Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Я смотрел на тёмный экран и считал в голове цифры, которые мне в этот момент совершенно не хотелось считать.

Миллион триста пятьдесят тысяч рублей за машину… Срок гарантийной экспертизы у «Эфир-Меда», по бумаге, до сорока пяти рабочих дней. По факту – до полугода.

Я нажал кнопку «Питание» в третий раз.

Кнопка щёлкнула. Эфирограф «Резонанс-Б» постоял ещё две секунды на месте, как стоял до этого, и продолжил демонстрировать мне идеально матовую поверхность тёмного экрана и идеально отсутствующую индикацию.

– Михаил Алексеевич, – Ксюша поправила очки указательным пальцем. – Может, кнопка какая-то ещё есть? Сзади? Или сбоку?

– Может, – ровно ответил я.

Я обошёл эфирограф справа. Гладкая белая боковина, без единого выступа. Обошёл слева. То же самое. Зашёл сзади. Сзади на корпусе было гнездо для кабеля питания, в которое мой кабель сейчас и был воткнут, и наклейка с серийным номером и техпаспортом производителя. Ни одной дополнительной кнопки.

– Нет, – сказал я. – Включается только этой красной.

Я вернулся. Положил ладонь на корпус, который довольно был холодный. Не «комнатной температуры», а именно холодный – как металл, который сам собой не нагревается, потому что внутри него ничего не делается. У живой техники после включения корпус начинает теплеть в районе блока питания через тридцать-сорок секунд. У этой ничего не такого не наблюдалось.

Я закрыл глаза.

Покровский, ты, как всегда, везунчик. Двести тридцать килограммов мёртвой коробки в твоей хирургии. Юридически машина теперь твоя, потому что грузчики уехали, ты её принял по накладной, и теперь любые твои претензии к производителю пойдут через сорокапятидневную экспертизу, а не через возврат курьеру.

Я открыл глаза. Мне очень хотелось чем-нибудь стукнуть по корпусу, но это была не та ситуация, в которой бьют по лбу и бросаются в панику. Это была та ситуация, в которой садятся на табурет и думают.

Табурета рядом не было, поэтому остался стоять.

Саня в этот момент стоял у меня за спиной и переминался с ноги на ногу. Я по этому переминанию знал, что Саня сейчас в режиме «мне очень хочется что-то сказать или сделать, но я понимаю, что момент неподходящий, поэтому я буду молча стоять и прыгать». Вытерпел Саня в этом режиме секунд двадцать.

Потом, видимо, решился и ушёл.

Я услышал его шаги по коридору к приёмной, потом дверь холодильника в стационаре, который у нас стоял у боковой стены и в котором я держал вакцины, биопробы, образцы крови на анализ и эфирные стабилизаторы. Холодильник – медицинский, отдельный, с пломбой ветнадзора.

Через секунду из стационара донёсся Санин голос:

– Док! А чего у тебя биоматериалы тёплые?

Я не сразу понял, что он сказал.

Потом понял.

Меня развернуло на каблуках так быстро, что Ксюша рядом со мной от моего движения шагнула в сторону.

– Шестаков! – голос у меня вышел строгий – Ты где⁈ Холодильник для биоматериалов – это не место для твоего «Тархуна»! Я тебе сколько раз говорил, что у меня там сыворотки на температурном режиме, что любое открытие двери дольше пяти секунд сбивает им стабильность! Я тебя оттуда сейчас за шиворот вытащу, если…

И остановился на середине фразы.

Биоматериалы тёплые.

Я в три шага был в стационаре. Дверь медицинского холодильника стояла открытой. Внутри лежали мои контейнеры с сыворотками, образцы крови двух собак на анализ, ампулы с эфирным стабилизатором и пакет с биопробой Мантикоры, который я сегодня утром собирался отправить в лабораторию. Лампочка внутри холодильника не горела. Компрессор внутри корпуса не гудел.

Я положил ладонь на верхнюю стенку холодильника.Та была комнатной температуры.

– Михаил Алексеевич, – Ксюша остановилась за моим плечом. – А свет… тоже не работает?

Я посмотрел на неё.

Потом посмотрел на потолок. Над нами висела хирургическая лампа на пять плафонов, а потом подошёл к выключателю на стене. Щёлкнул.

Лампа не загорелась.

