода назад.

Олеся повернула голову.

Её лицо было от моего на расстоянии в десять сантиметров. Она смотрела мне в глаза, серьёзно и я чувствовал, как у меня по спине прошла короткая электрическая волна.

– Ты по сканеру это видишь?

– Я по нему вижу цифры. Остальное вижу глазами. Шерсть слишком плотная, чтобы быть здоровой. Когти светятся неровно, в основании темнее, чем на кончиках, что значит дефицит кальция. Зрачок у него реагирует на свет с задержкой в полсекунды, а должен мгновенно. И нос сухой. Сухой нос у магического кота это сигнал тревоги.

Олеся медленно кивнула.

– А вон тот мастиф, – сказала она тихо, кивая на огромного серого зверя на соседнем постаменте, который лежал с прикрытыми глазами и являл собой образец абсолютного спокойствия. – Он ведь нормальный? Спит просто.

Я навёл браслет на мастифа.

– Он не спит. Он обколот лошадиной дозой эфирного миорелаксанта. Хозяева побоялись, что зверь на людях кинется на кого-нибудь, и вкатили ему дозу, после которой бычок-двухлетка два часа стоял бы столбом. Видишь, у него веки наполовину открыты? Он бы рад моргнуть, но мышцы не слушаются. Зверь сейчас хочет в туалет, есть и домой. Получит он это все только через четыре часа.

– Господи, – Олеся вздохнула. – А ведь смотришь на них и думаешь, какие красивые звери.

– Здоровая саламандра у меня в стационаре в десять раз красивее этого мастифа, – буркнул я. – Просто здоровое животное не выпячивает себя, оно просто живёт.

Олеся посмотрела на меня сбоку. Я не оборачивался, но кожей чувствовал её взгляд.

– Ты серьёзно сейчас, – сказала она. – Ты говоришь, как будто тебе шестьдесят.

– Старая душа, – буркнул я, и постарался, чтобы в голосе не было ни одной нотки правды.

Она не ответила, просто чуть ближе пододвинулась ко мне, и наши плечи через пальто встретились и так мы и пошли дальше, плечом к плечу.

Внутри у меня оркестр перешёл с маршевой темы на лиричную балладу.

Мы прошли ещё четыре секции.

Я разобрал по полочкам Огнехвостого Лиса с краской для шерсти на основе хны, которая через две недели пропалит ему подкожный жировой слой. Ледяную Куницу на диете с переизбытком кальция, у которой кости становятся ломкими. Бронзового Шипоноса с лаком для рогов, под которым уже развивается грибок. Серебряного Воробья, перья которого золотили свинцовой пастой, и через месяц этот зверь умрёт от тяжёлого металла в крови.

От всего этого сжималось сердце. Хотелось схватить всех этих животных и забрать. Но я не мог физически.

Олеся слушала молча. Челюсть у неё постепенно уходила вверх и вниз, как будто она проглатывала эти диагнозы по одному и пыталась переварить.

Ксюша строчила в блокноте с такой скоростью, что у неё по диагонали летали брызги чернил.

Саня шёл сзади и время от времени вздыхал, потому что ему запретили подкатывать.

В половине третьего динамики над нашими головами щёлкнули, и громовой женский голос прервал общий гул павильона:

– Дамы и господа! Внимание! Уважаемые гости и участники! У нас небольшая техническая заминка. Главный судья выставки, профессор Воронин, по неотложным личным обстоятельствам не сможет продолжить судейство. Просим прощения за задержку. Мы оперативно ищем замену!

В толпе зашептались.

Мы остановились.

Высокий мужчина в смокинге, стоявший рядом со стойкой шампанского, наклонился к своей даме и громко, хорошо поставленным голосом сказал:

– Воронин, говорят, отравился.

– Чем? – обернулась его дама.

– Беляшом. На вокзале. Шёл сюда от поезда, заскочил перекусить.

