Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Лекарь Фамильяров. Том 4

Глава 1

Кирилл смотрел на меня в упор, и в его глазах читалась решительность.

Я сидел напротив, и мозг работал в три потока одновременно. Первым был анализ: Кирилл сказал «Лису», а это значит, что Олеся ему пожаловалась. Выходит, между ними близость, а это значит… Вторым делом была стратегия: что говорить, сколько правды можно отдать, где проходит граница допустимого. Третий поток, тот самый, от которого ноет под рёбрами. Это была просто грусть.

– Кирилл, – я включил голос, отработанный за сорок лет корпоративных переговоров. – Я всё понимаю. Олеся оскорблена, и она имеет на это полное право. Мой знакомый натворил дел у неё в кафе, и я об этом знал. Должен был предупредить, но не сделал этого. Моя вина. Я постараюсь всё уладить. Не гони волну, конфликт нам не нужен, мы же соседи.

Кирилл слушал, не перебивая. Лицо у него было сосредоточенное, неподвижное, с чуть прищуренными глазами. В этом прищуре мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Искра. Быстрая, хитрая, тут же спрятанная под серьёзностью, но я её заметил.

Кирилл подыгрывал.

Он не злился по-настоящему. Исполнял роль. Защитник чести, старший товарищ, строгий сосед. Весь этот набор он надел, как костюм для собеседования, носил его добросовестно, но под одеянием оставался всё тот же Кирилл. Добрый парень, любитель картошки и компьютерных игр, у которого конфликты вызывали физический дискомфорт.

Другой вопрос, зачем он подыгрывал. Может, Олеся попросила. Или сам решил, что мужской разговор по протоколу требует серьёзной мины. А может, ему просто нравилась роль.

– Да-да, Мих, – Кирилл кивнул, и в кивке была та самая приправа: на поверхности строгость, под ней облегчение оттого, что сосед не стал спорить. – Иди извиняйся. Мы же соседи, так не поступают. Лиса переживает, она третий день ходит как… ну… как не в себе. Расстроена, короче. Я не хочу жить в напряжённой атмосфере, понимаешь? Чтоб на кухне друг от друга шарахаться. Это ж невозможно.

– Понимаю, – согласился я.

– Иди к ней прямо завтра, – Кирилл ткнул пальцем в стол для убедительности. – И кайся. По-нормальному, а не «ну извини, так получилось». Она девчонка нежная, ей нужно, чтобы по-человечески объяснили.

– Пойду, – кивнул я. – Завтра. Обещаю.

Кирилл выдохнул. Плечи его опустились, напряжение разом из него вытекло и он снова стал собой: улыбчивым, немного нескладным парнем, у которого всё написано на лице крупными буквами.

– Ну и лады, – он потянулся к чайнику, налил себе кипяток, бросил пакетик. – Чай будешь?

– Нет. Спасибо, Кирилл. Пойду лучше лягу.

– Давай. Спокойной.

Я встал, отодвинул стул и пошёл к себе. В коридоре обернулся. Кирилл сидел за столом, грел ладони о кружку и смотрел в окно с расслабленным видом. Миссия выполнена. Лису защитил. Соседа не обидел. Можно пить чай.

Хороший парень. Правда хороший.

Я закрыл дверь своей комнаты, стянул свитер и лёг на кровать. Матрас скрипнул. Белый потолок с трещиной в углу, уставился на меня с привычным равнодушием.

И моральный компас внутри меня, до сих пор молчавший под давлением обстоятельств, включился на полную мощность.

Ты же сам отправил Саню в кафе, Покровский.

Мысль легла на сознание тяжело. Я лежал и смотрел в потолок, и фраза эта набирала объём, обрастала подробностями, и каждая подробность добавляла ей веса.

Саню в кафе отправил я лично. Операция «Слепая зона» красивое название для банальной диверсии. Отвлечь Комарову, пока мы принимаем клиентов втихую. И для этого мне нужен был человек, способный устроить хаос в общественном месте, и я знал, что Саня справится, потому что Саня с хаосом на короткой ноге, у них многолетние дружеские отношения.

Я повернулся на бок.

Девушка, к которой ты не имеешь права испытывать то, что испытываешь, Покровский. Тебе шестьдесят один, а ей двадцать три. Она видит перед собой двадцатиоднолетнего парня, а внутри сидит старик. Любое сближение это обман.

