Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

И тут Шипучка пошевелилась.

Зверь подобрал передние лапы, приподнялся на пузо и подполз. Медленно, аккуратно, как будто его новая кожа ещё не привыкла к движению. Поближе к краю стола. К Ксюше.

Она осторожно протянула руку, положила её рядом со зверем, на расстоянии в несколько сантиметров. Чтобы он сам решил.

Шипучка ткнулась плоской хищной мордой в её предплечье. Потёрся о ткань халата раз, другой, третий. И замерла так, прижавшись щекой к её руке, словно домашний котёнок, которого взяли с улицы и принесли в тёплый дом.

Я машинально включил эмпатию.

Но не ожидал ничего конкретного. Думал, что услышу обычное послеоперационное «больно… устал… спать…», как у всех зверей, которые только что прошли через стресс. Я слышал такое сотни раз.

То, что пришло, было совсем не таким.

Чёткая, ясная, наполненная чем-то очень тёплым и очень глубоким мыслеформа, прошедшая через мою голову, как через приёмник:

«Хозяйка. Моя. Спасла. Хозяйка.»

Я замер.

Ксюша, не зная о моём внутреннем приёме, гладила Шипучке между ушей кончиком пальца. Зверь жмурился, и я видел, как ходит ходуном его горло. Мимик мурчал.

– Ой, – тихо сказала Ксюша. – Михаил Алексеевич. Она ко мне прижимается. Это нормально?

Я смотрел на эту сцену, и под рёбрами у меня поднималась тёплая волна.

Ксюша. Девушка, которая роняет мешки с кормом и опрокидывает швабры. Девушка, которой агрессивные хищники открывают доступ к своим Ядрам с первого касания, потому что в ней ноль страха и сто процентов чистого приятия. Девушка, которая ровно держит ретрактор над открытым ядром, когда у меня самого в висках стучит.

Ещё парочка таких эпизодов, и у моей ассистентки соберётся персональный зверинец из самых опасных хищников района.

– Михаил Алексеевич? – снова окликнула Ксюша.

Я отмер.

– Это, Ксюша, очень даже нормально. Это то, что у нас называется привязанностью.

– Чего? Какой?

– Глубокой, – я улыбнулся, чувствуя, что улыбка получается какая-то неприлично широкая для моего возраста. – Очень глубокой привязанностью. Поздравляю. Похоже, у тебя намечается фамильяр.

Глава 11

– Ч-что? В каком смысле фамильяр? – Ксюша всё ещё стояла, не убирая руку от мимика.

Шипучка подобрала под себя задние лапы, плотно прижалась плоской мордой к её предплечью, перенесла на ладонь часть веса. Чешуя блестела в свете смотровой лампы влажными бликами. Зверь жмурился. Изобретённый горловой звук, который мимики физиологически не должны издавать, шёл ровными низкими волнами и резонировал у Ксюши в локте.

Я смотрел на эту сцену и думал, что у меня сейчас снова дёрнется что-то под рёбрами.

– Сядь, – сказал я. – Прямо так, не снимая руку, рядом на табурет.

Ксюша осторожно, не отрывая ладонь от шкуры мимика, подтянула ногой табурет и опустилась на него. Шипучка плавно переместилась за её рукой. Низкий горловой звук не прерывался ни на секунду.

Я снял маску, отстегнул перчатки, бросил их в контейнер для биоотходов. Подошёл, оперся бедром о край смотрового стола и скрестил руки на груди.

– Она почувствовала в тебе хозяйку, Ксюш, – обозначил я.

Ксюша моргнула. Очки у неё чуть съехали с переносицы, но рук она от Шипучки не отнимала.

– Хозяйку?..

– Эмпатическую связь она почувствовала. Первичную. Глубокую. Она была обычным петовым мимиком на поведенческом протоколе агрессии. А когда я снимал ей старую кожу и колол стабилизатор, у неё в груди что-то щёлкнуло. И связь нашла к кому идти. Шипучка вышла на Путь Фамильяра.