– О боже, – дама прижала ладонь к груди. – Вот ведь угораздило. Светило ветеринарии и беляш.

Я невольно крякнул.

В этом мире был один закон, который никогда никого не подводил. Какой бы человек ни был профессор, какой бы степенью ни обвешан. Вокзальный беляш найдёт его, и желудок признает поражение. В моей прошлой жизни я лично знал двух академиков, четырёх профессоров, чьи карьеры как минимум один раз прерывала вокзальная еда.

Олеся удивлённо посмотрела на меня.

– Чего ты улыбаешься?

– Вспомнил кое-что, – сказал я. – Из…детства.

И вот тут мимо нас прокатился организатор. Это был невысокий мужчина в сером пиджаке, с распущенным галстуком, потный, красный, как варёный рак, с планшетом в руке и с телефоном, который у него кричал женским истеричным голосом: «Геннадий, Воронина уже забрали в больницу, нам нужен судья, ГЕННАДИЙ!»

Геннадий бежал с сосредоточенной паникой. Из бокового прохода ему наперерез выдвинулись две фигуры в одинаковых белых меховых жакетах, с одинаково высоко взбитыми блондинистыми укладками и ярким глянцевым макияжем.

Между ними на тонком золотом поводке шёл маленький серебристый йорк с гордо поднятой мордой. Йорк смотрел в на нас с выражением аристократической усталости, как будто его уже не раз водили по этому ангару и ему всё это надоело.

Йорка я узнал мгновенно.

Это был тот самый йоркшир, которого блогерши приволокли ко мне прошлым месяцем после того, как тренд на «диско-собаку» обернулся истощением Ядра.

Блогерши скользили взглядом по толпе.

И их глаза одновременно нашли меня.

Из обеих красивых, аккуратно подкрашенных губок одновременно вырвался ультразвуковой визг такой частоты, что у меня заложило в правом ухе.

– А-А-А-А! МИХАИЛ АЛЕКСЕЕВИЧ!

– НАШ СПАСИТЕЛЬ!

– НАШ ЛУЧШИЙ ДОКТОР ЭВЕР!

Я успел только повернуть к ним корпус. На мою шею, плечи и на мой свитер обрушились две пары наманикюренных рук, два облака духов и двумя килограммами белого искусственного меха.

Блогерши обхватили меня с двух сторон одновременно и прижались щеками к моим с обеих сторон. Йорк у их ног посмотрел на эту сцену с тем же аристократическим презрением, с которым он смотрел в пол две секунды назад.

Я застыл, потому что мои руки оказались зажаты в коконе из меха и шевелить я ими не мог.

Боковым зрением я видел Олесю.

У Олеси одна бровь медленно поднималась всё выше и выше, пока не поднялась до уровня волос. Лицо при этом сохраняло идеальную нейтральность, что у некоторых женщин является самым опасным выражением.

Саня за её спиной издавал сдавленные звуки, по которым было понятно, что он давится смехом и кулак его зубам уже не помогает.

Ксюша смотрела на ситуацию с холодным интересом полевого этолога.

– Девушки, – сказал я в облако меха. – Девушки. Мне дышать нечем.

– Ой!

Они отлепились. Одна из них сразу взяла Йорка на руки и подняла его на уровень моего лица.

– Михаил Алексеевич, посмотрите! Это Диор! Помните? Он теперь звезда выставки! Все его фотографируют! Серебристый окрас оценили в десять баллов из десяти комиссия по экстерьеру! И самое главное – он натурален!

Я посмотрел на Диора.

В его маленьких чёрных глазах читалось простое и ясное «помоги, опять эти две меня таскают».

По эмпатии мне пришло короткое:

«Устал. Спать хочу. Есть тоже. Они мне причёску семь раз делали».

– Привет, дружок, – сказал я. – Молодец, держишься.

– О чем это вы? – встряла вторая блогерша.

– О том, что у него красивый окрас, – ответил я, не переставая смотреть Диору в глаза.