И при всём этом ты подставил эту девушку, Покровский. Из корыстных побуждений. Чтобы спасти свою клинику, свою шкуру и зверей. Ты использовал её рабочее место как плацдарм для операции, и тебе было плевать, что после Саниного визита Олесе придётся перед хозяйкой извиняться, убирать разгром, слушать жалобы клиентов и объяснять, откуда взялся парень, обливший инспекторшу чаем.

Старый эгоист.

Трещина на потолке раздваивалась в дальнем углу. Я смотрел на нее. Считал вдохи. Пытался уснуть.

Не уснул.

К часу ночи твердое решение оформилось окончательно. Завтра утром, до клиники, надо зайти к Олесе. Извиниться. Объяснить ровно столько, сколько можно объяснить: мой друг натворил дел, я об этом знал, сам виноват. Подробностей не давать, Комарову не упоминать, бланки тем более.

Извинение не ради отношений. Отношений нет и быть не может. Извинение ради порядочности. Потому что шестидесятилетний человек, обидевший двадцатитрёхлетнюю девушку из-за собственных расчётов, обязан это признать. Иначе грош ему цена.

Я закрыл глаза. Повернулся на другой бок. Матрас скрипнул снова.

Уснул, кажется, около двух. Снилась Олеся. Она стояла за стойкой кафе и смотрела на меня серыми глазами. Без обиды, только с вопросом. Тихим, грустным вопросом, на который я не знал ответа.

* * *

Утро в клинике начиналось с кофе.

Ксюшин кофе из маленькой турки, купленной на второй день её работы. С тех пор она варила каждое утро, заливая приёмную ароматом пережжённых зёрен.

Саня и Ксюша встретили меня у входа. Они стояли рядом, плечо к плечу. На лицах у обоих сияло сильное выражение гордости.

Полы блестели. Стеллаж с расходниками перебрали: упаковки стоят ровно, этикетками наружу, рассортированные по цвету и размеру. Карточки на стойке уложены в алфавитном порядке. Мусорное ведро вынесено, пакет заменён. Даже колокольчик над дверью, кажется, протёрли. Он звякнул непривычно звонко, когда я вошёл.

– Мы с семи тут, – доложил Саня. – Полы помыли два раза. Стеллаж разобрали полностью. Карточки разложили по алфавиту. Пухлежуй, Искорка и Шипучка покормлены. Феликс… ну, Феликс отказался есть, пока я не назвал его «товарищ председатель», только потом поел.

– Журнал кварцевания заполнен на сегодня, – добавила Ксюша. – Аптечка проверена, сроки годности актуальны, бахилы в запасе, одноразовых халатов двенадцать штук.

Я остановился посреди приёмной. Оглядел помещение медленно, по кругу: стол, лампа, стеллаж, стойка, дверь в стационар, дверь в хирургию. Провёл пальцем по краю стойки, не нашёл ни пылинки.

Они по-настоящему старались, не для галочки и не из страха, а потому что вчерашний день, сплавил их в команду.

– Ладно, – я позволил себе улыбку. – Вы молодцы. Вчера мы отмазались от Комаровой, документы сработали. Вы проделали хорошую работу.

Ксюша порозовела. Саня расплылся в улыбке ещё шире.

– А теперь – за дело, – я одёрнул халат. – У нас запись на девять тридцать, бабушка с мурлоком, потом в десять…

Дверь распахнулась.

Колокольчик подпрыгнул, звякнул, ударился о притолоку и завибрировал. Стёкла в стеллаже дрогнули. Ксюша подпрыгнула на месте. Саня рефлекторно шагнул к стационару (выработанный вчера инстинкт ещё не угас).

На пороге стоял Панкратыч.

Волосы дыбом. Лицо красное, но не привычным панкратычевским «сердитым» красным, а каким-то новым, паническим, с белыми пятнами на скулах. Рубашка выбилась из-под ремня с одной стороны, левый рукав закатан до локтя, правый нет.

И на правой штанине, внизу, у щиколотки, виднелись следы мелких, но яростных зубов. Ткань прокушена в трёх местах, и вокруг каждого прокуса расплывалось пятнышко крови.