Я щёлкнул ещё раз. Лампа продолжала не гореть.

На секунду закрыл глаза. Потом выдохнул так, что у меня в груди опало всё, что туда забралось за последние пять минут.

Эфирограф был жив. Он просто сожрал пусковой ток такого размера, на который старая проводка дома не была рассчитана, и выбил автомат. Скорее всего, на главном силовом в подъезде. Возможно, на этаже. Возможно, у меня лично в щитке у входа.

Открыл глаза.

– Ксюш, – сказал я. – Ты гений.

Ксюша моргнула. У неё за стёклами очков прошло выражение спокойного человека. Она-то наверняка думала что её сейчас будут ругать за неправильную реплику, и неожиданно получила похвалу.

– А чего я гений? – осторожно спросила она.

– Ты заметила выключатель.

– А вы что-то поняли?

– Я понял, что у меня в клинике нет электричества. Аппарат не сломан. Просто свет вырубило.

Ксюша секунд пять смотрела на меня молча. Потом за стёклами очков у неё возник детский восторг.

– Михаил Алексеевич, – выдохнула она. – То есть машина живая⁈

– Живая.

– И мы её просто сейчас… – с небольшим сомнением в голосе сказала Ксюша.

– Не просто, Ксюш. Я сейчас всё объясню.

Я обернулся. Саня стоял в дверях стационара с открытым «Тархуном» в правой руке. На лице у него маячило смешанное выражение между «я нечаянно спас положение» и «меня сейчас будут ругать дальше или уже не будут».

Я махнул рукой:

– Шестаков, пей уже свой «Тархун». Заработал.

Саня просиял и сделал глоток.

Я пошёл в коридор к щитку, который у меня висел рядом с входной дверью, на стене у вешалки, в металлической коробке с откидной дверцей. Открыл дверцу. Внутри сидели шесть автоматов: общий силовой, освещение хирургии, освещение приёмной и стационара, розетки хирургии, розетки приёмной, бойлер.

Все автоматы стояли на «выкл». Точнее, рычажки у всех автоматов смотрели в положение «вниз», что у этого типа автоматов означало одно: при перегрузке отщёлкнуло сразу всю гребёнку. Один автомат щёлкнул первым, основной, и через каскад скинул остальные. Это значит, что перегрузка была такой, что её не выдержал даже общий силовой.

Я положил палец на главный автомат. Хотел поднять. Остановился.

Поднимать сейчас было нельзя. Если я подниму автомат, ток снова пойдёт по той же линии, по которой он только что прошёл. Эфирограф сейчас в розетке, не отключённый. Он опять жадно попросит пусковой ток, проводка опять не выдержит, автомат опять сработает, и я буду ходить туда сюда от хирургии к щитку. Это первое.

Второе меня волновало больше. Старый алюминиевый кабель, который сидел в этом доме со времён, когда тот строился, при коротком замыкании или сильной перегрузке щёлкал автоматом, и это было лучшим, что он мог сделать.

Худшее – местами оплавиться внутри стены. Изоляция у алюминия в таких случаях идёт пятнами, и через эти пятна со временем течёт ток на стену, на штукатурку, на любой металлический предмет, оказавшийся рядом. Через месяц у меня в стене может появиться очаг возгорания, и я об этом лишь утром узнаю, когда приду в клинику, которой нет.

Я закрыл щиток. И достал телефон.

Панкратыч ответил со второго гудка. На фоне у него шёл звон ложечки о чашку и тихий голос Валентины Степановны, говорившей кому-то «с вареньем или с творожком?».

– Семён Панкратович, – сказал я. – Вернись, пожалуйста.

– А чего такое, доктор? – Панкратыч сразу переключил голос с домашнего на рабочий.

– Свет выбило. Я машину включил, и проводка не вытянула.

В трубке секунду было тихо.

Потом Панкратыч сказал слово, которое, к чести его, в присутствии Валентины Степановны он сказал почти шепотом.

– Иду, – добавил он громче. – Две минуты.

Он пришёл через минуту сорок. Куртка надета на одно плечо, на втором плече висела за лямку. Кепка на голове сдвинута набок. В руке – недоеденная ватрушка, аккуратно завёрнутая в салфетку.

Я открыл ему дверь. Панкратыч вошёл, посмотрел на аппарат в хирургии, посмотрел на щиток, посмотрел на меня. На лице у него уже маячил профессиональный интерес.