И в этот самый момент мимо нас пролетел организатор Геннадий.

Блогерши среагировали мгновенно. Та, что держала Диора, протянула вторую свободную руку и поймала Геннадия за рукав пиджака с такой скоростью, какой я от блогерш не ожидал.

– Геннадий!

– Девушки, я очень спешу… – попытался Геннадий уйти подальше.

– Геннадий, – она дёрнула его так, что планшет в его руке опасно качнулся. – У вас же судьи нет?

– Нет, – Геннадий с трудом затормозил. – Профессор Воронин…

– Беляш, мы знаем. Слушайте сюда. Вот этот мужчина, – она ткнула пальцем в меня. – Это лучший фамтех Питера. Он Диору жизнь спас, когда все ваши синдикатские светила сказали, что он списан. Берите его в жюри. Прямо сейчас.

Глава 13

Геннадий повернулся ко мне. В его глазах за последние две секунды произошёл сложный процесс. Сначала прошло недоверие. За ним отчаяние. Потом новая волна недоверия. Фамтех в его представлении должен был быть мужчиной лет пятидесяти в твидовом костюме и с трубкой. Перед ним стоял парень двадцати одного года, рядом со спутником в жёлтом тональнике.

Потом отчаяние пересилило недоверие.

– У вас лицензия есть? – неохотно спросил он.

Я, не отрывая взгляда от его глаз, медленно достал из нагрудного кармана документы фамтеха и развернул перед ним веером.

Геннадий посмотрел.

– Пет-уровень? – нахмурился он.

– Пет-уровень, – подтвердил я.

– Категория?

– Высшая.

– Стаж?

– На бумаге три года практики, – сказал я ровно. – Подтверждённой. Хирургия Ядра от первого до седьмого уровня. Эфирные операции класса А-2 и выше. Резонансная диагностика. Если хотите, могу сейчас прямо здесь продиагностировать любого зверя из вашего павильона за минуту.

Он моргнул.

– И вы согласны сесть в жюри?

– Я не согласен, – сказал я.

Слева от меня раздался тихий, отчаянный шёпот Ксюши.

– Михаил Алексеевич. Это новые знакомства, – напомнила она.

Я повернул голову на полградуса.

Ксюша стояла со стиснутым кулаком на блокноте и смотрела на меня с энтузиазмом. На моём лице она читала каждое движение мышцы, и я понимал, что любая моя следующая фраза будет ею интерпретирована как либо выполнение, либо невыполнение тех договорённостей, на которые я согласился вчера утром в приёмной клиники.

Я повернул голову на полградуса в другую сторону.

Олеся.

Она смотрела на меня, и в её глазах сейчас не было ни одного следа той снисходительной приподнятой брови, которая была минуту назад. В её глазах сейчас стоял ровный, тёплый, восхищённый интерес.

Я выдохнул через нос.

В эту секунду у меня в груди одновременно произошло два процесса. Первым шло желание послать Геннадия и блогерш на знакомые российские буквы и пойти с Олесей дальше разоблачать поделки. Вторым шло медленное понимание, что на этой выставке у меня сейчас есть редчайшая возможность сделать ровно то, ради чего я в эту профессию когда-то приходил. Сказать в микрофон, на весь павильон, на тысячу человек и десятки фотокамер, что король голый.

Победил второй.

– Геннадий, – я повернулся к организатору. – Я согласен. Но с условиями.

– Какими? – Геннадий подобрался.

– Я сужу по клиническим показателям. Не по экстерьеру, не по родословной, не по количеству страз на ошейнике. Если у зверя на сканере горит «отравление», я ставлю двойку, и мне всё равно, какой Гильдии этот зверь принадлежит.

Геннадий побледнел.

– Это…

– Это медицина, а не конкурс красоты, – отрезал я. – Это во-первых. Во-вторых, я работаю бесплатно. Деньги мне не нужны. В-третьих, мне выделяете микрофон без модерации. То, что я говорю, идёт прямым звуком, без сокращений. В-четвёртых, после моего выхода из жюри вы публично подписываете мне справку, что я работал в качестве независимого эксперта, и я её прикладываю к своему регистрационному делу.