– Покровский! – рявкнул он с порога, и голос его заполнил приёмную до потолка, выплеснулся в стационар и, вероятно, разбудил Феликса, потому что из глубины клиники донеслось сонное, недовольное: «Кто потревожил покой трудящихся?..» – Покровский! Выручай! Эта… эта крыса ушастая меня сживёт со свету!

Ксюша и Саня переглянулись. Потом посмотрели на меня и на штанину Панкратыча.

Я посмотрел тоже. Следы зубов были мелкие, частые, с характерным расстоянием между клыками. Милиметров пять, не больше. Размер челюсти, характер прокуса, глубина, всё указывало на зверя мелкого, но решительного, с хорошо развитым территориальным инстинктом и категорическим нежеланием делить пространство с посторонними.

Жемчужный фенек. Подарок Валентине Степановне.

– Семён Панкратыч, – я указал на стул. – Садитесь. Дышите. Рассказывайте.

Панкратыч не сел, он рухнул. Стул под ним крякнул, но выдержал. Руки легли на колени. Левая сжата в кулак, правая нервно теребит ткань брюк на прокушенной штанине.

– Я ей подарок сделал! – выдохнул он с такой горечью, будто признавался в преступлении. – Огромные деньжищи отвалил, Покровский! Своих! Кровных! Жемчужный фенек, между прочим! А теперь…

Он осёкся. Набрал воздуха. Выпустил его с таким свистом, что Пухлежуй, лежавший у Саниных ног, поднял голову и навострил ушки.

– А теперь, – продолжил Панкратыч, и голос его перешёл с рёва на хрип, – стоит мне зайти в пекарню попить чаю, как эта мелочь прыгает на прилавок, рычит, шипит и кидается мне на брюки!

Я скрестил руки на груди и слушал. Нейтральное и профессиональное лицо с той лёгкой озабоченностью, которую демонстрируют врачи, выслушивая жалобу на боль в колене, хотя уже с третьего слова знают диагноз.

Потому что диагноз и я знал. С той самой минуты, когда увидел прокушенную штанину.

– Булочка прижилась, – продолжал Панкратыч, и имя «Булочка» произносил он с таким тоном, с каким произносят имя личного врага. – Валентина от неё без ума. Спит с ней рядом, кормит с руки, в пекарню на работу берёт, шёрстку расчёсывает три раза в день. Говорит: «Ой, Булочка такая ласковая, Булочка такая умничка, Булочка меня понимает». Понимает! Ха! Знаете, что она понимает⁈

Он выставил толстый, красный указательный палец с мозолью на подушечке.

– Она понимает, что Валентина её территория. Всё в пекарне её территория! Прилавок, пирожки, стул, на котором я сижу, это тоже её территория! А я на этой территории враг! Чужак!

Ксюша за стойкой прикрыла рот ладонью. Плечи у неё подрагивали.

– Вчера, – Панкратыч понизил голос до трагического шёпота, – я зашёл к Валентине Степановне выпить чаю с ватрушкой. Каждое утро захожу, она мне откладывает горяченькую, свежую ватрушку с творогом. Я сел за столик. Надкусил. И тут эта… – он выразительно помотал пальцем в воздухе, – эта перламутровая бестия вылетает из-за прилавка, запрыгивает мне на колено и вцепляется в штанину! Зубами! Всеми сорока! Или сколько их у неё там!

– Тридцать два, – машинально уточнил я.

– Плевать, сколько! Вцепилась и рычит! Я расплескал чай и уронил ватрушку. Валентина расстраивается, бегает вокруг, приговаривает: «Ой, Булочка, ну что ты, ой, она же вас просто боится, ой, Сёмочка, не обижайтесь…»

Панкратыч посмотрел на меня с выражением загнанного в тупик полководца.

– «Боится»! Покровский! Эта тварь не боится ничего и никого! Она территорию обороняет! Я ей подарок в виде дома преподнёс, а она мне отказывает в визите в собственный подарок! Сделай что-нибудь!

Я помолчал. Выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник начал нервничать и слушать внимательнее.

Диагноз был прост.

Булочка самка Жемчужного фенека, шестой уровень, территориальный вид. За три дня она полностью, безоговорочно привязалась к Валентине Степановне. Та стала для неё центром вселенной: мама, стая, нора. Пекарня стала теплой, сытной территорией с безопасностью. А Панкратыч, заходящий каждое утро попить чаю, стал для Булочки тем, чем всегда становятся посторонние самцы на территории самки с новым хозяином: угрозой. Конкурентом за внимание.