Он подошёл к щитку. Открыл дверцу. Двумя пальцами потрогал каждый автомат. Принюхался к коробке. Я это движение знал – старый электрик нюхает щиток в поисках запаха перегретого пластика.

– Не воняет, – констатировал он. – Пока. Это хорошо.

– А плохо что? – спросил я.

– Плохо то, доктор, что через неделю может завонять. Кабель тут до революции тянули.

Панкратыч закрыл щиток.

– Алюминий шестёрка, – сказал он. – На две комнаты, на тридцатиметровую квартиру, как раз. На твою машину… – он кивнул в сторону хирургии, – на твою машину тут даже не пятнадцатка нужна. Тут двадцатипятка нужна, медь, отдельной линией от подъездного щитка прямо к тебе. Без всяких разветвлений. Прямой кабель.

– Панкратыч, – я смотрел ему в глаза. – Я завтра планирую первого пациента на этой машине принимать. У меня в стационаре зверь под капельницей лежит, его сегодня сканировать надо. И второй вопрос: если у меня во время операции свет вырубит, у меня пациент на столе помрёт. Мне нужна нормальная линия. Сегодня.

Панкратыч хмыкнул.

– Сегодня, доктор, никак.

– Значит так, – сказал я. – Тогда я вызову своего человека и он все сделает.

– Постой, – Панкратыч прищурился. – А оплата?

– Всё за ваш счет, Семён Панкратович. Помещение-то ваше.

Панкратыч задумался.

– Ну хорошо, – сказал он. – Я сейчас тебе посчитаю в счёт будущей аренды зачту. Хочешь – заверим в письменной форме, хочешь – на словах.

Я знал его уже три месяца достаточно близко, чтобы понимать, как у него работает голова в таких ситуациях. Он сначала прикидывал, не пытается ли его кто обвести вокруг пальца. Убедившись, что не пытается, прикидывал, насколько предложение для него выгодное. Убедившись, что выгодное, начинал торговаться для проформы, потому что не торговаться с арендатором ему мешало мужское самолюбие.

– По рукам? – спросил он.

– Договорились, – кивнул я.

Он протянул руку, я пожал.

Потом он ушёл, а я остался стоять в полутёмной приёмной у щитка.

Достал телефон. Прокрутил контакты до «Алишер строитель».

Нажал «Вызов».

Алишер ответил на четвёртом гудке. Голос у него был бодрый, на фоне работало радио и стучал перфоратор где-то вдалеке:

– Алло, Михаил Алексеевич, добрый день! Чем могу помочь?

– Алишер, дорогой, у меня к тебе срочный вопрос. Помнишь, я у тебя стационар расширял?

– Конечно помню, Михаил Алексеевич. Хороший заказ был.

– У меня сегодня привезли эфирограф. Большую машину, медицинскую. Он в проводке моей не помещается. Мне нужно новую силовую линию, медь двадцать пятая, от подъездного щитка прямо в хирургию. Метров тридцать. С автоматом отдельным, с заземлением, с розеткой европейского стандарта. Сможешь?

В трубке коротко стало тихо. Я услышал, как Алишер на той стороне отошёл от перфоратора еще дальше.

– Михаил Алексеевич, – Алишер заговорил уже в тишине. – Я могу. У меня как раз окно образовалось. Я тут на одном объекте заканчиваю штукатурку, мне до завтрашнего обеда делать нечего, потому что штукатурка должна высохнуть. Я могу к тебе подъехать через тридцать-сорок минут. Сегодня успею даже штробу пройти и кабель кинуть, а с утра – автоматы, розетка, проверка.

– Алишер, ты меня сейчас просто спас.

– Михаил Алексеевич, – Алишер на той стороне явно улыбался. – Я тебе тогда так сильно был обязан, что мне надо тебя ещё лет десять спасать, чтобы должок отдать.

– Хороший ты парень, Алишер. Жду.

Я положил телефон.

И снова мысленно поставил себе плюсик за решение поблагодарить Алишера за работу.

Хорошие кадры всегда окупаются. Я это правило выучил ещё в прошлой жизни, и в этой жизни я его подтверждал.

С этими мыслями вернулся в хирургию.

Ксюша сидела на корточках у эфирографа и пальцем гладила корпус машины со стороны передней панели. Заметив меня, выпрямилась.

