Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Саня развалился на стуле, запрокинув голову к потолку. Ксюша полулежала на стойке, уронив очки рядом с журналом. Я сидел, упираясь локтями в колени и глядя в пол, на котором виднелись свежие царапины от когтей кислотного ежа.

Саня потянулся, хрустнув позвонками, и вдруг сказал:

– А ведь сегодня произошло главное, Мих.

Я поднял голову.

– Точнее, не произошло, – добавил он.

Усталость слетела с меня, как кожа с линяющей Шипучки. Мгновенно, рывком, от макушки до пяток.

Золотарёв не пришёл за баргестом.

Он сказал «сутки», и они прошли. Для Синдиката, где каждая минута простоя бойцового пета стоит денег, где графики составляются с точностью до часа, не забрать зверя через сутки было нонсенсом.

Золотарёв не забыл. Он не опоздал. Он намеренно не пришел.

Я вскочил.

– Быстро, – сказал я. – За мной. Оба.

Саня и Ксюша поднялись, не задавая вопросов. По лицам было видно, что научились за последние дни реагировать на этот тон.

Я толкнул дверь стационара и вошёл.

Дежурная лампа в углу, приглушенный свет. Искорка спала в тёплом вольере, тускло мерцая оранжевым. Шипучка ворочалась в террариуме, шурша линяющей чешуёй. Феликс на жёрдочке повернул голову и уставился на нас рептильными зрачками, но промолчал. Что-то в наших лицах подсказало ему, что сейчас не время для лозунгов.

Баргест лежал в клетке.

На боку, с вытянутыми лапами, с закрытыми глазами. Дышал ровно и глубоко. Спал.

И его тело светилось.

Прямо сквозь костяные пластины, из-под каждой щели и каждого стыка, сочился яркий, густой, неестественный зелёный свет. Пульсирующий, и ритмичный, в такт сердцебиению зверя. Свет заливал клетку, ложился на стены стационара неровными зелёными тенями и дрожал.

И это было не нормально…

Глава 6

Зелёное свечение сквозь костяные пластины, это грязная, примитивная и убийственная химия.

Я упал на колени рядом с клеткой, дёрнул дверцу и положил ладонь на броню баргеста. Пластины под рукой ходили ходуном. Мелкая непрерывная вибрация, будто внутри зверя на предельных оборотах работал двигатель.

Температура подскочила, кожа между пластинами обжигала. Дыхание из пасти было рваное, со свистом. При каждом выдохе вырывалась струйка зеленоватого пара, от которого по полу расползался тошнотворный запах.

Навёл браслет. Экран моргнул и выдал.

[Ядро: Уровень 5 → нестабильно]

[Энергия: 11 → 3 (критическая утечка)]

[Состояние: ОСТРАЯ ИНТОКСИКАЦИЯ. Распад эфирных каналов.]

Нитевидный пульс. Ядро пульсировало с частотой, вдвое превышающей норму, и каждый импульс выбрасывал в каналы порцию зелёного яда. Ядро пожирало само себя, перерабатывая собственную энергию в токсичный шлак.

Через эмпатию ударило волной:

«БОЛЬНО! ГОРИТ! ВНУТРИ ГОРИТ! ПОМОГИТЕ!..»

Дикий, оглушительный, предсмертный крик зверя, у которого плавились внутренности.

– Золотарёв накачал его боевым стимулятором, – я произнес вслух, – Дешёвым и грязным. Я много знаю о таком. Это «Зелёный дракон», запрещённый лет пять назад за летальность. Ядро переваривает само себя. Без антидота зверю от силы осталось времени до утра.

Ксюша стояла в дверях стационара, ее лицо было белым. Саня рядом замер, стиснув кулаки.

– Мих, что делать? – выдавил он.

Мозг уже работал. Он переключился в аварийный режим, и мысли побежали быстро и чётко, как строки протокола экстренной помощи, вбитые в память за десятилетия реанимаций.

