Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Пухлежуй посмотрел на платок, потом на меня. Круглые, абсолютно счастливые глаза лучились той безмятежной пустотой, с какой обычно смотрят на мир существа, лишённые памяти и мыслительного процесса.

Широкий розовый язык вывалился из пасти, прицелился и мазнул мне по запястью.

Прошло двадцать минут. Стимулятор выветрился, когнитивное окно захлопнулось, и передо мной снова сидела мохнатая сосиска с нюхом акулы и мозгами хлебного мякиша.

Я хлопнул себя по лбу.

– А, блин. Точно.

Вернулся к шкафчику с препаратами. Та же ампула, та же пипетка. Три капли на язык.

Пухлежуй сглотнул и моргнул. Зрачки стянулись, шерсть по хребту встала дыбом, и за пару секунд выражение морды Пухли прошло весь путь от блаженного идиота до сосредоточенного профессионала. Ноздри раздулись, втянув воздух. Голова повернулась к платку в моей руке.

Через эмпатию пришло знакомое, собранное:

«Запах. Знаю. Что искать?»

– Этот запах, – сказал я, поднося платок, – Он где-то в клинике. Найди его.

Пухлежуй рванул с места. Четыре коротких мохнатых лапы замелькали по кафелю, нос опустился к полу. Из приёмной в коридор, оттуда в стационар, напрямую, не сворачивая к миске или кроссовку.

Мы бросились следом. Саня чуть не сшиб Ксюшу в дверях, та охнула, схватилась за стеллаж и побежала третьей.

В стационаре Пухлежуй затормозил. Нос задёргался, короткие лапы перебирали по полу мелкими шажками. Мимо вольера Искорки, террариума Шипучки, к дальней стене, где стояли три пустых клетки, оставшихся от выписанных пациентов.

Средняя клетка. Та, в которой неделю назад лежал мурлок с неврозом, выписанный ещё до проверки. Пухлежуй ткнулся носом в решётку, заскулил и заскрёб лапой по металлу.

Я присел рядом. Открыл дверцу. Внутри пустой поддон, чистая подстилка.

– Он унюхал запах ещё в первый раз, – произнёс я, осматривая клетку, – Когда мы по клинике ходили. Засёк след, но связать задачу и цель мозгов не хватило. Он дошел до этого места, учуял совпадение и отвлёкся на корм.

Саня стоял за спиной и смотрел на своего питомца с выражением, в котором гордость мешалась с тоской.

– Да уж, он такой, – вздохнул Саня. – Эх, вот бы Пухля всегда таким умным был…

Ксюша, с блокнотом наготове, невозмутимо поправила сползшие на кончик носа очки и произнесла:

– Не надо. Тогда он будет слишком выигрышно смотреться на твоём фоне. А пока выигрышно смотришься ты.

Я рассмеялся. Откровенно, с облегчением, которое копилось последний час.

Саня нахмурился. Лоб собрался в складки, рот приоткрылся. Видно было, как мозговые шестерёнки со скрежетом пытаются обработать подкол и буксуют.

– Это ты сейчас… чего? – выдавил он наконец. – Это комплимент или наоборот?

Ксюша промолчала. Улыбнулась.

Я вытер глаза и полез в клетку.

Пальцы скользнули по краям и углам поддона. За поилкой, в узкой щели между стенкой клетки и задней планкой, пальцы нащупали что-то маленькое и твёрдое.

Я замер. Выудил предмет медленно, не дыша. Металлическая пластинка размером с монету в два рубля. Плоская, матово-серая, с тонкой гравировкой на поверхности. По ободку пульсирующее, еле заметное голубоватое свечение.

Я прижал палец к губам. Тихо.

Саня и Ксюша замерли. Глаза у Сани стали круглыми. Ксюша побледнела и прижала блокнот к груди.

Жестом я показал: за мной. Мы вышли из стационара на цыпочках, не произнося ни слова. Я положил предмет на стол, под лампу.

Из ящика стойки я достал старую, дешевую, аптечную лупу с четырёхкратным увеличением. Навёл на пластинку и начал разглядывать.

И чем дольше я смотрел, тем холоднее становилось в груди.

Концентрические круги были не гравировкой. Под лупой они превращались в тончайшие каналы, выжженные в металле лазером или алхимической иглой. Каналы уходили к центру, где располагалась крохотная камера, закупоренная эфирной мембраной. Голубоватое свечение по ободку, это не декоративная подсветка. Это тянулась энергия из окружающего пространства.