Ирония ситуации была такой густой, что можно было намазывать на хлеб. Панкратыч купил фенека ради Валентины. Привёл его к Валентине. Организовал знакомство. Сделал всё правильно, по любви и от души. И результат оказался таким, что подарок теперь стоял между ним и женщиной, ради которой был куплен.

– Семён Панкратыч, – сказал я и сел напротив него, чтобы говорить на уровне глаз, потому что с Панкратычем иначе нельзя: если стоишь, то он спорит, если сидишь рядом, то слушает. – Булочка вас не ненавидит. Она вас ревнует.

– Чего⁈ – Панкратыч дёрнулся, как от удара током.

– Ревнует. К Валентине Степановне. Для Булочки Валентина это мама, дом и вся вселенная. А вы мужчина, приходящий к её маме каждое утро. Фенечка видит в вас конкурента за внимание хозяйки. Отсюда рычание, зубы и порванная штанина.

Панкратыч открыл рот.

– Ревнует⁈ – переспросил он. – Крыса ушастая ревнует меня к Валентине⁈

– Не крыса, а фенек, Семён Панкратыч. Редкий вид. И да, ревнует. Самки фенеков моногамны в привязанности. Одна хозяйка на всю жизнь. Любого, кто претендует на внимание этой хозяйки, они воспринимают как угрозу. Можете считать это комплиментом: Булочка кусает вас именно потому, что вы для Валентины Степановны самый важный мужчина в радиусе ста метров.

Панкратыч застыл.

На красном, обветренном лице, покрытом сеткой морщин и мелких шрамов от бритвенного станка, происходила медленная, мучительная работа. Гнев боролся с удивлением, удивление с чем-то похожим на польщённость, и вся эта борьба отображалась в реальном времени, крупным планом.

– Самый важный? – переспросил он тихо.

– Самый важный, – подтвердил я. – Иначе бы Булочка вас игнорировала. Фенеки кусают только тех, кого считают реальной угрозой для своей связи с хозяйкой. Случайных прохожих они не трогают.

Панкратыч молча посидел. Потёр колено. Посмотрел на прокушенную штанину. И в его взгляде мелькнуло кое-что неожиданное.

– И что мне делать? – спросил он наконец, и голос его из ревущего потока превратился в ручеёк. – Я ж не могу каждый день в кирзовых сапогах к Валентине ходить. Она подумает, что я сбрендил.

– Есть несколько вариантов, – я откинулся на спинку стула. – Нужно…

Колокольчик звякнул. Дверь открылась, и на пороге появилась бабушка с мурлоком в переноске. Девять тридцать. Запись.

– Семён Панкратыч, – я встал. – Подождёте? У меня приём. Договорим после.

Панкратыч посмотрел на бабушку. Потом на меня и на свою штанину.

– Подожду, – буркнул он. – Куда ж я денусь, Покровский.

Он скрестил руки на груди, демонстративно вытянул ноги выставив прокушенную штанину на всеобщее обозрение и уставился в стену.

Ксюша провела бабушку к стойке. Мурлок в переноске тихо рычал. Рабочий день начался.

А я, записывая показания пульса питомца и слушая через эмпатию его недовольное «…кольнули!.. зачем кольнули!..», и думал о том, что жизнь моя продолжает подбрасывать задачи, к которым не готовили. С инспекцией справились. Бланки украли. Документы подделали. Комарову обманули.

А вот примирить влюблённого арендодателя с ревнивым фенеком это, пожалуй, будет посложнее.

Бабушка с мурлоком ушла в десять пятнадцать. Мурлок получил укол витаминов и рекомендацию гулять по балкону не менее часа в день. Хозяйка получила рецепт и квитанцию.

Панкратыч сидел на том же стуле. Физиономия у него была такая, будто он ожидал приговора военного трибунала.

– Семён Панкратыч, – я повесил халат на крючок и накинул куртку. – Пойдёмте. Будем чинить ваши отношения с Булочкой.

Глава 2

– Куда «пойдёмте»? – насторожился он.

– В пекарню. На место конфликта. Проблему нужно решать в естественной среде, на территории зверя, а не в клинике, – объяснил я.