Обычная капельница бесполезна: «Зелёный дракон» встраивается в стенки каналов и оседает в тканях вокруг Ядра. Промывка его не берёт. Нужен сложный, составной антидот из пяти компонентов.

Рецепт я знал наизусть. В прошлой жизни варил его десятки раз.

Три компонента есть в клинике. Двух нет.

Я рванул блокнот у Ксюши из рук, выдрал страницу и начал писать.

– Саня, – сказал я, не поднимая головы. – Барахолка, ночной ряд. Знаешь Грека, торговца у третьего фургона? У тебя есть полчаса до его закрытия!

– Знаю.

– У него или у его соседей возьмёшь вот это, – я протянул листок. – Экстракт чернокорня, высокой очистки, ампула два миллилитра. И порошок кристаллической полыни, она серебристая, не бурая, это важно. Бурая убьёт зверя быстрее, чем стимулятор. Скажешь, от Покровского, он меня помнит.

Саня выхватил листок, пробежал глазами и сунул в карман куртки.

– Деньги? – бросил он уже от двери.

– Сколько попросят. Разберёмся потом.

Хлопнула дверь. Загрохотали шаги по крыльцу. Саня исчез в ночи.

Я повернулся к Ксюше.

– Мне нужно в аптеку, в соседний квартал. Которая круглосуточная, на углу Лесной. Жёсткие адсорбенты и магнезия, для людей, но нам они тоже подойдут. За десять минут справлюсь.

Ксюша кивнула.

– Ты остаёшься одна, – я взял её за плечи и посмотрел в глаза. – Ксюша, слушай внимательно. Просто сиди рядом с ним. Залезь в клетку, сядь на пол, положи руки ему на голову. Ему сейчас больно и страшно, он в панике, и если она захлестнёт зверя, то сердце остановится. Твоя аура и твое бесстрашие, это единственное, что его держит. Ты понимаешь?

– Понимаю, – прошептала она.

– Что бы ни происходило, не убирай руку. Даже если он дёрнется, зарычит. Держи. Ты его тормоз, Ксюша. Единственный.

Ксюша сняла очки, аккуратно положила на полку и полезла в клетку к баргесту. Она присела рядом с огромной головой, положила обе ладони на лоб зверя. Баргест вздрогнул, приоткрыл мутный глаз и увидел её. Через эмпатию я поймал слабое, хриплое:

«Ты… тёплые руки… не уходи…»

Зелёное свечение под Ксюшиными пальцами чуть потухло. Дыхание зверя замедлилось на полтакта.

Я развернулся и побежал.

Аптека. Адсорбент, магнезия, шприцы. Бегом обратно. Ноги молотят по асфальту, в голове тикает обратный отсчёт: осталось час пятнадцать, час десять, час пять.

Ворвался в клинику. Ксюша, неподвижная, как статуя сидела в клетке. Руки на голове баргеста, глаза закрыты и мокрое от пота лицо. Зверь дышал тяжело и с хрипом.

Молодец. Держит.

Саня прилетел через двадцать минут. Влетел в дверь, задыхаясь, с красным лицом и пакетом в руке.

– Грек содрал пятнадцать тысяч за оба, – выпалил он, швырнув пакет на стол. – Сказал, что за ночную доставку. Сволочь.

– Плевать. Давай сюда!

Я схватил пакет и рванул в хирургию. Разложил компоненты на столе: ампула чернокорня, пакетик серебристой полыни, адсорбент, магнезия. Взял из шкафчика базовый стабилизатор Ядра и щелочную буферную смесь.

Пять компонентов. Порядок смешивания критичен: сначала буфер, потом полынь, потом чернокорень, магнезия и последним был адсорбент. Ошибка в последовательности даст осадок, и антидот превратится в яд.

Руки знали без меня, делая каждое движение раньше, чем я успевал его продумать. Щелочной буфер, отмеренный на глаз, ушёл в стеклянную ёмкость первым. Полынь – щепоть на кончике скальпеля. Жидкость зашипела, отдавая в воздух кисловатый дымок, и приобрела грязно-серый оттенок.