Я опустил лупу. Выпрямился. Выдохнул.

– Говорить можно, – сказал я, – Микрофона нет.

Саня и Ксюша переглянулись.

– Мих, что это? – спросил Саня.

Я потёр переносицу. Подобрал слова.

– Это не жучок. Это «Эфирный экстрактор». Выкачиватель.

Тишина. Оба смотрели на меня.

– Штука нелегальная. Работает просто: ставишь рядом с петом, и она начинает высасывать энергию из его Ядра. Тихо, по капле, без видимых симптомов. Зверь слабеет, теряет аппетит, становится вялым. Через неделю впадает в кому. Через две может умереть. Диагноз стандартный, «неизвестная болезнь», «спонтанная деградация Ядра», «хроническое истощение неясной этиологии». Ни один штатный фамтех не свяжет симптомы с внешним источником, потому что экстрактор не оставляет следов в крови. Он работает на резонансной частоте Ядра, имитируя естественную утечку.

Я ткнул пальцем в крохотную камеру в центре пластинки.

– А здесь, – продолжил я, – скапливается выкачанная энергия. Чистый, концентрированный эфир. Товар. Его можно продать на чёрном рынке за бешеные деньги, можно перекачать бойцовому зверю перед турниром вместо стимуляторов или использовать в алхимии.

Ксюша первая обрела дар речи:

– Но зачем инспектор подкинул это в нашу клинику? Да ещё в пустую клетку?

Хороший вопрос. Я думал над ним последние три минуты и пришёл к двум вариантам, оба паршивых.

– Первый вариант: он сунул куда успел, чтобы не спалиться. Клетка была ближайшей к нему, когда Комарова отвлекала нас в приёмной. Он рассчитывал, что рано или поздно мы посадим туда нового пациента, экстрактор начнёт работать, зверь зачахнет, и у Комаровой появится железный повод закрыть клинику: «Животные гибнут у врача с начальной лицензией». Мы даже не поймём, что случилось.

Саня выругался сквозь зубы.

– Второй вариант хуже, – продолжил я, – Экстрактор мог быть не для саботажа, а для сбора. Кто-то хотел получить чистый эфир из наших зверей. Искорка третий уровень, Шипучка развивается, у Феликса вообще неопознанный вид с неизмеренным потенциалом. Если бы экстрактор проработал пару недель незамеченным…

Я не стал договаривать. По лицам ребят было видно, что они поняли.

– Штуку надо изолировать, – сказал я. – Прямо сейчас. Пока она не начала тянуть Ядра Искорки и остальных. У меня в клинике нет экранирующей тары. Нужен свинцово-эфирный футляр, а это специализированная вещь. Можно купить на Барахолке. Завтра утром сгоняю.

Я достал из шкафчика стеклянную банку с толстыми стенками, в которой раньше хранился анестетик, переложил экстрактор внутрь и плотно закрутил крышку. Временная мера, но хоть что-то: толстое стекло частично гасило эфирный резонанс.

– Завтра я задержусь на где-то на час, – добавил я. – Открывайтесь без меня. Ксюша, ты на приёме. Саня, ты на подхвате. Справитесь?

– Справимся, – ответили они хором, и в голосе у обоих прозвучала спокойная уверенность, от которой внутри потеплело.

Банку с экстрактором я убрал в сейф, который приобрёл на прошлой неделе, и выдохнул.

* * *

Квартира встретила темнотой и тишиной. Ни Кирилла, ни Олеси, только тикали часы и капала вода из крана.

Я скинул кроссовки, прошёл на кухню и щёлкнул выключателем. Есть хотелось зверски. Борщ Олеси переварился давно, а после поисковой операции с Пухлежуем и нервотрёпки с экстрактором организм требовал топлива, причём много и сразу.

Холодильник предложил фарш и две луковицы. В шкафу нашлись пачка макарон и остатки подсолнечного масла. Негусто, но достаточно.

Макароны по-флотски. Классика из прошлой жизни. Мама варила их каждую пятницу, и отец, вечно зависавший в VR-шлеме, специально из рейда выходил к ужину, потому что пропустить мамины макароны, было бы преступлением серьёзнее любого рейдового вайпа.

Я нарезал лук. Разогрел сковороду, бросил фарш, и через минуту по кухне поплыл запах, от которого желудок скрутило в узел нетерпения.