Слова я произносил тихо. Шипучка под Ксюшиной ладонью на мою речь никак не отреагировала, продолжала жмуриться и мурчать, и это значило, что я говорю правильным голосом.

– На Путь Фамильяра, – повторила Ксюша. – Я… я об этом только в учебниках читала. Что у фамтехов так бывает. Что зверь сам выбирает. Что это редкость, что годами ждут и не дожидаются. А чтобы у меня… Я же ассистент, я даже корм правильно высыпать не всегда могу.

Я улыбнулся.

– Высыпать как раз умеешь. Это я видел.

– Михаил Алексеевич, я серьёзно.

– Я тоже серьёзно. Слушай дальше. У вас сейчас стартовая стадия. Мимик принял тебя как точку привязки, узнал твоё энергетическое поле, услышал в нём то, что ему было нужно. Чтобы связь закрепилась и стала настоящей, чтобы из пета получился полноценный Фамильяр, его нужно растить дальше. До восьмого уровня Ядра минимум.

Ксюша осторожно подняла глаза от чешуи на моё лицо.

– Восьмого… А сейчас у неё какой? – поинтересовалась она.

– Сейчас четвёртый.

Я подошёл к шкафчику с расходниками, вытащил из верхнего ящика тонкую методичку и положил перед Ксюшей. Корешок у методички был потёртый. Я сам её ещё в свою прошлую жизнь использовал и на эту жизнь привёз с собой, по случайности.

– Это базовое пособие. Прочитай вечером, два раза. Завтра обсудим. Главное держится на трёх вещах. Кормление, синхронизация дыхания, общие тренировки на низких нагрузках. Всё остальное приложится.

Ксюша кивнула. Шипучка, не открывая глаз, плотнее прижалась к её ладони.

И тут Ксюша подняла на меня взгляд, в котором сквозь восторг проступило что-то похожее на лёгкую укоризну.

– Михаил Алексеевич.

– М? – вскинул я бровь.

– Но вы же с Пуховиком ничем таким не занимаетесь.

Я открыл рот. Но ответить не успел.

– Вы же не делаете с ним синхронизацию дыхания, – продолжала Ксюша ровным аналитическим тоном. – Я ни разу не видела. Тренировок тоже не видела. И что он у вас делает, я тоже знаю. Спит на подстилке. Жуёт плед, когда не спит. Иногда смотрит в окно и тяжело вздыхает. Это не то, что у вас тут написано в методичке.

Я мысленно поставил себе галочку. Никогда больше не недооценивать ассистенток, которые носят круглые очки и втихаря снимают показатели Ядра у твоего фамильяра.

Провёл ладонью по лицу и покачал головой. Я только что попался на самой простой педагогической ловушке. Учитель не делает того, чему учит. Стандартной фразой я отбиваться не стал. Ксюша заслужила честный ответ.

– Справедливо, Ксюш. Ты права, – кивнул я.

Я опустил руки, выпрямил спину.

– Пуховик попал ко мне на стол парализованный, ты это помнишь, – продолжил я. – Ему сначала надо было закрепить регенерацию задних лап. Я брал его на руки, прогревал поясничный отдел, делал пассивную разработку. Это и было его тренировкой. По методичке начинать активные занятия можно только после полного восстановления мышечной массы и стабилизации Ядра. У него стабилизация Ядра завершилась две недели назад, и ровно тогда у меня началось всё это веселье с Золотарёвым, Комаровой и прочими. На синхронизацию дыхания со снежным барсёнком у меня, прямо скажу, времени не осталось.

Я посмотрел на Ксюшу.

– Так что ты меня поймала за руку, – признал я. – Халтурю по своему собственному Фамильяру, и моему Фамильяру сейчас скучно, как ты и сказала, потому что барсёнок выздоровел, а хозяин занят чужими проблемами.

Ксюша тихо, без улыбки, кивнула. У неё в этом кивке было осознание того, что её только что не отчитали. Признали правой, и это осознание не умещалось в ее голове.