Чернокорень из ампулы – две капли, отсчитанные по тому, как поршень упирается в стенку шприца. Серое стало почти чёрным. По хирургии поплыл аммиак, тяжёлый, оседающий на нёбе.

Магнезия. Чайная ложка, размешанная стеклянной палочкой по часовой стрелке, – против часовой осадок ляжет неровно. Жидкость поднялась пеной, постояла секунду неподвижно и опала, оставив на стенках разводы цвета жжёного сахара.

Адсорбент шёл последним. Четверть таблетки, растёртая рукоятью скальпеля прямо на столе, ушла в смесь облачком белой пыли.

Готово.

В ёмкости булькала тёмно-бурая жидкость, от которой поднимался тяжёлый пар с запахом аммиака и палёной карамели. Набрал в шприц, толстая игла, тоньше не пройдёт через костяную пластину.

– За мной, – бросил я.

Баргест лежал в клетке, зелёное свечение из-под пластин стало ярче. Ядро выгорало быстрее. Ксюша всё ещё держала руки на его голове, и по её предплечьям шли мелкие судороги от напряжения.

– Ксюш, не убирай. Ещё минуту, – велел я.

– Я здесь, – прошептала она зверю.

– Саня, помоги. Его нужно на стол, в хирургию.

Мы вдвоём, Саня с одного бока, я с другого, подхватили эту огромную тушу. Было очень тяжело, мы едва протащили его.

Баргест даже не дёрнулся. Его сознание уплывало, а мышцы обмякли. Ксюша шла рядом, не отрывая ладоней от его головы, и от этого мы продвигались боком, неуклюже, задевая дверные косяки.

Опустили его на стол. Хирургическая лампа ударила белым светом в зелёное свечение, и по стенам побежали жуткие тени.

Загривок. Третья пластина. То самое микро-отверстие, просверленное фрезой вчера. Я нащупал его пальцем, оно было три миллиметра, края гладкие, ровные. Канал под ним пульсировал зеленоватым отсветом.

Я поднёс шприц. Игла идеально вошла в отверстие, миллиметр в миллиметр. Нажал на поршень. Бурая жидкость пошла внутрь.

Баргеста выгнуло. Всё тело, от носа до хвоста, разом выгнулось дугой, как будто через зверя пропустили электрический разряд. Костяные пластины встали дыбом, и на мгновение стационар залило ярким, режущим глаза зелёным светом.

Свет мгновенно, резко вспыхнул и погас. Зелень ушла из-под пластин, из-под кожи и из глаз зверя. Стационар вернулся в нормальный жёлтый полумрак дежурной лампы.

Баргест с хрипом выдохнул. Из пасти вырвалось облако едкого зеленоватого пара, это был отработанный стимулятор, выжженный антидотом из каналов. Пар расползся по хирургии, поднимаясь к вытяжке, и запах ударил в ноздри такой, что у меня заслезились глаза. Вентиляция явно не справлялась.

– Форточку! – рявкнул я.

Саня метнулся к окну, распахнул створку и согнулся пополам, кашляя и отплёвываясь. В хирургию хлынул воздух и начал вытеснять ядовитый пар.

Браслет. Навёл.

[Ядро: Уровень 5 → стабилизируется]

[Энергия: 3 → 4 (медленное восстановление)]

[Состояние: Интоксикация купирована. Каналы: воспаление, обширное, нелетальное.]

Пульс выровнялся. Дыхание замедлилось до нормального ритма. Пластины опали и легли ровно. Баргест обмяк на столе, повернул голову набок и глубоко, протяжно вздохнул.

Через эмпатию пришло тихое, измученное:

«Не горит… Не горит больше… Спать…»

– Спи, – прошептал я. – Всё. Худшее позади.

Баргест закрыл глаза и уснул. Нормальным, ровным сном.

Ксюша убрала руки с его головы и тихо осела на пол рядом со столом. Пальцы у неё дрожали. Лицо мокрое, бледное, с красными пятнами на щеках. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и прижалась лбом к коленям.