Лук пошёл следом: зашипел и пустил сладковатый дух. Перец, соль, щепотка сушёного чеснока из банки Олеси. Много не взял, чтобы не спровоцировать ещё одну «яичную» войну.

Через двадцать минут тарелка с готовым блюдом стояла передо мной: горка рожков с рассыпчатым мясным фаршем, пропитанная луковым соком и маслом. Я разложил ещё две порции по тарелкам, накрыл их крышками от кастрюль и поставил на край плиты.

Ел жадно, обжигаясь, запивая водой из чашки. Простая, сытная еда, от которой тело гудело благодарностью.

После я вымыл тарелку. Посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Никого.

Еще минуту я простоял на кухне прислушиваясь к тишине. Потом выключил свет и ушёл к себе.

Матрас скрипнул. Подушка приняла голову. Одеяло натянулось до подбородка.

Усталость навалилась мгновенно, будто кто-то повернул рубильник. Мышцы расслабились, веки потяжелели, мысли потеряли чёткость и начали расплываться, утекая в тёплую глубину сна.

И сквозь эту пелену услышал, как щёлкнула входная дверь.

Шаги в прихожей. Два голоса: низкий и высокий. Шуршание курток. Стук обуви о пол.

И через полминуты с кухни донеслось:

– Кирилл! – голос Олеси прорезал тишину. – Сядь, я сказала! Никуда не уйдёшь!

Тихое, виноватое и неразборчивое бубнение брата стало ей ответом.

– Ты сейчас про макароны⁈ Я тебе про другое! Ты зачем Мише голову морочил⁈ «Поговорю по-мужски»! Ты⁈ По-мужски⁈ Ты из-за которого парень месяц думал, что мы встречаемся⁈

Бубнение стало жалобнее. Что-то про «я ж хотел как лучше» и «ну Лис, ну подожди».

– Хотел как лучше⁈ – Олеся набрала обороты. – Знаешь, Кирюха, у меня терпение лопнуло! Я ему нравлюсь, ясно тебе⁈ А он из-за тебя шарахался от меня, как от чумной! Месяц, Кирилл! Целый месяц!

Приглушённое «ну прости», звон тарелки, Олесино «ешь свои макароны молча!», и дальше длинная, бурная, эмоциональная лекция, в которой мелькали слова «гиперопека», «личная жизнь», и «ещё раз так сделаешь, перееду к Наташке».

Я лежал в темноте и смотрел в потолок.

«Я ему нравлюсь, ясно тебе?»

Она знала. Или догадывалась. И теперь произнесла это громко, так, что я услышал.

На губах шевельнулась тёплая и совсем дурацкая улыбка.

Я повернулся на другой бок и натянул одеяло на ухо. Скандал на кухне продолжался, Олеся перешла от обвинений к конкретным санкциям (макароны без соуса, стирка неделю сам), а Кирилл изредка вставлял жалобное «ну Лис…».

За стеной, в маленькой кухне, семейная разборка. Сестра воспитывает брата, а он бубнит в тарелку. Засыпал я под эти звуки, и сон был глубокий, без сновидений.

* * *

Утро пришло рано. Будильник сработал в шесть тридцать. Я полежал полминуты и встал. Квартира пустовала: Кирилл ушёл на смену, Олеся тоже. На столе стояла вымытая тарелка из-под макарон и стакан. Рядом лежала бумажная салфетка прижатая солонкой. На ней округлым почерком: «Спасибо за ужин. О.»

Я постоял, глядя на записку и убрал её в карман.

На завтрак были остатки макарон из кастрюли, разогретые на сковороде. Чай из пакетика. Куртка. Дверь.

Барахолка аномальной медтехники, она же «Помойка», начинала работу с семи утра.

Поэтому через полчаса я стоял у знакомого жестяного забора, за которым раскинулись ряды палаток, и раскладных столов, заваленных всем, что имело отношение к магической ветеринарии: от поддельных мембран до конфискованных армейских сканеров.

Знакомая территория. В первый свой визит я пришёл сюда зелёным нищим злюкой. Шантажировал барыгу с трупными фиксаторами, торговался за вольеры. С тех пор меня тут запомнили. Молодой фамтех с цепким взглядом и повадками человека, знающего товар лучше продавца.

Футляр-изолятор я нашёл в третьем ряду, у пожилого мужика с военной выправкой и стендом, заставленным экранирующей тарой всех калибров. Свинцово-эфирный контейнер размером с портсигар, с герметичной крышкой на магнитном замке и внутренней обивкой из экранирующего сплава. Штука серьёзная, она полностью гасила любые эфирные эманации, хоть экстрактор клади, хоть нестабильный фрагмент Ядра.