– Будем перестраиваться, – сказал я. – Раз уж у нас в клинике теперь два Фамильяра на Пути, я предлагаю простую схему. Воспитываем их вместе. Ты Шипучку, я Пуховика. Каждое утро после открытия первое занятие. Тридцать минут синхронизации, потом разогрев Ядра и совместное упражнение. Я буду показывать, ты повторять. Через пару недель ты сама будешь вести занятие, а я только подсказывать.

– Вы… вы меня будете учить?

– Я тебе обещал, что научу всему, что умею сам. Помнишь, в первый день твоей работы?

Она помнила.

Мечта у этой девчонки сидела глубоко.

Сейчас возможность подвернулась, и мечта рванула наверх с такой силой, что у Ксюши покраснели сначала уши, потом скулы и лоб.

Ксюша внезапно вскочила с табурета. Табурет с грохотом откинулся назад и стукнулся о тумбу с расходниками. На бегу обеими руками она подхватила Шипучку и прижала к груди.

Мимик от неожиданности раскрыл глаза и шумно выдохнул кисловатым облачком пара. Кислотного плевка не последовало, и я мысленно в очередной раз порадовался, что эмпатическая связь у этих двоих уже работает на уровне базового доверия. И скоро будет только расти.

И тут Ксюша прыгнула.

Прыжок у неё был торопливый, в духе девочки-подростка. Перед прыжком она зацепила бедром металлический лоток с инструментами, который стоял на краю операционного стола. Ксюша задела его ровно тем местом, которым задевает всё, что есть на её пути.

Флакон физраствора, который Ксюша прихватила за компанию, разлетелся. Ещё одним звуком был щелчок отлетевшей крышки от ампулы со стабилизатором. Дальше пошло мелкое тренькание зажимов, пинцетов, скальпеля, рассыпавшихся по кафелю в радиусе двух с половиной метров.

Поверх всего этого хлынула вода. Двести пятьдесят миллилитров стерильного физраствора растеклись по плитке тонкой плёнкой и заблестели в свете смотровой лампы.

Ксюша всего этого не услышала.

Она долетела до меня, и обхватила одной рукой. Шипучка между нами оказалась зажата, и она выдала ещё одно кисловатое облачко, недовольно фыркнула, но не стала вырываться. По эмпатии от неё прошла короткая вспышка раздражения, которая тут же погасла, как только Ксюшина ладонь сильнее обхватила её посередине туловища.

– Спасибо, – выдохнула Ксюша мне в плечо. – Спасибо вам, Михаил Алексеевич, спасибо, спасибо вам огромное, я так мечтала, вы не представляете, я всю жизнь, с самого детства мечтала, думала, что я не достойна, что у меня никогда никого не будет, потому что я… ну это… роняю вещи и…

Она бормотала это всё в одну непрерывную нитку, и каждое «спасибо» сжимало мне плечо чуть сильнее предыдущего. У меня там через рубашку и халат начало образовываться чувство, что плечо это сейчас Ксюша мне или вывихнет, или приплавит к ключице.

Я неуклюже похлопал её по спине свободной рукой.

– Ну всё, всё, тихо, – сказал я. – Тихо, девочка. Задушишь.

Мечтала она, видишь ли. Мечтала с самого детства о Фамильяре. А методичку, которая лежит в верхнем ящике под её носом, открыла два раза. И как кормить мимика на четвёртом уровне Ядра в стартовой фазе синхронизации, ещё не знает. Эх, молодёжь…

Шипучка между нами выдала по эмпатии короткое «жмут».

И в этот самый момент в коридоре раздались торопливые шаги.

Дверь открылась.

На пороге стоял Саня.

Грудная клетка у него ходила ходуном, шапка съехала на затылок. В правой руке Саня держал плотный почтовый конверт из крафтовой бумаги, запечатанный сургучной печатью «Биолаба». В левой руке он держал чек.

Саня обвёл операционную взглядом.

Сначала увидел рассыпанные инструменты, лоток на боку. Потом разбитый флакон, собравшийся в маленькую горку зелёного стекла. Потом увидел меня и Ксюшу, которая стояла в двадцати сантиметрах от моей груди с раскрасневшимся лицом, чуть растрёпанной чёлкой и с мимиком, прижатым к ключице.