Я достал из шкафчика чистую пробирку. Подошёл к баргесту, нашёл отверстие в пластине, оттуда сочилась густая зеленоватая слизь, остатки стимулятора, вытесненные антидотом. Собрал слизь пипеткой. Перелил в пробирку. Закупорил пробкой.

Вещественное доказательство. Химический состав «Зелёного дракона», введённого зверю до поступления в мою клинику. С такой пробиркой можно идти в полицию или суд.

Убрал пробирку в карман халата.

Мы сидели на полу в хирургии. Баргест ровно дышал на столе. За окном стояла глухая питерская ночь, с редкими огнями фонарей.

Саня сидел справа от меня, уронив голову на руки. Ксюша слева, уткнувшись лбом в колени. Тишина.

Я крутил пробирку в пальцах. Зеленоватая слизь тускло мерцала.

Пока руки работали с антидотом, пока мозг считал дозировки и контролировал пульс. Пазл сложился по кусочку.

– Золотарёву нужен был не мёртвый зверь, – сказал я в тишину.

Саня поднял голову. Ксюша повернулась.

– Ему нужен был я, – добавил я. – Схема простая. – Я видел такие десятки раз. В прошлой… в других клиниках. Золотарёв гоняет своих бойцов на подпольных аренах. Накачивает дешёвым стимулятором, потому что элитный допинг стоит в десять раз дороже, а Золотарёв считает каждый рубль. Бойцы дохнут. Один за другим: отравление Ядра, распад каналов, остановка сердца. И ему нужен врач, который будет вытаскивать их с того света после каждого боя.

Я повертел пробирку.

– Но легальные фамтехи Синдиката за такое не берутся, – добавил я. – Они боятся потерять лицензию, репутацию и свободу. «Зелёный дракон» запрещён, и врач, лечащий последствия его применения, автоматически становится соучастником. Никто не хочет марать руки. А Золотарёву нужен кто-то молодой, нищий, гениальный и уже по уши в долгах и нарушениях. Кто-то, кого можно взять за горло.

– Ты, – сказал Саня.

– Я, – подтвердил я. – Идеальный кандидат. Частник без покровителя, живущий от зарплаты до зарплаты. Уже нарушал закон: лечил без Фам-лицензии, подделал документы, укрывал нелегальных зверей. Золотарёв знает об этом, потому что Комарова ему докладывает. Осталось только надеть поводок.

Тишина.

– Экстрактор, – прошептала Ксюша, глаза у неё расширились. – Инспектор подкинул его, чтобы…

– Чтобы ускорить, – кивнул я. – Зверь был болен, после операции у него совсем не было бы сил и вместо восстановления, он бы их еще больше терял. Если бы мы не нашли экстрактор, он тянул из баргеста энергию ночью, весь сегодняшний день и к вечеру ему бы ничего уже не помогло. А мы бы не факт, что заметили его плохое состояние, потому что зверь был накачан стимулятором. Он блокирует симптомы. Экстрактор добил уже бы его. Утром сегодня мы бы пришли и нашли труп. Но наши действия спасли его.

– А дальше? – Саня стиснул кулаки, и фингал под глазом налился тёмной краской.

– А дальше утром сюда заявляется Комарова. Никакой полиции, зачем им шум? Инспекторша просто фиксирует труп в моём стационаре и выкатывает акт о вопиющей халатности. Угроза отзыва лицензии, штраф в миллионы и уголовное дело. Клиника закрывается, я остаюсь на улице с долгами и статьёй.

Я замолчал.

– И тут появляется Золотарёв, – закончил я. – «Я всё улажу с надзором, пацан. Комарова уберёт акт, штраф исчезнет, дело закроют. Но теперь твой Пет-пункт, это моя личная теневая операционная. А ты моя собственность».

Тишина повисла над нами. Часы тикали. Баргест дышал. За окном ветер шевелил ветку дерева, и её тень качалась по потолку.