– Двенадцать тысяч, – сказал продавец.

– Семь, – ответил я. – Царапина на крышке и маркировка стёрта. Без маркировки он по закону контрабанда.

Мужик посмотрел на меня с профессиональным уважением.

– Девять.

– Восемь, и я не спрашиваю, откуда он у вас.

Мужик хмыкнул и протянул руку.

Восемь тысяч, это серьёзный удар по бюджету. Но здоровье зверей стоит дороже. Поэтому я купил, и затем отправился на работу.

В Пет-пункт я вошёл без четверти десять. Ксюша стояла за стойкой, заполняя журнал кварцевания. Саня подметал приёмную в розовом фартуке с рюшами и выражением лица мученика.

– Доброе утро, – сказал я, проходя мимо.

– Доброе! – хором ответили они.

– Были клиенты?

– Один, – Ксюша заглянула в журнал. – Бабушка Вера с кашляющим мурлоком. Я осмотрела, прописала микстуру. Вы проверите потом?

– Проверю. Молодец.

Я прошёл в кабинет. Сейф. Ключ. Дверца открылась. Банка с экстрактором стояла на месте: голубоватое свечение пульсировало за толстым стеклом.

Открыл контейнер-изолятор. Достал хирургический пинцет с тонким захватом из нагрудного кармана. Подцепил экстрактор через горлышко банки и переложил в контейнер. Крышка с мягким магнитным щелчком защёлкнулась.

Тяжелый, холодный контейнер теперь лежал на ладони. Экранирование работало.

Я положил контейнер обратно в сейф. Закрыл и провернул ключ.

Длинно и медленно выдохнул, до самого дна лёгких.

Угроза нейтрализована. Звери в безопасности. Теперь можно разбираться, кто за этим стоит, и почему молчаливый мужик подкидывает в частные клиники приборы, за хранение которых полагается реальный срок.

Я выпрямился. Одёрнул халат и повернулся к двери.

И в этот момент над входом истерично задёргался колокольчик.

Забился, зашёлся мелкой частой трелью, от которой стёкла в стеллаже отозвались тонким гулом. Так колокольчик звенел только когда дверь распахивали рывком всей рукой.

Я вышел в приёмную.

На пороге стоял Вениамин Аристархович Золотарёв.

Дорогое тёмное пальто до колен. Белый шарф. Перчатки из тонкой кожи. Седые виски и холодные, светлые глаза. За его спиной, заслоняя дверной проём, стоял Клим. Широкоплечий, коротко стриженный, с лицом, будто вырезанным из гранита. А за Климом, на крыльце, маячили ещё двое в одинаковых чёрных куртках: руки в карманах, взгляды пустые и профессиональные.

Ксюша за стойкой побледнела. Саня перестал подметать и медленно выпрямился, сжав черенок веника обеими руками.

Золотарёв обвёл приёмную взглядом: стены, стеллаж, стойку. Взгляд задержался на мне. Тонкие губы дрогнули.

– Покровский, – произнёс он. – Давно не виделись.

От авторов:

Дорогие читатели, спасибо вам огромное за комментарии! Мы всё прочитали, и, честно говоря, такой теплый отклик нас очень тронул. Ваша поддержка – это то, ради чего действительно хочется работать над книгой дальше.

В знак благодарности, как и обещали, выкладываем сегодня дополнительную главу. Приятного вам чтения, оставайтесь с нами!

Глава 5

Последний раз мы виделись, когда Золотарёв забирал «труп» Искорки. С тех пор прошёл месяц.

Деньги я заработал. Искорка была жива, здорова и мирно дремала в стационаре в двадцати метрах от него.

Золотарёв этого не знал. Или знал. С такими людьми никогда нельзя быть уверенным.

– Вениамин Аристархович, – ответил я ровным тоном и шагнул к стойке, создавая между собой и гостем дистанцию. – Чем обязан?

Золотарёв медленно, по одному пальцу снял перчатки. Сложил их и убрал в карман пальто.

– Долг, Покровский, – произнёс он. – Пятьдесят тысяч за саламандру. Помнишь?

– Помню, – кивнул я.

– Хорошо. Отдавай.

Ни «пожалуйста», ни пауз и предисловий. Принёс, отдал, свободен.