– Я ему пообещала, что мы его починим, – сообщила она.

– Ему ничего чинить не надо. Он живой. Просто свет вырубило в клинике.

– Я ему так и сказала!

Я не стал уточнять, как именно она это сказала эфирографу, и понял ли он её. У Ксюши в этом смысле был свой специальный канал коммуникации с техникой и со зверями. Иногда я не очень понимал, по какому именно принципу этот канал работает, но результаты он выдавал ровные.

Саня в этот момент стоял у дальней стены хирургии и подсвечивал себе фонариком на телефоне. Что он там разглядывал, мне было всё равно, потому что я по позе Сани знал: он не нашёл ничего интересного, но процесс поиска ему важен сам по себе.

– Ребят, – сказал я. – Объявляю частичную мобилизацию. Пока выключаем эфирограф из розетки, и включаем свет. Через полчаса приедет Алишер – он будет тянуть нормальную силовую линию до завтра. Эфирограф сегодня не запускаем, ему нужен другой автомат и отдельный кабель. Мантикору и Пуховика я обхожу через час. Пока сидим в приёмной, не открываем медицинский холодильник, биоматериалы не трогаем.

Мы вышли из хирургии, и я сел за стойку регистратуры. Ксюша приземлилась на диван, посадив Шипучку себе на колени, которую прихватила по пути. Саня сел на пол у двери и достал из кармана семечки, которых у него в карманах никогда не должно было быть в моей клинике, но которые у него там периодически были.

– Шестаков, – устало начал я.

– Понял, – Саня тут же сунул пакет обратно в карман. – Ничего нельзя, ну и ладно. Я их потом, на улице догрызу.

– Ты их потом дома доешь, – поправил я. – Не на улице. У меня потом под крыльцом голуби нагнезятся.

– Дома так дома, – неохотно согласился Саня.

Некоторое время мы посидели молча. Потом за окном громко зашумел движок и заглох прямо возле крыльца. Остановилась машина, значит кто-то приехал. Я обернулся. Через мокрое стекло я увидел синий бок фургона с эмблемой «Эфир-Меда», стёртой до состояния «была когда-то».

Выпрямился.

В фургоне открылись передние двери. Из водительской вышел тот самый высокий, с которым я утром говорил у крыльца, в той же чёрной куртке. Со стороны пассажирской вылез его напарник.

Они подошли к двери крыльца. Высокий толкнул дверь рукой, и колокольчик над дверью звякнул.

– Здарова, – сказал высокий, без тени улыбки на лице. – Где ваш ящик?

Я не встал. Поднял на него взгляд от стойки.

– Внутри, – ответил я ровно.

– Ну ясно, – высокий хмыкнул. – Сами занесли, а нас сюда через весь город прокатили? По пробкам? По этой каше? Полтора часа пилили!

Напарник сзади него кивнул и добавил:

– Это лажа, мужик. Так не делается. Мы ехали, рассчитывали на оплату. Кто нам ложный вызов компенсирует?

Я молча смотрел на них. И параллельно с этим взглядом у меня в голове шел холодный расчет.

Высокий стоял в дверях моей клиники, источая амбре вчерашнего перегара, которое добивало до моей стойки с трех метров. Это означало, что вчера там было что-то крепче пива, и в больших количествах.

Куртка у него на левом боку была в характерных серых разводах – так засыхает уличная грязь, если прилечь на асфальт. Свежих следов нет, ливень только прошел. Значит, грязь вчерашняя, и человек вышел на смену прямо в ней, даже не отряхнувшись. Лента на его правом запястье болталась пустой, без рабочей карточки идентификации, хотя по регламенту «Эфир-Меда» она обязана там быть при заходе к клиенту.

Напарник держался за дверной косяк левой рукой, и пальцы у него мелко, мерзко дрожали. Я такой тремор за свою жизнь наблюдал сотни раз. Причин у него бывает несколько, но в сочетании с перегаром диагноз однозначный – тяжелый похмельный недосып.

Эти двое приехали ко мне утром и просто отказались работать, потому что им было тяжело и лень возиться. А теперь вернулись, потому что диспетчер по моей жалобе вставила им пистон и пообещала вычесть вызов из зарплаты. И сейчас они пытались быковать, чтобы перевесить эту проблему на меня.