Лицо у Сани вытянулось.

Сначала вытянулось от удивления. Потом удивление сменилось чем-то очень похожим на возмущение и возмущение сложилось в обиду.

– Э-э, – сказал Саня. – А чё это вы тут делаете?

Голос у него вышел с лёгкой претензией.

Ксюша от Сани дёрнулась так, словно её током ударило. Отскочила на полметра. Шипучку прижала к груди, потом, опомнившись, ослабила хватку и снова прижала. Лицо у Ксюши из розового стало малиновым. Очки она поправила указательным пальцем, потом средним, потом снова указательным, и было видно, что в её внутренней системе сигнальных жестов сейчас полный беспорядок.

– Сань, я… Мы… Шипучка… Она меня выбрала, понимаешь, – Ксюша затараторила, проглатывая слоги. – У нас эмпатическая связь. Михаил Алексеевич сказал, это Путь Фамильяра, и я теперь хозяйка, понимаешь, я никогда не думала, что у меня будет Фамильяр, я в учебниках только читала, а тут прямо вот, она меня сама…

– Угу, – сказал Саня.

Она запнулась. Посмотрела на него. Дальше говорила медленнее.

– Мы тут как раз обсуждали, как её правильно растить до восьмого уровня. Михаил Алексеевич мне обещал помочь.

– Угу.

Саня сделал шаг внутрь операционной.

– А обнимашки-то тут при чём? – не понял он.

Я вздохнул. У меня в груди уже сложилось всё необходимое, чтобы понять, что сейчас происходит, и моё «я» аккуратно подсунуло мне готовое решение.

Когда у молодого человека на лице такая мимика, его нельзя оставлять разбираться с этим в одиночку, потому что один он наварит себе горы, на разгребание которых уйдёт неделя. Его надо аккуратно ткнуть носом в его же эмоцию, прежде чем эта эмоция загустеет.

Я посмотрел на Саню с прищуром. Слегка набок наклонил голову.

– Шестаков, – начал я.

– Чё?

– Ты ревнуешь, что ли?

Я не сильно нажал на «ревнуешь». Положил это слово легко, без давления.

Саня вспыхнул.

Цвет его лица стремительно изменился. Кровь хлынула от шеи к ушам и к щекам. Фингал под левым глазом на этом фоне стал особенно живописным, потому что на красной коже фиолетовый сидит контрастнее.

– Чё-о-о⁈ – Саня подавился словом и закашлялся. – Я⁈ Ревную⁈ Вот ещё! Ничё я не ревную! Придумают же! Я просто пришёл с конвертом, как ты сказал! Зашёл и вижу тут погром! Я вообще-то могу за вас переживать! У вас тут флакон разбит! Осколки! Стерильность нарушена! А вы тут обнимаетесь!

Ксюша за моей спиной издала странный сдавленный звук. Я не оборачивался, но хорошо чувствовал, как у неё внутри сейчас разрастается… что-то.

Я посмотрел на Саню. Он стоял на пороге, мне до него было метра два. Я слегка развёл руки, показывая полное миролюбие.

– Я ей просто обещал помочь с тренировками, Сань. По методичке. Дыхательная синхронизация, разогрев Ядра, базовые упражнения. Никаких обнимашек я не обещал, – объяснил я.

Ксюша за моей спиной хрюкнула.

Саня перевёл взгляд с меня на Ксюшу, с Ксюши на меня. Лицо его сделало ещё одно колебание. Уши у него горели.

– Вот ваш анализ, – он вдруг шагнул вперёд, всунул мне в руку конверт с такой решительностью, как будто конверт жёг ему пальцы. – Сдача внутри. Девятьсот тридцать рублей. Я к Феликсу пошёл. Уберу у него. С птицей мне хоть всё понятно. Птица меня понимает.

И, не дожидаясь ни ответа, Саня развернулся и вышел.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, что было удивительно, учитывая силу первоначального удара.