Геннадий молчал секунд шесть.

Я видел, как у него в голове в режиме реального времени взвешиваются за и против. На одной чаше публичный скандал с его участием. На другой выставка прерывается, контракты со спонсорами сгорают, Геннадия выгоняют с работы.

Геннадий выдохнул.

– Согласен.

– Ведите.

Я обернулся. Олеся уже шла со мной на полшага позади. Ксюша рядом, с раскрытым блокнотом наперевес. Саня замыкал и старательно делал спокойное лицо, на котором при этом светилось предвкушение.

Блогерши с Диором бежали впереди нас и громко обсуждали, как они сейчас всё это снимут на сторис.

Стол жюри стоял у самого подиума.

Бордовый бархат на столешнице. Три стула с высокими спинками. Микрофоны на гибких стойках. Таблички с оценками от единицы до десятки в стопке. Графин с водой посередине. Папка с протоколами слева.

На двух стульях уже сидели коллеги.

Слева сидел представительный мужчина лет шестидесяти, в твидовом пиджаке с замшевыми заплатами на локтях. По нагрудной карточке: Аркадий Генрихович Веслер, профессор, главный фамтех Корпорации «Аврора», категория высшая, фам-уровень.

Справа сидела женщина лет пятидесяти в строгом костюме оливкового цвета, с туго убранными волосами. По карточке: Маргарита Соломоновна Дробышева, руководитель отдела сертификации Синдиката «Северная Звезда», фам-категория, заслуженный ветеринар РФ.

Я сел на средний стул.

Веслер посмотрел на меня сквозь седые брови. Которые у него поднялись медленно. На лице мелькнуло такое выражение, как будто его пригласили сесть за обеденный стол с дворником.

Дробышева скользнула по мне глазами, потом по моему свитеру и моим документам, разложенным передо мной. Уголок её рта приподнялся на миллиметр. Одобрения в этом не было.

– Молодой человек, – сказала Дробышева голосом школьной директрисы. – Вы понимаете, что мы здесь работаем по протоколу? Оценка идёт по двенадцати критериям. Экстерьер, постав, окрас, шерсть, движение, реакция, дисциплина, реакция на ведущего, реакция на оппонента, темперамент, общая гармония, эстетика. Пет-категория не предусматривает права судить выставочных фамильяров.

– Угу, – сказал я.

– Что значит «угу»?

– Значит, я вас услышал.

Дробышева выпрямила спину.

Веслер прокашлялся в кулак.

– Маргарита Соломоновна, давайте по делу. У нас люди ждут. Микрофон работает у всех? – все кивнули ему в ответ. – Замечательно. Геннадий, подавайте первого.

Первым подали огненного шпица.

Зверь шёл по подиуму гордо, на маленьких лапках, с пышной кремово-оранжевой шерстью, отливающей на свету красновато-золотым блеском. Хвост был распушён до состояния небольшого облака. Глаза у шпица блестели. Хозяйка, дама в атласном платье, шла за ним с натянутым поводком и приветливо улыбалась.

В зале раздались восторженные аплодисменты.

Веслер первым потянулся к табличке, поставил «9», поднял.

– Чудесный экстерьер. Богатая, плотная шерсть. Окрас породный. Девять.

Дробышева одобрительно покивала и подняла «9».

– Поддерживаю. Прекрасный пример здоровой выставочной собаки. Лоск, блеск, уверенный постав. Девять.

Зал зааплодировал ещё громче.

Хозяйка поклонилась.

Я навёл браслет.

На моём дисплее появилась картинка. Я смотрел на неё две секунды и за эти две секунды мне успело сделаться нехорошо.

Я взял микрофон.

Микрофон щёлкнул, и я услышал, как мой собственный голос пошёл по динамикам павильона. Голос вышел спокойный и ровный.