Панкратыч поднялся с грузной неохотой. Одёрнул рубашку. Заправил штанину обратно.

– Ксюша, Саня, – я обернулся к стойке. – Со мной.

– Зачем⁈ – Саня оторвался от Пухлежуя, облизывавшего ему шнурок.

– Потому что мне нужен ассистент и наблюдатель. Ксюша ассистент, а ты наблюдатель.

– А кто за клиникой смотреть будет?

– Феликс, – ответил я. – Он справится. У него партийная дисциплина.

Из стационара донеслось скрипучее:

– Принято! Временное управление предприятием переходит в руки пролетариата!

Саня посмотрел на меня с выражением «ты серьёзно?». Я промолчал. Он подхватил куртку.

Пекарня Валентины Степановны располагалась в двух минутах ходьбы от Пет-пункта. Я открыл дверь.

Сладкий, тёплый запах ударил в лицо. Молодой желудок тут же отозвался утробным бурчанием, которое в тишине пекарни прозвучало неприлично громко.

Валентина Степановна стояла за прилавком. Полная, розовощёкая, в белом фартуке и косынке, с мучными следами на рукавах.

Свернувшись клубком на её правом плече устроилась Булочка.

Жемчужный фенек шестого уровня выглядел как игрушка из дорогого магазина: маленькое тельце, перламутровая шёрстка, переливающаяся в свете ламп, огромные уши, чёрные глаза-пуговицы. Сидел на плече Валентины, как живой воротник, и выглядел абсолютно мирным и безопасным.

До тех пор, пока в пекарню не вошёл Панкратыч.

Булочка подняла голову. Уши встали торчком, как две спутниковые антенны, и развернулись в сторону двери. Чёрные глаза-пуговицы мгновенно превратились в два прицела. Верхняя губа поползла вверх, обнажая тридцать два мелких, острых, белоснежных зуба.

Раздался стрекот.

Высокий, пронзительный, с металлическим оттенком, какой издают мелкие хищники, когда чужак пересекает невидимую границу. Я этот звук слышал в учебных записях десятки раз: территориальное предупреждение, стадия два из четырёх. Стадия три, это укус. Стадия четыре – преследование.

До стадии три Панкратычу оставалось метра полтора.

– Ой, Сёмочка! – Валентина Степановна прижала ладонь к щеке. – Булочка, ну что ты! Это же Сёмочка, он хороший! Ну перестань!

Булочка не перестала. Стрекот усилился. Перламутровая шёрстка встопорщилась вдоль хребта, от загривка до хвоста. Фенек медленно, не сводя глаз с Панкратыча, начал сползать по руке Валентины Степановны вниз. К прилавку. Готовясь к прыжку.

– Стоп, – сказал я. – Семён Панкратыч, замрите.

Панкратыч замер. Он стоял в дверях. Красный, с кулаками по бокам, и вся его двухметровая прапорщицкая стать излучала именно то, чего нельзя было излучать рядом с территориальной самкой фенека: силу, доминирование и намерение войти.

– Всё логично, – сказал я, подходя к прилавку сбоку, чтобы не закрывать фенеку обзор. – Семён Панкратыч, вы для неё крупный, громкий самец, претендующий на внимание её «мамы». Каждый раз, когда вы входите в пекарню, Булочка видит угрозу. И реагирует единственным доступным ей способом, атакой.

– И что мне делать⁈ – Панкратыч стоял в дверях.

– Вам нужно продемонстрировать подчинение.

Тишина. Долгая, тяжёлая, такая, от которой в пекарне, казалось, осел воздух.

– Чего? – неверящим тоном переспросил Панкратыч.

– Подчинение, Семён Панкратыч. Присесть. Опустить глаза. Протянуть лакомство на открытой ладони. Показать фенеку, что вы не угроза, а нижестоящий член стаи, пришедший с дарами.

Лицо Панкратыча прошло через несколько стадий, и каждая стадия была отдельным произведением искусства. Сначала недоверие. Потом возмущение и ярость, от которой побагровела шея, щёки и лоб.

– Прапорщик ВДВ будет подчиняться лисе-переростку⁈

– Если хотите пить чай с Валентиной Степановной, то будете, – ответил я.