В операционной стало тихо.

Только под смотровой лампой потрескивала остывающая лужица физраствора, и Шипучка у Ксюши на груди тихо мурчала в своём изобретённом регистре.

Ксюша стояла, смотрела на закрывшуюся дверь и хихикала.

Шипучка по эмпатии передала любопытное «весело», и я почувствовал, как мимик у Ксюши на груди начал слегка вибрировать в такт её хихиканью.

– Чего хихикаешь? – спросил я. – На вот лучше.

Я открыл шкафчик, достал тюбик с регенерирующей мазью на основе фосфолипидов, протянул Ксюше.

– Наноси тонким слоем по всей спине и по бокам. Держим час, потом смываем тёплой водой. И так каждый вечер до конца недели. Ты теперь хозяйка. Бери и мажь. Привыкай к ответственности.

Ксюша приняла тюбик. Села к смотровому столу, аккуратно положила Шипучку животом вверх, попробовала. Мимик возмущённо фыркнул и перевернулся на бок. Ксюша кивнула, перестроилась, начала наносить мазь сбоку. У Шипучки тут же прошла волна расслабленного «приятно», и зверь обмяк под пальцами хозяйки.

Я сел на свой стул у инструментального шкафа. Конверт от Сани лежал на столе. Я подцепил ножом сургучную печать, надломил её, вытащил три листа отчёта.

Глаза быстро пробежали по листам. За многолетний опыт работы я научился читать биохимию по верхним строчкам, не пробегая весь столбец цифр.

Спектр аминокислот в норме. Профиль медиаторов в норме. Уровень эфирных летучих соединений повышен в три раза, что объяснимо для образца, снятого с мимика во время линьки, и не выходит за допустимые рамки.

Следов ксенобиотиков нет. Следов стимуляторов тоже нет.

Следов препаратов синтетического происхождения нет. Концентрация эндогенных гормонов стресса повышена, но соответствует клинической картине острой реакции на резонансный скачок Ядра. Внизу в графе «общее заключение» лаборант своей рукой приписал короткое: «Образец чистый. Аномалия физиологического характера, природная редкость, вероятностный тип А-3. Удачи».

Я положил листы на стол и медленно выдохнул.

Под рёбрами у меня отпустило окончательно. Последние два часа я носил в животе небольшой кусок свинца, потому что мое подсознание всё это утро пыталось состыковать линьку Шипучки с какой-нибудь подлянкой со стороны Золотарёва.

Лаборант писал, что чисто. Аномалия. Природная редкость. Вероятностный тип А-3, который я последний раз видел в учебнике для четвёртого курса и который означает «такое бывает раз в год на полтораста особей, и предсказать его невозможно, а лечить надо так, как ты сейчас и лечил».

Свинец в животе растаял. Я даже улыбнулся уголком рта.

– Ксюш.

– Да?

– Анализ чистый. Никакой подлянки нет. Просто природа решила похулиганить через твоего нового Фамильяра.

Ксюша подняла глаза от чешуи Шипучки. У неё в зрачках сейчас стояла мягкая, неподдельная радость. Радость шла от ощущения мимика под её ладонью. Мои слова для Ксюши были фоном.

– Это хорошо, что он чистый, – улыбнулась она.

И снова склонилась к столу. Пальцы у неё теперь шли уверенно, мазь распределялась ровным слоем, и Шипучка под этими пальцами расплывалась лужицей мурчащего блаженства.

Я смотрел на эту картинку минуту, потом встал и пошёл в стационар. Надо было заодно проверить Феликса и дать Сане десять минут позаниматься уборкой в одиночку, пока он остужает уши.

* * *

Одним «прекрасным» утром через пару дней в Пет-пункте стояла тишина, какой я не помнил с открытия.

За окном моросил мелкий питерский дождь, по стеклу скатывались косые дорожки воды. В приёмной горели две лампы. Третью я оставил выключенной, потому что без работающего звонка над дверью клиника выглядела вполне уютно при двух источниках света.