Ксюша сидела с приоткрытым ртом, и на лице у неё медленно проступало осознание.

Саня зло сжал кулаки. Костяшки побелели.

– Вот мрази, – процедил он сквозь зубы. – Зверя чуть не убили, клинику хотели отжать, тебя в рабство загнать… – он посмотрел на меня. – И что делать будем, Мих? Закрываемся и валим?

Я повернул голову.

Посмотрел на Саню и Ксюшу. На спящего баргеста. На дверь стационара, за которой спали звери, доверившие мне свои жизни.

Я видел, как корпорации ломали врачей. Видел, как лучшие хирурги эпохи подписывали кабальные контракты, потому что у них не оставалось выбора. Видел, как система перемалывала тех, кто пытался остаться честным.

И видел тех редких, упрямых идиотов, которые не ломались.

Я усмехнулся.

– Валить? – переспросил я. – Нет, Саня. Завтра утром придёт сюда Комарова, чтобы с триумфом найти труп и накинуть на меня поводок.

Я встал. Отряхнул колени. Убрал пробирку в карман и застегнул его.

– А мы подготовимся. Завтра, ребята, мы будем вершить возмездие, – закончил я.

Пальцы плохо слушались, ключ в замке провернулся со второй попытки. Ноги гудели, в голове стоял ватный туман, а глаза слипались. Часы на телефоне показывали без пятнадцати два ночи, и организм настоятельно требовал горизонтального положения, еды и восьми часов беспамятства.

Свет из кухни в прихожей. Тёплый прямоугольник на полу, и голоса: негромкий Кириллов басок и Олесин смех.

Оба дома. Впервые за три дня.

Я стянул кроссовки, повесил куртку и побрёл на свет. На пороге кухни остановился, привалившись плечом к косяку.

Кирилл сидел за столом, ковыряя вилкой картошку. Олеся стояла у плиты, помешивая мясо с луком на сковороде. Запах этого мяса ударил в обонятельные рецепторы с такой силой, что желудок скрутило мгновенно. Организм, не получивший за весь вечер ничего, кроме остывшего чая и адреналина, потребовал топлива немедленно.

– О, Миша! – Кирилл обернулся и расплылся в улыбке. – Ты живой! А мы тебя ждём. Садись, Лиса тут картошку нажарила с мясом, на армию хватит.

– Садись давай, – Олеся кивнула на свободный стул. – Голодный же наверняка. На тебе лица нет.

Я сел. Олеся поставила передо мной тарелку и кружку горячего чая.

Первый кусок картошки мягко хрустнул на зубах. Горячий, масляный. Второй кусок. Третий. Мягкое мясо, с чесночным привкусом, прожаренное до тёмной карамельной корки. Чай обжёг язык. Тепло потекло вниз, по пищеводу, в желудок, и оттуда разлилось по всему телу, как наркоз.

Я жевал и чувствовал, как по сантиметру возвращаются силы. Мышцы расслаблялись, туман в голове редел.

– Где вы пропадали? – спросил я между глотками. – Три дня никого, записки на столе, гречка нетронутая. Я уж думал, вы съехали.

Кирилл и Олеся переглянулись. Быстрый, молниеносный обмен взглядами. Тот какой бывает между родственниками, привыкшими координировать ответы без слов.

– Вечерние смены брали, – ответила Олеся. – Дополнительные. Деньги нужны были.

– А утра на беготню уходили, – добавил Кирилл, – по инстанциям. Документы кое-какие делали. Потом расскажем, там ничего страшного.

Документы. Инстанции. Формулировка расплывчатая, но я не стал копать. Сил расспрашивать не осталось. Я кивнул, подцепил вилкой последний кусок мяса и отправил в рот.

Кирилл тем временем отставил тарелку, почесал затылок, это был жест, который я уже выучил: так он делал перед тем, как сказать что-то неудобное.

– Мих, – начал он. – Я это… ну, по поводу того разговора. На кухне. Когда я тебе… ну, типа по-мужски…

Он покраснел. Олеся закатила глаза и отвернулась к плите с демонстративным выражением «я тут ни при чём».