Я подошёл к сейфу. Провернул ключ и открыл дверцу. Контейнер с экстрактором лежал на верхней полке, но Золотарёву оттуда не было видно. На нижней полке хранилась выручка: банкноты, рассортированные по номиналу, перетянутые резинкой.

Достал пачку. Отсчитал десять купюр по пять тысяч. Положил на стол ровной стопкой.

Золотарёв подошёл и взял деньги. Не пересчитывая, это было бы ниже его достоинства, хотя Клим за его спиной наверняка пересчитает потом. Убрал во внутренний карман пальто. Тонкие губы дрогнули, изобразив нечто, отдалённо напоминавшее улыбку.

– Долг закрыт, – констатировал он. – Но за тобой ещё услуга, Покровский.

Я промолчал. Ждал.

– Вылечишь мне бойца, – Золотарёв повернулся к двери и кивнул Климу.

Клим вышел на крыльцо и вернулся через полминуты. На коротком стальном поводке он вёл зверя, и при его виде профессиональная часть моего мозга мгновенно включилась на полную мощность, отодвинув все мысли об интригах и экстракторах.

Бронированный Баргест.

Собакоподобный хищник ростом по пояс взрослому мужчине. С массивной головой, короткой мордой и широченной грудной клеткой. По загривку, вдоль хребта и по бокам шли костяные пластины, тускло-серые, с сеткой мелких трещин. Шерсть между пластинами была жёсткая, тусклая, будто выгоревшая на солнце. Глаза полуприкрыты, движения замедленные, хвост висит плетью.

Зверь был нездоров. Это считывалось за секунду.

Клим протянул поводок. Я взял его и присел рядом с баргестом. Тот даже не повернул голову. Через эмпатию долетело слабое, вялое:

«Устал… Болит… Спать…»

Навёл браслет. Экран мигнул, побежали строки.

[Вид: Баргест Бронированный]

[Класс: Пет]

[Ядро: Уровень 5]

[Сила: 28 – Ловкость: 9 – Живучесть: 34 – Энергия: 11]

[Состояние: Хроническое истощение, аномальная вялость]

Серьёзный боевой зверь, танкового типа. Живучесть зашкаливает, ловкость провалена, энергия на дне. Классический профиль для подпольных боёв.

– Диагноз с порога не ставлю, – сказал я, выпрямляясь, – Нужно оставлять в стационаре на сутки. Полное эфирное сканирование, анализ каналов, биохимия.

Золотарёв посмотрел на меня. Я ожидал спора, давления, что скажет, мол, «сделай сейчас», «у меня бой через три дня», «не твоё дело, как я зверей использую». Стандартный набор золотарёвского репертуара.

Вместо этого он просто кивнул.

– Сутки, так сутки, – сказал Золотарёв, и в голосе его не прозвучало ни нотки сопротивления. – Лечи. Заберу, когда будет готов.

Он отпустил поводок, развернулся и пошёл к выходу. Клим двинулся за ним. Амбалы на крыльце расступились. Дверь закрылась, колокольчик в очередной раз звякнул.

Я стоял посреди приёмной с поводком в руке и смотрел на закрывшуюся дверь. Рядом стоял вялый баргест и тяжело дышал.

Легко согласился. Не торговался, не угрожал. Золотарёв, для которого каждая минута бойца, это деньги, просто оставил пета и ушёл. Как будто пришёл сдать чемодан в камеру хранения.

Покровский, тебе это не нравится. Тебе это очень не нравится.

Баргест послушно зашёл в стационар и лёг в указанную клетку, из тех, что покрупнее. Тяжело вздохнул, положил голову на лапы и закрыл глаза.

Через эмпатию шло монотонное, усталое:

«Спать… тихо тут… хорошо…»

Я вернулся в приёмную. Саня стоял, прислонившись к стойке, и чесал затылок.

– Мих, как-то он быстро свалил, – произнёс Саня с интонацией человека, привыкшего к подвохам. – Даже не угрожал. Обычно эти ребята полчаса стоят, давят, требуют скидки, пугают. А тут, раз, и ушёл.

– Точно, – подхватила Ксюша, глядя на дверь стационара. – Обычно они результат «ещё вчера» хотят. А он согласился на сутки и глазом не моргнул.

Я молча прошёл мимо них. Открыл дверь стационара. Постоял на пороге, глядя на баргеста в клетке.