На столе передо мной лежала стопка карточек. Я заполнял их аккуратным почерком. Решил, так сказать, тряхнуть стариной. Имя пациента, возраст, тип Ядра, уровень, симптомы, диагноз, терапия, рекомендации. Стопка убывала медленно, и за окном жилось хорошо.

Из стационара доносилось негромкое жевание. Пухлежуй вгрызался в резиновый тапок, который Саня вчера принёс ему со словами «всё равно дырка пошла, отдаём на растерзание». Пухлежуй был доволен. По эмпатии от него шло ровное «вкусно, не отбирай».

Феликс на жёрдочке дремал. Когтями он держался крепко, хвост чуть подрагивал во сне, и каждые пять минут из-под его перьев выходил тихий бубнящий звук, в котором при желании можно было различить «во-первых, во-вторых, в-третьих, товарищ начальник». Сова видела сны.

Искорка в своём вольере пускала пузырики, которые получались у неё при определённой влажности воздуха и неплохом настроении.

Я отложил в сторону заполненную карточку Огнехвостого Хорька, и подумал, что тишина это хорошо. Она даёт пациентам отдохнуть, а врачу дозаполнить документацию, которую он три недели откладывал.

Тишина закончилась. Сначала пришел Саня и тут же принялся за дело.

Дверь приёмной распахнулась, в облаке холодного воздуха влетела Ксюша. Лицо её сияло. На груди у неё, в специальной тёплой переноске, блаженно посапывала Шипучка. Я с удивлением отметил, что мимик уже узнаёт переноску как «безопасное место», потому что несколько дней назад она там в первый раз орала.

Ксюша прошагала прямиком к моему столу. В свободной правой руке она держала яркую сложенную бумажку. Она положила её передо мной.

– Михаил Алексеевич. Гляньте, – попросила она.

Я опустил глаза.

По центру крупным шрифтом было выведено: «Ежегодная Выставка-Смотр петов Северного Района». Ниже, шрифтом помельче: «Элита! Красота! Магия! Лучшие Фамильяры района на одной арене!». Ещё ниже: «Гран-при сто тысяч рублей. Призовой фонд от партнёров Гильдии».

Я молча посмотрел на флаер, отодвинул его пальцем сантиметров на десять от себя, потому что вблизи он раздражал глазной нерв.

– Ксюш.

– Михаил Алексеевич, не начинайте.

– Я ещё ничего не начал.

– У вас лицо сейчас такое, как будто вы съели лимон.

Я взял со стола карандаш, постучал им по краю флаера. Внутри у меня прокатилась тёплая волна узнавания. Из памяти, в которой такие выставки шли годами, и я их посещал, и потом проклинал.

Я их видел изнутри в моём первом заходе в этот мир. Когда Синдикат пускал ко мне на сертификацию очередного «звёздного» Фамильяра, и я под лампой смотрел в его стеклянные от стимуляторов глаза, считывал у него выжженное Ядро, считывал в шерсти ароматизированный лак, который владелица наносила по три раза в день, считывал в крови следы синтетического коллагена и в желудке остатки белковой диеты, после которой у зверя на три месяца вперёд садилась почка. Я подписывал владельцам справки о соответствии, потому что Синдикат платил мне за эти подписи, и я подписывал, и я их ненавидел.

Парад тщеславия. Богатые идиоты, которым нечем заняться, кроме как мучать животных под видом конкурса красоты. Стразы на хвосте. Лак для шерсти, склеивающий поры. Отбеливатель, повреждающий кератин. Гелевые подушечки на лапах для красивого блеска, под которыми кожа за месяц превращается в раздражённый ад.

Я положил карандаш.

– Ксюш. Я туда не пойду, – сказал я.

– Михаил Алексеевич…

– Я врач. Я там никого лечить не буду, потому что туда не пускают тех, кому нужно лечение. Туда пускают тех, у кого хватило денег купить лак. Это не ярмарка, а какой-то парад тщеславия, и я искренне считаю, что в таких местах мне делать нечего.

Я посмотрел на Ксюшу. Ждал, что она кивнёт, заберёт флаер и пойдёт к Сане жаловаться на ворчливого шефа.