Валентина Степановна за прилавком покраснела. Булочка на её руке всё ещё стрекотала. Панкратыч стоял в дверях и боролся с собой.

Гордость продержалась секунд пятнадцать. Потом Панкратович быстрым, почти воровским коротким взглядом посмотрел на Валентину Степановну, но я его перехватил. В этом взгляде было всё, что нужно знать о мотивации. Единственная женщина, ради которой прапорщик ВДВ готов сесть на корточки перед существом весом в полтора килограмма.

– Ладно, – выдавил он. – Что делать?

– Для начала присесть. На корточки. Медленно и плавно. Глаза в пол, не смотрите на фенека прямо. Прямой взгляд для мелких хищников это вызов. И мягкий, тихий, сюсюкающий голос, – наставлял я Панкратыча, отслеживая движения фенека.

– Сюсюкающий⁈

– Сюсюкающий, Семён Панкратыч. Высокие частоты, ласковая интонация. Это снимает территориальную тревогу.

Ксюша за моей спиной тихо вцепилась пальцами в рукав Саниной куртки. Я не оборачивался, но периферийным зрением видел: она кусала губу, чтобы не издать ни звука. Глаза у неё за стёклами очков были круглые, полные того мучительного умиления, какое испытывают, когда наблюдают за чужой историей любви.

Саня стоял рядом с ней и смотрел в стену. Плечи у него подрагивали. Губы были плотно сжаты, и на скулах ходили желваки. Он давился смехом. Молча, с выпученными глазами и красным лицом.

Панкратыч начал опускаться.

Медленно. Мучительно. Со скрипом в суставах.

Одно колено. Второе. Руки упёрлись в пол. Голова опустилась.

Двухметровый Панкратыч сидел на корточках посреди пекарни, глядя в кафельный пол и пыхтя, как паровоз.

– Теперь, – сказал я ровно, – протяните правую руку вперёд. Открытой ладонью вверх. На ладони лакомство.

– Какое лакомство? – прохрипел Панкратыч, не поднимая глаз.

Я достал из кармана кусочек сосиски. Взял с собой из клинического холодильника специально, потому что знал заранее, что фенеки млеют от мясного белка и что именно сосиска, работает как универсальный ключ.

– Вот. Положите на ладонь и держите.

Панкратыч взял кусочек сосиски. Положил на широченную, мозолистую ладонь и протянул руку в сторону прилавка.

– А теперь, – сказал я, – голос.

– Какой голос? – не поднимая головы, задал он вопрос.

– Ласковый. «Иди сюда, хорошая, не бойся».

Панкратыч закрыл глаза. Выдохнул. По его лицу, опущенному к полу, прошла судорога.

– Иди сюда, – выдавил он голосом, от которого горшки с цветами в витрине, вероятно, завяли бы. – У-тю-тю. Иди. Ко мне. Зараза.

– Без «заразы», – поправил я.

– Иди… сюда… булочка… хорошая… у-тю-тю… – голос Панкратыча, обычно способный перекричать стройплощадку и артиллерийский залп одновременно, теперь звучал как надломленная дудочка: тонко, хрипло, с надрывом.

Булочка на руке Валентины Степановны замерла.

Стрекот прекратился. Уши, стоявшие торчком, медленно, сантиметр за сантиметром, начали опускаться из боевой позиции в нейтральную. Чёрные глаза-пуговицы мигнули. Нос задёргался, поймав запах сосиски.

Я стоял сбоку и контролировал по эмпатии. Горячая, звенящая, волна тревоги, исходившая от фенека, когда Панкратыч вошёл начала спадать. Запах мяса, низкая поза, мягкий голос, эти три сигнала, три ключа к территориальному замку.

Булочка спрыгнула с руки Валентины на прилавок. Потом на табурет. Потом на пол. Маленькая, перламутровая, с огромными ушами и хвостом, закрученным вопросительным знаком. Подошла к руке Панкратыча. Осторожно обнюхала кончики пальцев.

Панкратыч не дышал. Я видел, как по его виску скатилась медленная, крупная капля пота. Булочка ткнулась носом в сосиску. Лизнула. Повернула голову набок. Правое ухо вниз, левое вверх, жест оценки. Потом открыла пасть и аккуратно, двумя передними зубами, взяла кусочек с ладони.