– Здравствуйте, – сказал я в микрофон. – Михаил Алексеевич Покровский, фамтех высшей категории. Сейчас прокомментирую.

Аплодисменты в зале стихли.

– У вашей собаки, – я повернул голову к хозяйке, – не «элитный румянец шерсти». У вашей собаки контактный дерматит второй стадии. Кожа под шерстью покрасневшая, с очаговым шелушением, в районе живота и подмышек. Причина – щелочной шампунь, которым вы её моете для усиления блеска. Шампунь у вас, скорее всего, из категории профессиональных, импортных, в красивом флаконе, рекомендованный заводчицей. Я могу сказать марку, «Пероксел эссанс», у него характерный высокий pH. Угадал?

Хозяйка моргнула.

В её глазах за долю секунды промелькнуло «откуда».

– Угадал, – сказал я в микрофон. – Дальше. Глаза у собаки слишком блестят. Это не порода. Это потому что вы вкололи ей перед выходом на подиум стимулирующую сыворотку для усиления реакции, и сейчас у неё пульс сто шестьдесят при норме сто. Ядро в стрессе, оно работает на десять процентов выше своей нормальной нагрузки и через неделю-две выйдет в режим выгорания, если вы не остановитесь. Постав у собаки идеальный, потому что у неё миорелаксанты в задних лапах, иначе она бы стояла на полусогнутых.

Хозяйка побледнела.

Веслер слева от меня очень медленно опустил свою табличку «9» обратно на стол.

Я взял свою табличку «2». Поднял.

– Двойка, – сказал в микрофон. – Идите домой. Отмойте собаку нормальным гипоаллергенным шампунем. Сводите её к нормальному ветеринару, не выставочному. И прекратите её мучить, она у вас в принципе не выставочной породы, у неё длинные ноги, ей бегать по полю надо, а не позировать.

В зале повисла тишина.

Хозяйка постояла на подиуме секунд пять. Потом повернулась к выходу. Поводок дёрнулся, шпиц рысью двинулся за ней. По его движению я увидел, что миорелаксант у него в задних лапах сейчас медленно отпускает, и зверь сначала спотыкается, а потом идёт нормально.

Зал не аплодировал.

Веслер скосил на меня глаза.

– Молодой человек, – начал он.

– Эм? – вопросительно вскинул бровь я.

– Вы понимаете, что вы только что сделали?

– Поставил справедливую оценку, – сказал я в микрофон. – Геннадий, давайте следующего.

Следующим вывели тяжёлого бульдога-Фамильяра.

Зверь шёл медленно, мощно, с выпяченной грудью. Хозяин, крупный мужчина с гладко выбритой головой, вёл его на коротком кожаном поводке. Бульдог жевал челюстями воздух. Прикус у него был выраженный, с торчащими клыками.

Веслер на этот раз не торопился с табличкой.

Дробышева тоже.

Зал смотрел на меня с любопытством.

Я навёл браслет.

– Здравствуйте, – сказал я в микрофон. – У вашей собаки, – обратился к хозяину, – не «эксклюзивный мощный прикус для шоу-породы». У вашей собаки рахит второй стадии. Я вижу деформацию челюстных костей, истончение трубчатых костей передних конечностей, расширение зон роста и характерные «чётки» по краям рёбер. Причина, мясная монодиета, которую сейчас активно продают на форумах под видом «биологически правильного питания для бойцовых пород». Никакого баланса по фосфору и кальцию там нет. Собака страдает дефицитом кальция уже минимум полгода. Жевать ему больно. Видите, как он челюстью работает по воздуху? Это не «порода жуёт». Это компенсаторный жест, он пытается размассировать дёсны, у него хроническое воспаление.

Хозяин начал багроветь.