Ксюша флаер не забрала. Очки она поправила средним пальцем, что означало собранное серьёзное выступление, и слегка наклонила голову набок. Глаза у неё за стеклами очков сузились.

– Я с вами не согласна, – сказала Ксюша спокойно. – И сейчас объясню почему.

Из стационара выкатился Саня. Он шёл с тряпкой в одной руке и шваброй в другой. Швабру он, по моим наблюдениям, утром использовал больше для опоры, чем для уборки. Вид у Сани был сосредоточенный, и я понял, что у нас с ним общая игра, в которой я ещё не успел выяснить, на чьей он стороне.

Саня встал плечом к Ксюше, опёрся на швабру, как пожилой партизан на ружьё, и одобрительно кивнул.

– Давай, Ксюш, излагай. Я тоже слушаю, – заявил он.

Я мысленно вздохнул.

– Во-первых, – Ксюша загнула указательный палец. – Это тренды. Через полгода те же самые владельцы, которые сегодня покупают лак, придут к нам с тем, что у их зверя осыпалась шерсть, посажены почки и голова отказывает. Мы должны видеть, каким именно образом сейчас их калечат, чтобы понимать, что лечить. Я хочу зайти на выставку как ассистент с блокнотом. Я там буду конспектировать.

Я открыл рот. Ксюша прикрыла его взмахом ладони.

– Во-вторых. Знакомства. Там будут поставщики кормов, заводчики, производители оборудования, владельцы сетей. У меня список заранее распечатан. Нам нужны прямые контакты для оптовых закупок. Мы за последние три недели потратили на расходники сорок две тысячи, и я хочу эту цифру сократить на четверть. Если я там договорюсь хотя бы с двумя поставщиками, выставка окупит входной билет в десять раз.

– Сорок две тысячи? – переспросил я.

– Сорок две тысячи семьсот двадцать рублей. У меня записано.

Я посмотрел на Ксюшу с лёгкой опаской. Она была страшнее, когда поправляла очки средним пальцем и оперировала точными числами.

– И в-третьих, – продолжила Ксюша, и голос у неё стал мягче. – Михаил Алексеевич, там же звери. Кому-то там прямо на месте может стать плохо. Перегрев Ядра от софитов. Отравление кормом. Стресс. Всё что угодно. Если рядом окажется нормальный фамтех, а не выставочный ветеринар на зарплате у организаторов, у этих зверей будет шанс. У вас будет шанс кому-то помочь. Они же там не виноваты, что у них хозяева идиоты.

Последнюю фразу она сказала очень тихо. И я понял, что вот эта-то фраза её настоящий аргумент, и первые два она готовила как разогрев.

Я молчал.

Саня воспользовался паузой и придвинулся ещё на полшага ближе.

– Мих, ну ты чего? – спросил он, и я услышал в его голосе совсем другую интонацию. – Это ж золотая жила. Я там был один раз с Витьком, два года назад, мы туда зашли по приколу. Знаешь, кто там ходит? Богатые тётки с маленькими петами. Заводчицы в платьях. У них там скука, у их собачек скука, на них иногда такая тоска нападает, что они с любым перекинутся словом, лишь бы не молчать. Мне там одна девушка свой телефон оставила за то, что я её фоксу почесал за ухом. Представляешь, какие перспективы?

Ксюша молча развернулась и стукнула Саню сложенным журналом по плечу. Не сильно, но прицельно. Саня охнул больше для виду, чем по делу.

– Шестаков. Помолчи.

– А чё, я по делу, – деланно возмутился он.

– Ты всё портишь.

Я смотрел на эту парочку. Ксюша с очками и журналом наизготовку. Саня со шваброй, опёртой как ружьё. И понимал, что я сейчас проиграл.

Я провёл ладонью по лицу. От переносицы к подбородку.

– Ладно. Демократия победила.

Ксюша просияла. Очки у неё подпрыгнули.