Повернулся. Поманил Саню и Ксюшу за собой. Подвёл к дальней стене, где стояли пустые клетки, и молча указал на среднюю. Ту самую, где вчера нашли экстрактор.

Тишина. Саня нахмурился. Ксюша поправила очки, посмотрела на пустую клетку и на баргеста.

И ахнула.

– Клетка, – произнесла она тихо. – Она как раз под размер этого баргеста.

Повисла пауза. Саня перевёл взгляд с Ксюши на клетку. Хлопнул себя ладонями по бёдрам.

– Капец, Ксюха, ты гений! – заявил он.

Ксюша залилась густой краской от подбородка до корней волос. Очки снова съехали, и она торопливо их поправила.

– Точно, – сказал я. – Золотарёв привёл именно этого пета и знал, в какую клетку мы его посадим. Это единственная свободная клетка подходящего размера. Та самая, где вчера лежал экстрактор. По плану, мы бы посадили баргеста, экстрактор начал бы тянуть из него энергию, а мы бы ничего не заметили. Значит, Золотарёв в связке с Комаровой и молчаливым инспектором. Инспектор подкинул прибор, Золотарёв привёл донора.

Саня выругался шёпотом.

– Но зачем? – Ксюша покусала губу. – Зачем Золотарёву выкачивать энергию из собственного дорогого бойца? Пятый уровень – это же…

– Много денег, – закончил я. – Да. Вопрос правильный. И ответа пока нет.

Я потёр переносицу. Данных не хватало. Можно гадать до утра и каждая версия будет дырявой. Пока одно ясно: мы влезли во что-то крупнее обычной мести обиженного инспектора.

– Ладно. Лечим зверя. Он пациент, и мне плевать, кто его привёл. Экстрактор в сейфе, угрозы нет. Работаем, – объявил я.

Баргест, тяжело дыша, лежал в клетке. Я снял халат, натянул хирургический костюм, затем начал полный осмотр.

Пальцы скользнули по костяным пластинам. Жёсткие, с микротрещинами вдоль краёв. Это были следы старых боёв. Стандартный износ для бойцового пета пятого уровня. Под пластинами мышцы плотные, но вялые, без тонуса. Через эмпатию тянулось ровное, глухое: «болит… тут болит… и тут тоже…», и боль эта шла не от мышц, а глубже, из эфирных каналов.

Я провёл пальцами вдоль загривка. Третья пластина от головы. Здесь каналы проходили особенно плотно, собираясь в узел перед тем, как разбежаться к конечностям. Надавил, баргест дёрнулся и заскулил.

Есть. Микрозащемление эфирного канала под костяной пластиной. Пластина чуть сместилась. Вероятно, после удара на арене и поджала канал. Энергия шла с трудом, Ядро работало вполсилы, тело недополучало эфир и угасало. Классическая травма бронированных видов, описанная в учебниках, но часто пропускаемая штатными фамтехами, потому что для пальпации нужно залезть под броню.

– Ксюша, – позвал я. – Иди сюда. Мне нужны твои руки.

Она вошла, присела рядом с клеткой и протянула ладони к баргесту.

Зверь приоткрыл мутный глаз, увидел её и выдохнул. Напряжение ушло из мышц, пластины чуть разошлись. Через эмпатию потянулось удивлённое:

«Хорошо пахнет… Не страшно…»

Ксюшин дар работал безотказно. Двухсоткилограммовый боевой хищник, способный перекусить стальной прут, расслабился.

– Держи его за загривок, – сказал я, доставая из чемоданчика хирургическую фрезу. – Нежно, но крепко. Когда я начну пилить, ему будет неприятно.

– Пилить⁈ – Саня заглянул в дверь.

– Микропропил в костяной пластине. Три миллиметра, не больше. Достаточно, чтобы ввести иглу в зажатый канал.

Фреза тонко завизжала. Я поднёс её к третьей пластине, нашёл точку, на два миллиметра правее центра, где канал проходил ближе всего к поверхности, и начал резать.

Боли в этом месте зверь не чувствовал, максимум – неприятные ощущения от вибрации. Такая у них особенность.

Баргест вздрогнул и напрягся, но Ксюшины руки лежали на загривке, и зверь замер, скуля тихо и жалобно. Через эмпатию:

«Колется… но руки тёплые… терплю…»

Три миллиметра. Фреза прошла насквозь. Под пластиной обнажился мягкий сероватый канал, сдавленный сместившейся костью. Я убрал фрезу, набрал в шприц расслабляющий препарат, снимающий спазм и ввёл иглу точно в канал.