– Слушай, парень…

– Тройка, – сказал я в микрофон, поднимая табличку. – Срочно меняйте диетолога. Найдите специалиста, который вам составит рацион с кальцием, фосфором, витамином D и достаточным количеством соединительной ткани. Если в течение трёх месяцев не выправите, у собаки начнут ломаться кости при обычной ходьбе. Это медицинский факт, а не моё мнение.

– Слушай, ты, – хозяин шагнул к столу жюри.

Из бокового прохода к нему мгновенно подскочил охранник в чёрной форме и остановил движением руки.

Хозяин остановился. Посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

– Я тебя запомнил, – прорычал он.

– И я вас запомнил, – спокойно ответил я. – Если ваша собака умрёт от остеопороза в ближайший год, я смогу подтвердить под присягой, что предупреждал вас публично с этого микрофона. Уведите его, пожалуйста.

Охранник аккуратно подвёл хозяина к выходу.

Я успел разделать ещё трёх.

Серую кошку с гипертиреозом, замаскированным под «энергичный темперамент». Эфирного кролика с глаукомой одного глаза, на которую хозяева не обращали внимания, потому что «у него очень загадочный взгляд». Маленькую змею-Фамильяра с прогрессирующим истощением, которую кормили только воздухом и красивой подсветкой террариума.

После третьей моей речи в зале начался шёпот.

К пятой кто-то в задних рядах зааплодировал.

К шестой, кошке-гипертиреознице, в задних рядах аплодировали уже двадцать-тридцать человек.

Веслер смотрел в стол. Дробышева поправляла очки и старательно делала отрешённое лицо.

Я через зал нашёл глазами своих.

Олеся стояла в третьем ряду. Она смотрела на меня с приоткрытым ртом, и в глазах был чистый, беспримесный восторг. Олеся не аплодировала. Она просто смотрела.

Ксюша стояла рядом с ней и строчила в блокноте с такой скоростью, что я через двадцать метров видел, как у неё ходит ходуном плечо.

Саня стоял за ними. Он уже не сдерживался. Саня ржал в открытую, держась рукой за бок, и время от времени тыкал в моё направление пальцем и говорил что-то Ксюше, на что Ксюша, не отрываясь от блокнота, кивала.

Геннадий из бокового прохода смотрел на меня с выражением человека, который понимает, что его карьера сейчас одновременно делается и ломается, и ему пока неясно, какой из этих двух процессов закончится первым.

Геннадий сделал шаг к подиуму.

– Дамы и господа, – он взял свой микрофон. – А сейчас, гость нашей программы. Звезда сегодняшней выставки. Главный фаворит судейской комиссии. Чемпион регионального тура и претендент на национальный чемпионат. Я приглашаю на подиум, Сапфировую Мантикору гильдии «Алмазный Клык», по кличке Король Севера, ведущий чемпион Сергей Беловодский!

Зал взорвался аплодисментами.

Я насторожился.

«Алмазный Клык» в моей прошлой жизни был одной из ключевых дочерних структур Синдиката «Аврора». Это значило, что зверь, которого сейчас выведут, скорее всего обкатан на самой современной для этого времени корпоративной фарм-программе. Это значило, что я сейчас увижу либо нечто действительно мощное, либо нечто, что мощно выглядит, но внутри у него идёт распад.

На подиум вышли двое.

Впереди шёл Чемпион. Высокий, широкоплечий, в белом форменном костюме с эмблемой «Алмазного Клыка» на груди, гладко выбритый, со светло-русыми волосами, идеально уложенными гелем.

За Чемпионом следовала Сапфировая Мантикора.

Зверь был хорош. За весь этот час в павильоне не было ничего и близко такого красивого. Длиной с большого волкодава, низкий в плечах, с гибким мускулистым корпусом, покрытым плотной короткой шерстью насыщенного синего цвета с серебристым отливом по хребту. Грива на шее тёмно-фиолетовая, переходящая в чёрный. На лбу между ушами небольшой кристалл синего цвета, размером с грецкий орех. Хвост длинный, гибкий, заканчивающийся пучком костяных шипов. Глаза золотистые.