Съела. Облизнулась. Снизу вверх посмотрела на Панкратыча.

И тихо, на грани слышимости, муркнула.

Панкратыч поднял глаза. Медленно, боясь спугнуть. На его потном, измученном лице проступила улыбка. Неуклюжая, стыдливая улыбка мужчины, только что совершившего подвиг.

– Пронесло? – спросил он шёпотом.

– Пронесло, – подтвердил я. – Первый контакт установлен. Теперь каждый раз, когда заходите в пекарню встаете на корточки, сосиска, и «у-тю-тю». Неделю, максимум две. После этого Булочка запомнит вас как безопасного, и можно будет перейти на нормальный формат. Но пока только так.

– Неделю⁈ – Панкратыч попытался встать и крякнул – колени затекли.

– Неделю, Семён Панкратыч. Зато потом чай с ватрушками будет в полной безопасности. Без прокушенных штанин.

Валентина Степановна прижимая ладони к щекам стояла за прилавком. Глаза у неё блестели. На меня она смотрела с благодарностью, на Панкратыча с чем-то таким, от чего мне захотелось выйти из пекарни и оставить их наедине.

– Сёмочка, – произнесла она тихо, – спасибо, что стараетесь.

Панкратыч, уже поднявшийся на ноги и потиравший колени, застыл. Вздрогнул. Посмотрел на Валентину Степановну и весь арсенал суровости, с которым он вошёл в пекарню, рассыпался в мелкую пыль.

– Да ладно, – буркнул он. – Чего там… Крыса ушастая, подумаешь…

Булочка у его ног муркнула ещё раз и ткнулась носом в штанину. В ту самую, прокушенную. Панкратыч дёрнулся, но не отступил.

Саня за моей спиной повернулся к стене и беззвучно затрясся. Ксюша прижала ладонь к губам и издала тихий звук, средний между всхлипом и смешком.

Я выдохнул. Работа сделана.

Из пекарни мы вышли втроем. Панкратыч остался с Валентиной Степановной «допить чай», и выражение его лица, когда он садился за столик (осторожно, боком, косясь на Булочку, свернувшуюся на коленях хозяйки), стоило всех восьмидесяти тысяч, уплаченных за фенека.

– Михаил Алексеевич, это было… я даже не знаю, как сказать… – начала Ксюша.

– Профессиональная работа, – подсказал я.

– Я хотела сказать «самое милое, что я видела в жизни», но ваш вариант тоже подходит.

Саня шёл чуть позади и наконец позволил себе то, что сдерживал последние десять минут. Смех вырвался из него. Долгий, задушенный, от которого он согнулся пополам и упёрся ладонями в колени.

– «У-тю-тю»! – простонал он. – «У-тю-тю», Мих! Панкратыч! На корточках! Перед крысой! Я чуть не умер, клянусь, я чуть не умер прямо там, у прилавка!

– Не крыса, а фенек, – автоматически поправил я. – Шестой уровень ядра. И не перед крысой, а перед любовью. Она, знаешь ли, заставляет людей делать вещи и пострашнее.

Саня выпрямился, вытер глаза и посмотрел на меня с серьёзностью. Без ухмылки, с фингалом, отодвинутым на второй план, просто открыто и внимательно.

– Это ты сейчас про Панкратыча? – спросил он.

– Про Панкратыча, – ответил я.

Он кивнул. Не стал уточнять. Правильно сделал.

Мы дошли до клиники. Ксюша и Саня зашли внутрь. Я остановился на крыльце.

Часы на телефоне показывали одиннадцать сорок. До обеда ещё далеко. Следующий приём в два. Время есть.

Незакрытый и тяжёлый гештальт, лежал в груди камнем с прошлой ночи. Я обещал сегодня извиниться перед Олесей.

Поэтому повернул налево. Пять минут ходьбы до кафе «У Марины».

Олеся протирала столики.

Она стояла спиной ко входу у дальнего окна, и ровными, круговыми движениями, тряпкой водила по столешнице. Хвост волос собран резинкой на затылке. Тёмно-зелёный фартук с вышитым логотипом кафе на нагрудном кармане. Джинсы, кеды, тонкая золотая цепочка на шее.

Колокольчик звякнул, когда я вошёл.