Баргест содрогнулся всем телом. Пластины встали дыбом, и тут же опали. Из пасти вырвался долгий, глубокий выдох.

Канал расслабился. Энергия хлынула по нему, и я почувствовал через эмпатию волну облегчения, как будто у зверя впервые за месяц перестало болеть вообще всё.

Баргест положил голову на лапы. Глаза закрылись. Через минуту, глубоко, ровно, с ритмичным пульсом Ядра он уже спал.

– Готово, – сказал я, вытирая фрезу. – Завтра проснётся другим зверем.

Ксюша убрала руки и потрясла пальцами, они затекли.

– Михаил Алексеевич, а он не укусит, когда проснётся? – уточнила она.

– Нет. Он запомнил твои руки. Теперь ты для него «та, с кем не болит». Будет тебя обожать, – чуть улыбнулся я.

Ксюша порозовела и спрятала улыбку за блокнотом.

После в клинику потянулись обычные пациенты, и рутина затянула.

Кашляющий мурлок, бронхит эфирных путей, ингаляция и капли. Хромающий карликовый грифон, растяжение связок, фиксатор на две недели. Бабушка с нервным сквозняком, у которого слезились глаза, это была аллергия на новый стиральный порошок, я выписал антигистаминное.

Руки работали на автомате. Голова нет.

Она перемалывала варианты. Золотарёв привёл баргеста и оставил, зная, что в клетке стоит экстрактор. Зачем? Версия первая: обвинить клинику в гибели пета. Зверь умирает от «неизвестной болезни», Золотарёв предъявляет претензии, Комарова закрывает клинику. Логично? Нет. Слишком долго и слишком ненадёжно. У Золотарёва хватит рычагов, чтобы закрыть меня за час без всяких мёртвых баргестов.

Версия вторая: тайно зарядить экстрактор энергией баргеста и забрать прибор. Но зачем тогда проворачивать это через госструктуры? Экстрактор можно поставить в собственном вольере, в гильдейском стационаре, да где угодно. Зачем именно здесь, в моей клинике?

Версия третья… Я не мог сформулировать третью, и это злило больше всего.

Чего-то я не видел. Какой-то детали, связывающей Комарову, инспектора с платком, Золотарёва и больного баргеста в единую цепочку. Деталь была рядом, я чувствовал её присутствие, но поймать не мог.

Ладно, Покровский. Данных мало. Наблюдай, лечи и жди. Ответ придёт, никуда не денется.

К обеду колокольчик над дверью звякнул совсем другой нотой. Радостной и почти праздничной.

Валентина Степановна вплыла в приёмную. В белом фартуке поверх пальто, с косынкой, съехавшей набок, и огромной плетёной корзиной в обеих руках. Из-под салфетки, накрывавшей корзину, поднимался пар, и его запах мгновенно заполнил помещение: свежая сдоба, творог, ванильный крем.

Саня стоял за стойкой. Он поднял голову и втянул ноздрями воздух с выражением собаки, учуявшей котлету.

– Деточки! – Валентина Степановна водрузила корзину на стол. – Я вам тут принесла! Ватрушечки, пирожки с мясом, рогалики с маком. Свеженькие, только из печи! Кушайте, вы же весь день на ногах!

– Валентина Степановна, не надо было, – начал я.

– Надо, надо! – она замахала на меня руками. – Вы мне Сёмочку с Булочкой помирили, он теперь каждое утро на корточки садится, сосиску протягивает, у-тю-тю говорит. Я чуть не плачу от умиления! Такой заботливый стал! Ой, мне бежать надо, тесто подходит!

Она чмокнула воздух в направлении Ксюши, погрозила мне пальцем («Чтоб всё съели!») и выплыла обратно так же стремительно, как вошла.

На столе осталась теплая, душистая корзина.

Саня потянулся к пирожку первым.

– Вот так, народ, – объявил он, откусывая половину и жмурясь от удовольствия. – Любовь Панкратыча нас кормит. Глядишь, до свадьбы дело дойдёт, и мы вообще на банкет пропишемся.

Ксюша шлёпнула его по руке.

– Не наглей. Жуй молча, – фыркнула она.

Я взял ватрушку и откусил. Сладкий, тёплый творог, с лёгкой кислинкой, тесто пышное и золотистое. Объективно великолепная ватрушка, Валентина Степановна умела печь так, что каждый кусок хотелось запомнить на языке.