Я положил руки на стойку. Ладонями вниз.

– Мужики, – негромко сказал я. – Давайте сделаем так. Мы сейчас тихо и мирно поговорим, а потом вы развернетесь, сядете в свою машину и поедете объясняться с начальством. И я очень советую услышать меня с первого раза.

Глава 19

Высокий открыл рот. Я поднял указательный палец.

– Тон сменили, – добавил я. – Сразу.

Он закрыл рот. На его лице осталось упрямое выражение, но он услышал.

– Первое, – продолжил я. – Я заплатил за услугу «занос в помещение» четыре тысячи рублей при оформлении заказа. У меня есть банковская выписка, у сотрудницы вашей компании Юлии в её системе она появится завтра, когда сбой починят. Это значит, что когда вы утром приехали и заявили мне, что заносить не будете, вы заявили это в нарушение договора. Вы должны были позвонить диспетчеру и уточнить позицию. Вы не позвонили. Вы развернулись и уехали, оставив дорогостоящее медицинское оборудование на тротуаре под надвигающимся дождём. Это уже не нарушение договора. Это халатность с возможным ущербом.

Высокий моргнул. Напарник за ним сделал движение, как будто хотел что-то сказать, но я опять поднял палец, и движение прекратилось.

– Второе. Вы вернулись достаточно поздно, и за это время я нанял моего арендодателя и трёх случайных прохожих, которые занесли мне эфирограф под дождём вручную. Прохожим я ничем не оплатил, потому что они отказались. Арендодателю я заплачу из собственного кармана. Эти расходы, согласно условиям моего договора с «Эфир-Медом», я могу выставить вашей компании, как ущерб от ненадлежащего исполнения обязательств. Сумма выйдет в районе трёх тысяч пятисот.

Панкратыч денег не просил, но им знать об этом и не нужно.

Высокий снова открыл рот. Я не дал ему сказать.

– Третье. Вы сейчас стоите в моей клинике и пытаетесь предъявить мне претензии за ваш ложный вызов. Ложный вызов, это когда заказчик отменяет заявку без уведомления. Я заявку не отменял. Я пользовался услугой, которую вы по своей инициативе не оказали. Ложного вызова нет. Есть повторное прибытие бригады, которая утром не выполнила свои обязанности.

Я сделал паузу. Не для эффекта, мне нужны были эти три секунды, чтобы выбрать, что сказать дальше. У меня было два варианта. Первый мягкий: отпустить их, удовольствовавшись отчитыванием. Второй жёсткий: довести до Юлии и до отдела кадров.

Я смотрел на стертую карточку на запястье высокого и думал о том, что эти два мужика сегодня утром были готовы оставить триста пять килограммов медицинской электроники под ливнем, и им было плевать, что внутри коробки лежит оборудование, без которого моя клиника не сможет принимать тяжёлых пациентов.

Выбрал жёсткий.

Я достал телефон. Положил на стойку экраном к ним. Запустил камеру. Включил запись.

Красная точка на экране начала мигать.

– Назовите ваши фамилии, – сказал я. – В камеру.

Высокий побледнел. Напарник за ним резко отступил на полшага в сторону двери.

– Слушай, мужик… – начал высокий.

– Михаил Алексеевич Покровский, – поправил я. – Не «мужик». Фамилии. В камеру. Сейчас.

Высокий молчал. Напарник у двери начал переминаться.

– Хорошо, – сказал я. – Не хотите фамилии, значит будут лица. Видео отправлю в отдел кадров «Эфир-Меда» и в трудовую инспекцию по Санкт-Петербургу с приложением выписки о моей оплате услуги, которую вы не оказали. К вашему сегодняшнему появлению в клинике с агрессивным предъявлением необоснованных претензий это будет аккуратное приложение к основной жалобе.

Я ровно держал телефон. Точка на экране мигала.

Высокий простоял ещё четыре секунды.

Потом сглотнул.

– Михаил Алексеевич, – сказал он, и в этой фразе у него съехало что-то в горле. – Это… это нас… не надо. У меня жена. Двое детей. Меня уволят.

– Вас уволят за то, что вы сегодня утром бросили заказчика, или за то, что вы сейчас стоите в клинике и хамите? – спросил я.

– И за то, и за то, – тихо сказал напарник от двери. – Михаил Алексеевич, простите. Простите, пожалуйста. Мы… дураки. Утром дураки были, сейчас ещё хуже.