Олеся обернулась. Увидела меня. Лицо у неё мгновенно затвердело. Было то самое выражение, с каким она забирала суслика из клиники: вежливое, отстранённое, с поджатыми губами и глазами, смотрящими сквозь.

– Здравствуйте, Михаил, – произнесла она ровно. – Мы ещё не открылись. Через полчаса приходите.

– Лесь, – я остановился в двух шагах от её столика. – Я не за кофе. Я пришёл извиниться.

Тряпка в её руке замерла. Серые, внимательные, глаза остановились на моём лице.

Я набрал воздуха.

– Я знал, что произойдёт в вашем кафе, – сказал я. – Это мой друг. Саня. Я сам попросил его посидеть здесь в тот день. Он облил Комарову чаем, устроил скандал, разнёс столик. Всё это произошло потому, что я его сюда отправил. Из-за моих дел, Лесь. Из-за клиники. Я подставил тебя под этот скандал, и мне правда очень стыдно.

Я замолчал. Стоял и смотрел ей в глаза. Я готов был принять любой ответ.

Олеся молчала. Секунду. Две. Три.

Потом тряпка опустилась на стол. Олеся выпрямилась. И по её лицу, от подбородка к скулам, медленно что-то прошло. Это было оттаивание.

– Ладно, – сказала она тихо. – Проехали.

Она помолчала. Повертела тряпку в руках, посмотрела в окно, и снова на меня.

– Хотя Марина до сих пор валерьянку пьёт, – добавила она, и в голосе мелькнула тень усмешки. – Ей на костюм чай попал, а Марина решила, что теперь кафе закроют. Две ночи не спала.

– Передай Марине мои извинения. Лично приду, если нужно. Я серьёзно.

Олеся кивнула. Помолчала ещё. И вдруг выдохнула с облегчением.

– Слушай, Миш… Я тоже хочу извиниться. За то, что вспылила, – начала она. – Я тогда на тебя наорала в клинике, наговорила лишнего, хлопнула дверью. Это было… ну, типичная женская реакция, честно говоря. Я за суслика переживала, нервы на пределе, а тут ещё этот парень с фингалом в твоей приёмной, и у меня всё сложилось в одну картинку, и…

Она махнула рукой.

– В общем, меня тоже переклинило. Эмоции, стресс, всё сразу навалилось. Я не должна была так реагировать, Миш. Прости.

Что-то тёплое шевельнулось под рёбрами.

– Ничего, Лесь. Всё понимаю. Мир?

– Мир, – она протянула руку.

Я пожал её. Ладонь у неё была тёплая, чуть влажная от тряпки, и я отпустил быстрее, чем хотел, потому что молодая биохимия уже начинала посылать невесомые сигналы, с нормальным мужским поведением в формате «сосед извиняется перед соседкой».

Отступил на полшага. И, желая закрыть тему окончательно, чтобы между нами не осталось ни одного недоговорённого угла, произнёс:

– Спасибо, Лесь. Я правда не хотел лезть… Просто понимаю, как это всё выглядит со стороны. И я очень уважаю ваши отношения с Кириллом. Ты замечательная девушка, и ему с тобой очень повезло. Я не хотел быть тем соседом, который приносит проблемы в вашу пару.

Олеся замерла.

Рука с тряпкой повисла в воздухе. Серые глаза, теплые и мягкие секунду назад распахнулись. Рот приоткрылся. Брови медленно поползли вверх.

– Отношения?.. – переспросила она голосом, в котором недоумение мешалось с чем-то ещё, чему я пока не мог подобрать названия. – Девушка Кирилла?..

И начала смеяться.

Громко, запрокинув голову и прижав ладонь к животу.

Смех заполнил пустое кафе от пола до потолка. Отразился от стен. Зазвенел в стёклах. Колокольчик над дверью откликнулся тихим перезвоном и замолк.

Я стоял и смотрел на смеющуюся Олесю, и мозг, привыкший к катастрофам, лихорадочно перебирал варианты: что я сказал? что не так? почему она смеётся?

Олеся вытерла глаза тыльной стороной ладони. Отдышалась. Красная, мокрая от слёз, с блестящими глазами и дрожащими от смеха губами.

– Покровский, – произнесла она, и голос у неё ещё вибрировал. – Ты нормальный вообще⁈

Пауза.

– Я его сестра! Родная! – вдруг заявила она.