– Я перегнул палку, – выдавил Кирилл. – Лиса мне объяснила. Подробно. С примерами.

– Пустыми макаронами пару раз накормила, – тихо подтвердила Олеся от плиты.

– Ага, – Кирилл кивнул. – В общем, прости. Я не должен был строить из себя… ну, ты понял. Она взрослая. Сама разберётся. Я просто привык, что за ней надо присматривать, с детства ещё, и иногда…

– Кирюха, – я положил вилку, улыбнулся и махнул рукой. – Забей. Я бы на твоём месте поступил точно так же. Сестра, это святое.

Кирилл выдохнул. Плечи опустились, и с них будто свалился мешок с цементом. Широкая, открытая улыбка вернулась на лицо.

– Ну и лады, – он зевнул, прикрыв рот ладонью. – Мне завтра к восьми на смену. Пойду лягу. Спасибо, Мих. Ты нормальный мужик.

Он встал, сполоснул тарелку, хлопнул меня по плечу и ушёл. Дверь комнаты тихо закрылась.

На кухне остались мы двое.

Тишина наполнила маленькое пространство мгновенно.

Олеся села напротив. Обхватила чашку обеими руками и медленно по кругу стала водить пальцем по ободку.

За плечами сорок лет переговоров с акулами корпоративного мира, три войны с Синдикатами, десятки сложнейших операций. Два часа назад я разобрал схему Золотарёва, вытащил баргеста с того света и спланировал контрудар.

А сейчас я сидел за кухонным столом напротив девушки и не мог выдавить из себя ни слова.

Мозг, отработавший смену на пределе, отказывался генерировать даже банальное «как дела?».

Олеся подняла глаза. Кротко и внимательно посмотрела на меня и опустила взгляд обратно к чашке.

Она ждала. Я видел это по мелким деталям, по еле заметному наклону головы, по тому, как прядь волос упала на щёку и осталась висеть. Она ждала, что я заговорю, начну разговор, скажу хоть что-нибудь, шутку, комплимент, любую глупость, которая сдвинет лёд.

Прошла минута. Две. Три.

Я сидел и тупил в стол. В голове плавала каша из баргестов, стимуляторов и формул антидота. Язык прирос к нёбу. Пальцы лежали на коленях, и единственное движение, на которое я был способен, это моргание.

Четыре минуты. Пять.

Идиот, Покровский. Ты не можешь открыть рот перед девушкой, которая сидит в метре от тебя и ждёт, пока ты скажешь хоть что-нибудь.

Олеся тихо вздохнула. Отставила чашку. Встала.

– Ты замученный совсем, – произнесла она мягко, без обиды, и в голосе было тёплое, понимающее. – Иди спать, Миш. Спокойной ночи.

Она прошла мимо, и на мгновение я почувствовал запах её шампуня. Что-то цветочное, ускользающее. Дверь комнаты также тихо закрылась.

Я посидел ещё минуту. Уставился на пустую чашку с отпечатком её пальца на ободке.

Старый идиот.

Встал. Вымыл свою тарелку. Поплёлся в комнату.

Уснул раньше, чем голова коснулась подушки. Или одновременно. Граница между сознанием и сном оказалась такой тонкой, что я её не заметил.

Утро вломилось в комнату через незадёрнутую штору.

Солнечный луч упал на лицо, и я проснулся с ощущением, что впервые за неделю выспался по-человечески.

Почти восемь часов сна на молодом организме сработали как перезагрузка. Мышцы отдохнули, голова была ясной и лёгкой. Мысли выстраивались в чёткие шеренги, и каждая стояла на своём месте, готовая к работе.

Квартира пустовала. Кирилл на смене, Олеся тоже.

Я оделся, подхватил куртку и вышел.

Утренний Питер дышал сыростью и свежестью. Лужи на асфальте отражали серо-голубое небо, из окна второго этажа напротив доносилось радио.