Высокий кивнул, не глядя на меня.

– Простите, – повторил он. – Я… виноват. Я погорячился. Не надо в кадры.

Я подержал камеру включённой ещё пять секунд. Потом нажал «Стоп». Положил телефон на стойку экраном вниз.

– Хорошо, – сказал я. – Видео сохраню на всякий случай. Юлии я уже жалобу подал утром, она прошла. Сейчас от меня дополнительной жалобы по личностям не будет. Но если я ещё раз услышу, что вы кому-то так же отдали технику под дождь, видео уйдёт. Поняли? От этого аппарата зависят жизни животных.

– Поняли, – выдохнул высокий и кивнул напарник.

– Дверь за собой закройте аккуратно. У меня тут колокольчик.

Они вышли. Дверь закрылась за ними так аккуратно, как будто она была фарфоровая. Колокольчик звякнул негромко.

Через окно я смотрел, как они садятся в фургон. Высокий за руль, напарник на пассажирское. Высокий завёл движок не с первого раза. Фургон уехал.

В приёмной было тихо. Только Шипучка у Ксюши на коленях лизала свой бок розовым языком.

Я повернулся к своим.

Ксюша смотрела на меня с приоткрытым ртом. Саня сидел на полу у двери в той же позе, но рот у него был тоже приоткрыт, а в руке он держал семечку, которую забыл донести до рта. Всё-таки достал их, несмотря на мой прямой запрет.

– Док, – Саня сглотнул. – Это было…

– Это был обычный разговор, Шестаков, – перебил я.

– Это не обычный разговор. Это был мощняк! Мне до тебя ещё расти и расти. У меня бы там в районе слова «двое детей» голос дрогнул, и они бы это почуяли. А ты стоишь, как памятник, и точкой мигаешь.

Ксюша поправила очки и посмотрела на меня.

– Михаил Алексеевич, – сказала она. – А вы реально отправили бы видео?

– Нет, – честно ответил я.

– Тогда зачем?..

– Затем, что они в это поверили. И теперь, когда они сегодня вечером поедут на следующий адрес, они там будут вести себя нормально. И на следующем. И ещё месяца два, пока не забудут.

Ксюша посмотрела на меня ещё внимательнее и спросила:

– А они через два месяца всё забудут?

– Да, – сказал я уверенно.

– И опять кого-нибудь бросят под дождём? – продолжала задавать вопросы Ксюша.

– Возможно. Но не моих следующих коллег по району. Я их не знаю, и не моя забота их учить. Свою партию я отыграл.

Ксюша помолчала. Потом медленно покачала головой.

– Михаил Алексеевич, – сказала она. – Я иногда смотрю на вас и думаю, что вам не двадцать один.

Я отвёл взгляд.

– Бывает, – сказал я. – Тебе кажется.

Алишер приехал через сорок минут от моего звонка. На улице было ещё светло. Но дождь за окном сменился ровной серой моросью. Уличный фонарь напротив крыльца загорелся тёплым жёлтым кругом.

Алишер вошёл с двумя бухтами медного кабеля на плече, с большой синей сумкой на колёсах и с молодым помощником в синей куртке.

– Михаил Алексеевич, – Алишер поставил кабель у двери, отряхнул куртку, протянул мне руку. – Давно не виделись.

– Алишер, дорогой, ты мой спаситель, – пожал я ему руку в ответ.

– Какой спаситель, – отмахнулся Алишер. – Должник я твой. Это Тимур, мой сменщик, сегодня у меня в помощниках.

Тимур кивнул, не сказав ничего.

– Покажешь, где машина? – Алишер кивнул в сторону хирургии.

Я показал. Алишер обошёл эфирограф со всех сторон, прочитал шильдик на задней панели, прочитал техпаспорт, который я заранее достал из коробки на пол. Цокнул языком.

– Серьёзная дура, – сказал он с уважением. – Семь киловатт стартового тока, на пиковой нагрузке. Здесь не пятёрка, здесь медь с палец толщиной нужна. Хорошо, что я сегодня в строительный заехал и взял с запасом, как чувствовал.

– Алишер, ты как будто будущее видишь, – всерьёз сказал я.