– Идём завтра, – сказал я. – В час дня. Но я иду исключительно как зритель. Ни в каких номинациях не участвую. Никаких справок не подписываю. Если меня попросят оценить чьё-то Ядро в качестве независимого эксперта, я разворачиваюсь и ухожу. И блокноты у вас обоих на руках, вы там в две руки конспектируете, потому что я в этой каше копаться не буду.

– Принято! – выпалила Ксюша.

– Я с фотиком пойду, – добавил Саня. – Для портфолио клиники.

– Никаких фотиков, Шестаков, – отрезал я. – Ты мне там опять кому-нибудь скандал устроишь. Журналы, блокноты, конспекты. Никаких съёмок. Никаких разговоров с тетками-заводчицами вне рабочего контекста. Понял?

– Понял, – буркнул Саня и при этом просиял ровно так же, как только что сияла Ксюша.

Вечером я вернулся домой раньше обычного.

В нашей «коммуналке» я повесил пропахшую антисептиком куртку на крючок, скинул мокрые ботинки и зашёл в кухню.

За кухонным столом сидела Олеся.

Сидела по-домашнему. Объёмная серая футболка, явно с Кириллова плеча, доходила ей почти до колен. Под футболкой выглядывали короткие чёрные домашние шорты. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого с правой стороны торчала ручка от деревянной ложки, забытой там, видимо, во время готовки.

Босые ноги Олеся подобрала под себя на стуле. На столе перед ней дымилась большая круглая пицца, привезённая, судя по коробке с логотипом, из «Папа Во», что в трёх минутах ходьбы от нашего подъезда.

Олеся подняла на меня глаза.

– О, Мишечка, – она произнесла это по-домашнему, без формальностей, и от этого у меня внутри что-то шевельнулось. – Привет. Я тут заказала. Кириллу позвонила, а у него поздняя смена сегодня. Может ты будешь?

– Буду, – сказал я. – Дай умоюсь только.

Я сходил в ванную, ополоснул лицо холодной водой, пригладил волосы пальцами. В зеркале отразился двадцатиоднолетний парень с усталыми глазами хирурга, и я этому парню кивнул как старому знакомому.

Когда я вернулся, Олеся уже разложила пиццу по двум тарелкам. Заварной чайник стоял посередине стола, две кружки, сахарница с отбитым уголком, сахар наколотый. Запах разогретого теста, расплавленного сыра и зелёного базилика заполнял кухню целиком, и я понял, что зверски хочу есть.

Сел. Взял кусок. Откусил.

– Как день? – спросила Олеся.

– День – это история, – сказал я и прожевал. – У меня не ассистент, а тиран в очках. Вот.

Я начал рассказывать по порядку. Про Шипучку, которая выбрала Ксюшу. Про лоток, который Ксюша снесла бедром в порыве восторга. Про Саню, который приревновал и убежал убирать у Феликса. И про сегодняшнее утро, когда Ксюша принесла на стол флаер выставки, и про то, как они с Саней меня в две руки уговорили туда пойти.

Я говорил, не следя за словами, потому что Олеся слушала с непрерывным вниманием. А у неё такое частенько включалось, когда ей было интересно.

– И вот завтра в час дня я иду на эту дурацкую ярмарку тщеславия, – закончил я. – Где зверей мучают ради кубков. Лак для шерсти. Стразы на хвосты. Гелевые подушечки. Я там терпеть не могу никого и никогда не любил, и мне предстоит провести там четыре часа с двумя жуликами, которые меня в это втянули.

Я отхлебнул чая.

В этом месте я ждал от Олеси тёплого женского сочувствия. Хотел услышать «ой, бедненький», «как я тебя понимаю», «мужайся».

Олеся замерла с куском пиццы у рта.

– Ого, – сказала Олеся. – Выставка магических петов? Прямо настоящая? С Фамильярами?

Я кивнул, потому что ртом было занято.

– Михаил Алексеевич, – Олеся положила кусок обратно на тарелку и подалась вперёд, опёрлась локтями о столешницу. – А можно я с тобой?

В груди у меня что-то перевернулось. Вот только этого мне не хватало! Хотя…