По пути в клинику я свернул за угол, и взгляд зацепился за кое-что новое. Или просто не замеченное раньше.

Кофейный ларёк. Маленький, аккуратный, с деревянной стойкой и меловой доской, на которой кривоватым почерком были выведены названия напитков. Из окошка пахло свежемолотым кофе, и запах цеплял за ноздри и не отпускал.

За стойкой, склонившись над раскрытой кассовой тетрадью, стояла рыжая девчонка лет двадцати пяти, в зелёном фартуке, на котором мелом, поверх старых, неотмытых разводов, было выведено «Василиса».

– Доброе утро. Что будем? – прозвучал женский голос за стойкой.

– Что-нибудь, чтобы дожить до вечера, – ответил я, изучая названия напитков и их цены.

Василиса фыркнула, захлопнула тетрадь и развернулась к кофемашине, на ходу подвязывая выбившуюся прядь. Через минуту передо мной стоял стакан, исходящий паром через прорезь в крышке.

– Американо, двойной. До послезавтра дотащит, – сказала девушка.

Я обхватил стакан ладонями – пальцы у меня после ночи в стационаре всё ещё ныли – и отхлебнул.

Кофе обжёг нёбо и пошёл вниз тяжёлой, ореховой струёй, отдающей не магазинной паленой обжаркой, а чем-то живым, варенным с пониманием.

Мокрый асфальт за окошком ларька перестал казаться унылым. Где-то наверху, между крышами, проступило бледное апрельское солнце, и его свет лёг на лужи рваными пятнами.

Я сделал второй глоток. Третий. Мир обрёл резкость, цвета стали ярче, звуки чётче. Апрельское утро из серо-мокрого превратилось в свежее и звонкое.

Я буду заходить сюда каждое утро. Это решение не требовало обдумывания, но оно пришло само.

– Спасибо, Василиса, – я положил деньги на стойку.

– Заходите ещё! – она махнула рукой, и лицо расплылось в улыбке.

С этим ведром бодрости в руке я мог рвать Синдикаты голыми руками.

Колокольчик звякнул. Я вошёл в клинику, и первое, что увидел, это Ксюша за стойкой администратора. Она протирала стойку и при моём появлении подняла голову.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич.

– Доброе. Саня где? – спросил я.

– Ещё не пришёл. Позвонил, сказал, что будет через двадцать минут.

Я кивнул, прошёл к стойке и поставил стакан с кофе рядом с журналом. Ксюша покосилась на стакан, потом на меня.

– У нас всё готово? – уточнил я.

Ксюша выпрямилась. Поправила очки и посмотрела мне прямо в глаза.

– Всё готово, Михаил Алексеевич, – ответила она.

Я взял стакан и сделал глоток. Кофе уже чуть остыл, но оставался крепким и горячим.

Колокольчик над дверью дёрнулся не своим обычным мягким перезвоном, а коротко, как от пощёчины.

Дверь распахнулась.

На пороге, выставив перед собой папку, словно щит, стояла Антонина Викторовна Комарова. Серый казённый костюм, обтягивающий её грузную фигуру в местах, где он не должен был обтягивать, делал её похожей на чиновничий памятник, наспех сошедший с постамента. Подбородок задран. Очки сидят низко – она смотрит поверх. Под мышкой папка, в руке планшет.

Она пришла фиксировать труп.

Под мышкой у неё лежал заранее составленный акт, в нагрудном кармане торчала авторучка, острая, не хуже скальпеля. Шла поставить точку и передать меня Золотарёву на блюдечке.

Лицо у Комаровой, шагнувшей через порог, было лицом женщины, отрепетировавшей этот момент перед зеркалом не один раз – и теперь наконец дорвавшейся.

Я стоял за стойкой со стаканом кофе в руке. Смотрел.

Где-то под кадыком, в районе щитовидки, начала разворачиваться медленная, неуютная для собеседника усмешка.

Ну что же, Антонина Викторовна. Сейчас будет интересно.