– Михаил Алексеевич, я в Питере одиннадцать лет работаю. Все старые дома знаю. Когда мне говорят «эфирограф», я уже знаю, что нужна новая линия. Других вариантов нет.

Он начал работать.

Работал Алишер так, как работают мастера, которые в своей профессии знают каждый шаг. Без лишних движений, без болтовни, не отвлекаясь на разговоры с собой. Они с Тимуром в четыре руки штробили стену по линии от основного щитка до двери моей хирургии. Перфоратор шёл ровно, штроба ложилась прямой. Пыль сыпалась на расстеленный полиэтилен, который Тимур разложил заранее. Ни одной щепки, ни одной соринки в стороны.

Я смотрел на это и завидовал. У Алишера в работе была та же красота, какую я в своей профессии видел у Дронова, когда тот сшивал ядро без единой ненужной петли. Профессионал работает чисто. Даже когда работа пыльная и шумная.

В этот момент у меня в кармане завибрировал телефон.

Я достал. На экране высветилось: «Эфир-Мед, центральный».

Я отошёл в коридор, чтобы перфоратор не глушил разговор.

– Алло.

– Михаил Алексеевич Покровский? – голос на той стороне был мужской, ровный, с интонацией старшего менеджера.

– Слушаю.

– Здравствуйте, меня зовут Виктор Игоревич Лысенко, я старший менеджер отдела клиентского сервиса «Эфир-Мед». У меня сегодня на столе оказались материалы по вашему заказу номер сорок семь восемьсот двадцать один. Я хотел бы лично от лица компании принести вам извинения за инцидент сегодняшнего утра.

Я молча слушал.

– Мы провели внутреннее расследование, – продолжал Лысенко. – Сбой в системе маршрутизации действительно произошёл в результате обновления базы данных, которое мы установили вчера ночью. Услуга «занос», которую вы оплатили при оформлении, действительно потерялась в выгрузке заказов на курьерскую службу. Это наша ошибка. Сейчас мы поправили и систему, и протокол выгрузки.

– Хорошо.

– В качестве компенсации, – Лысенко сделал короткую паузу, – мы, во-первых, возвращаем вам четыре тысячи рублей за неоказанную услугу заноса. Возврат пройдёт в течение трёх рабочих дней. Во-вторых, мы начисляем на ваш клиентский счёт десять тысяч бонусных рублей. Бонусы вы сможете потратить на любые услуги или товары нашей компании в течение года.

– Принято.

– И, Михаил Алексеевич, – Лысенко сделал ещё одну паузу. – Я хотел бы лично спросить, как вы решили вопрос с заносом утром?

– Силами моего арендодателя и трёх случайных прохожих, – ровно сказал я. – Под дождём. Грузчики у меня отказались выполнять оплаченную услугу без согласования с диспетчером.

– Я понимаю, – Лысенко помолчал секунду. – Если вы согласны, мы могли бы добавить к компенсации сумму на покрытие ваших фактических расходов по заносу. Назовите цифру.

Я подумал. Если «Эфир-Мед» сам предлагает покрыть, то отказываться я не вижу причин.

– Три тысячи, – сказал я.

– Прибавляем три тысячи к возврату. Итого, Михаил Алексеевич: семь тысяч возвращаем, десять тысяч бонусами. Этого достаточно?

– Достаточно.

– Спасибо за понимание. Если у вас в будущем будут любые вопросы по нашему оборудованию, обращайтесь напрямую через мой личный мобильный, я вам сейчас сброшу контакт смс-сообщением. Ещё раз приношу извинения.

– Спасибо, Виктор Игоревич.

Я положил телефон.

Постоял в коридоре полминуты, переваривая разговор.

В приёмной у Ксюши и Сани тут же сделалось такое выражение, как будто они через стену услышали отдельные слова и выстроили из них общую картину. Ксюша посмотрела на меня. Саня поднял бровь.

– И? – спросил Саня.

– И мы получили семь тысяч возврата и десять тысяч бонусами, – сказал я. – Личные извинения старшего менеджера. И прямой номер для жалоб на будущее.

Саня медленно поднял ладонь и сделал жест, какой делают на стадионе, когда забивают гол.

– Двадцать штук! За один день! – обрадовался он.

– Семнадцать, – поправил я его.

– Семнадцать тоже неплохо!

– Не неплохо, Шестаков. Хорошо, – согласился я с Саней.