Однако жевал я без энтузиазма.

Потому что бесплатная корзина пирожков, заботливо доставленная прямо в клинику, отрезала единственный легальный повод пойти на обед в кафе «У Марины». Идти к Олесе, сесть за столик у окна, заказать борщ, поймать взгляд через зал, все это теперь не имело логического обоснования, потому что ты уже сыт, Покровский.

Ладно. Вечером на кухне пересечёмся.

После обеда клиника работала без остановки.

Бабушка с мурлоком (второй за день), подросток с подранным хвостом у ящерки, мужик в спецовке, на профилактику с молодым грифоном. К пяти Ксюша стала путать карточки, Саня подметал уже по инерции, а я держался на пирожках и силе воли.

Перед самым закрытием Ксюша позвала из стационара:

– Михаил Алексеевич! Шипучка странно шипит!

Я зашёл. Шипучка сидела в террариуме и действительно издавала звуки, непривычные даже для кислотного мимика: тонкое, прерывистое шипение с пощёлкиванием. Чешуйки по бокам оттопырились и слегка подрагивали.

Я осмотрел. Пальпация, браслет, эмпатия. Через эмпатию пришло капризное:

«Чешется… везде чешется… кожа мала…»

Сезонная линька. Чешуйки обновлялись, старый слой отходил, но новый ещё не затвердел. Нормальный физиологический процесс в весенний период.

Я добавил витаминную добавку в корм и велел не трогать чешую руками. Кислотная реакция в период линьки усиливалась вдвое.

– Всё в норме, – сказал я. – Линяет. Через неделю будет как новенькая.

Ксюша выдохнула.

* * *

Квартира. Тишина и темнота. Опять никого…

На столе стояла вчерашняя кастрюля с остатками макарон и записка от Олеси: «Вкусно. Поздняя смена, не жди. О.»

Короткая, теплая записка. Вторая за два дня. Я убрал и эту в карман.

Тушёное мясо с гречкой. Фарш кончился, но нашлись куски говядины в морозилке. Лук, морковь, чёрный перец, лавровый лист. Гречку промыл, залил кипятком, оставил разбухать. Мясо тушилось на медленном огне, и запах поплыл по кухне.

Я разложил все по тарелкам. Три порции. Накрыл. Свою съел за столом.

Ждал.

Тикали часы. Капал кран. За стеной у соседей работал телевизор, что-то бубнил про погоду.

Никто не пришёл.

К одиннадцати усталость перевесила ожидание. Я вымыл тарелку, погасил свет и лёг. Матрас скрипнул привычно.

Уснул мгновенно. Глубоко, без снов.

Утро. Будильник. Всё повторялось.

Однако кухня была пустая. Гречка в холодильнике не тронута: обе порции стояли на полке, накрытые крышками.

Я начал всерьёз подозревать, что брат с сестрой сняли другую квартиру и забыли предупредить.

Записки не было.

Я доел гречку с мясом, запил чаем. Натянул куртку.

Сегодня железно я обедаю у Олеси. Заодно выясню, куда они с Кириллом пропадают. Живые ли вообще!

Когда я пришёл на работу, клинику накрыло.

Сарафанное радио, запущенное Зинаидой Павловной ещё в первые недели работы, дало вторую волну. А ещё блогерши с исцелённым йорком выложили пост, бабушки передали бабушкам, они рассказали внукам, внуки загуглили адрес. К десяти утра очередь вытянулась у входа.

Чесоточный мурлок. Игольчатый бродяга с надломленной иглой. Мини-грифон с конъюнктивитом. Черепаха с повторным визитом (хозяин мазал не ту сторону панциря и лишай не прошел). Бабушка с дымчатым сквозняком, у которого выпадала шерсть от стресса. Подросток с хомякоидом, сожравшим батарейку. Мужик в куртке с агрессивным кислотным ежом, Ксюша уложила ежа за тридцать секунд голыми руками, мужик побледнел и попросил адрес церкви.

Обед не случился. Мимо меня прошла тарелка с вчерашним пирожком от Валентины и кружка чая, которую Саня сунул мне между пациентами. Пирожок я дожевал на ходу, запивая остывшим чаем и заполняя карточку одновременно.

К семи вечера последний клиент вышел за дверь. Наступила тишина. Наконец-то!

Мы сидели в приёмной. Трое. Вымотанные до состояния, в котором даже мысли двигались на пониженной передаче.