Ксюша широко улыбнулась.

Алишер с Тимуром закончили штробить стену к шести вечера. Кабель был протянут от главного щитка через коридор, через стену, через стену хирургии и заведён в техническое углубление за эфирографом. Подключение к автомату и установка розетки оставались на завтра. Алишер заверил, что к десяти утра у меня в хирургии будет работающая силовая линия, и я ему верил, потому что у Алишера со мной не было ни одного случая, чтобы он сказал «к десяти утра» и пришёл к двенадцати.

– Михаил Алексеевич, – Алишер собирал инструмент в сумку. – Я тебе щиток частично обесточил, чтобы не было соблазна автомат поднять и опять выбить. Оставил только розетку в приёмной и дежурную лампу в стационаре. Эфирограф не трогай до моего приезда. Я кабеля купил впритык – на силовую линию хватило, а на новый контур освещения хирургии уже нет. Старую проводку под потолком я обрезал – она с твоим аппаратом в одной фазе сидела, нельзя было оставлять. Завтра привезу ещё бухту тройки, разведу свет от нового щитка. До тех пор в темноте придется потерпеть. Всё понятно?

– Понял. Не трогаю, – кивнул я.

– Завтра в десять у тебя будет нормальная клиника, – улыбнулся Алишер. – Тимур, поехали.

Они вышли. Через две минуты их машина зашуршала шинами по мокрому асфальту и уехала.

Стало тихо. В приёмной горел один маленький светильник на стойке. В стационаре одна лампа из четырёх. В хирургии переносной аккумуляторный фонарь Алишера, который он мне оставил на одну ночь на всякий случай.

Я обошёл стационар. Мантикора лежала на боку, дышала ровно. Капельница в её вене капала раз в две секунды. Кристалл на лбу не светился, оставался тусклым, как полагается у спящего здорового зверя.

Пуховик в своём вольере жевал плед. Искорка в тёплой ванне пускала маленькие пузыри. Феликс на жёрдочке спал, накрыв себя крылом. Шипучка свернулась клубочком в своём террариуме.

Я закрыл дверь стационара и вернулся в приёмную.

Ксюша уже надела куртку. Саня тоже. На улице за окном моросило, и в свете фонаря мокрая мостовая блестела чёрно-серым.

– Михаил Алексеевич, – Ксюша остановилась у двери. – А вы сегодня домой?

– Я ещё посижу, – сказал я. – Карточки заполню за день. Потом поеду.

– А вам не страшно одному в тёмной клинике?

Я улыбнулся.

– Ксюш, мне в полутёмной клинике хорошо. Иди домой. Завтра в восемь сорок пять, как договорились.

– Хорошо. До свидания, Михаил Алексеевич.

– Пока, доктор! – Саня помахал рукой и проследовал за Ксюшей в дверь.

Колокольчик звякнул. Они ушли.

Я сел за стойку. Достал блокнот с карточками, открыл на сегодняшней дате. Мантикора, состояние при поступлении, лечебные мероприятия, прогноз. Пуховик, контрольный осмотр, разработка лап, прогноз. Искорка, температурный режим, влажность, прогноз.

Лампа на стойке светила маленьким жёлтым кругом. За окном моросило. По стеклу медленно ползли капли.

Я писал.

Успел заполнить карточку Мантикоры до строки «контрольный осмотр через двенадцать часов» и взял в руки следующую.

Тут колокольчик над дверью взвизгнул. Дверь открылась ударом, который её распахнул на полную и тут же отпружинил обратно, и колокольчик от этого толчка прошёл всю свою амплитуду в одну сторону и в другую.

Я вскинул голову.

В приёмную ввалилась женщина.

Лет тридцати, в расстёгнутой куртке тёмно-синего цвета, мокрой насквозь. Волосы прилипли ко лбу. Лицо у неё было серое, того особого серого цвета, который у человека появляется, когда он три минуты бежал по улице и не дышал. На ней были домашние тапочки.

На руках женщина держала свою куртку, свёрнутую комом. Куртка снаружи была мокрой, а внутри что-то билось, и через мокрую ткань на пол приёмной капала тёмная жидкость. Я не успел рассмотреть цвет жидкости при этом тусклом свете. У меня в груди прошла волна, потому что из-под мокрой ткани шёл звук, который я в своей жизни уже слышал.