Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Это был булькающий хрип.

Так хрипит зверь, у которого жидкость в трахее или в лёгких.

– Помогите! – голос у женщины сорвался на середине слова. – Пожалуйста! Он умирает! Я не знаю, к кому ещё, я бежала, мне сказали, что вы… что вы лучший…

Я вышел из-за стойки, не помня, как обогнул её. Подошёл к женщине, аккуратно тронул её локоть.

– Сюда, – сказал я ровно. – На стол. Кладите аккуратно. Не разворачивайте, я сам.

Она положила свёрток на смотровой стол. Куртка распахнулась.

Под курткой лежал кошак.

Не обычный кошак. Магический. Размером с крупную таксу, с тёмно-серой шерстью, на спине у которой сейчас неровно пульсировали мелкие синеватые искры, это характерный признак Грозового Гладкошёрстного, редкий вид, не самый ценный, но уже не уличный пет.

Из брюшной полости у зверя торчал острый обломок. Я секунды две смотрел на него, потом до меня дошло, что это арматурный прут с торчащими в стороны загнутыми концами и шириной в палец.

Прут вошёл в брюхо снизу вверх и торчал на семь-восемь сантиметров наружу. Венозная кровь шла вокруг прута тёмной волной, не артериальная, это значило, что артерий он не зацепил, и это давало мне минут двадцать-двадцать пять.

Дыхание у зверя было поверхностное и булькающее. Это значило, что прут зашёл в грудную полость и пробил диафрагму. Скорее всего, зацепил долю лёгкого. В грудной полости накапливалась жидкость, и дышать через неё кошак уже не мог.

Эта операция была в моей профессии стандартной. Полостная, с экстренным извлечением инородного тела, с ушиванием диафрагмы, с дренажем грудной полости, с наркозом и реанимацией. У меня прошлой жизни такие операции шли по три-четыре в неделю, я их делал с закрытыми глазами.

При условии, что у меня были инструмент, наркозный аппарат, стерильное освещение и работающий эфирограф для сканирования полости.

Из всего перечисленного у меня сейчас был инструмент.

Я секунду стоял молча. Потом выдохнул.

Повернулся к женщине. Она держала ладонь у рта, и из-под ладони у неё доносилось тихое всхлипывание.

– Как зовут? – спросил я её ровно.

– Меня?

– Зверя.

– Гром, – выдохнула она. – Грозя… то есть Гром.

– Гром, – сказал я зверю. – Гром, ты потерпи. Я тебя сейчас починю.

Кошак на столе не открыл глаза. Только хрип у него стал громче.

В клинике было полутемно. На стойке регистратуры горела одна жёлтая лампа. В хирургии был выключенный аккумуляторный фонарь Алишера. Щиток обесточен Алишером.

Я смотрел на зверя на столе и считал в голове.

Времени у меня было двадцать пять минут.

Глава 20

Я повернулся к женщине. Она стояла в двух шагах от смотрового стола, прижав обе ладони к лицу, и плечи у неё ходили ходуном. По щекам текло, и она даже не пыталась вытирать.

– Послушайте меня, – я включил голос, которым раньше останавливал истерики в приёмных. – Я сейчас его прооперирую. Для этого мне нужно, чтобы вы вышли в приёмную, сели на стул у стойки и ждали. Можете попить воды, кулер справа от входа. Сюда заходить нельзя. Вы меня слышите?

Она убрала ладони от лица. Красные мокрые глаза смотрели на меня и не видели. Я встречал такой взгляд сотни раз за свой опыт работы и знал, что лечится он одним способом: короткими командами.

– Он выживет? – спросила она.

– Я сделаю всё, что могу. Идите в приёмную.

– Но он…

– Идите, – повторил я. – Каждая секунда, которую я трачу на разговор, это секунда, которую я мог бы потратить на Грома.

Это подействовало. Она всхлипнула, кивнула и вышла из хирургии. Я повернул защёлку за её спиной и остался один с кошаком.

Гром глухо, мокро хрипел на столе и каждый хрип заканчивался коротким бульканьем. Синие искры на спине мерцали всё реже.

Времени на рефлексию у меня не оставалось. Голова переключилась в рабочий режим, к которому я привык за десятилетия дежурств.

Первым делом мне нужен был свет, и я подхватил аккумуляторный фонарь Алишера с пола у стены. Щёлкнул кнопку. Резкий белый луч ударил в потолок и рассыпался бликами по кафелю. В хирургии разом появились глубокие тени, чёрные, с острыми краями, и ярко освещённый центр, где стоял операционный стол.

Фонарь нужно было зафиксировать. Держать его в руке и оперировать одновременно я физически не мог. Ассистентов у меня в половине двенадцатого ночи не водилось. Я огляделся. Алюминиевая стойка на колесиках с двумя крючками для капельниц стояла у стены.

Подкатил стойку к столу. Из ящика с расходниками вытащил рулон эластичного бинта. Приложил фонарь к верхней перекладине стойки и начал наматывать бинт: два витка вокруг ручки, три витка вокруг перекладины, узел, ещё два витка для верности. Фонарь сел плотно. Я подвинул стойку ближе и наклонил перекладину так, чтобы луч падал на центр операционного стола, ровно туда, где лежал Гром.

Получилась импровизированная хирургическая лампа.

Я натянул свежие перчатки. Достал из шкафа хирургический набор: скальпели, зажимы, иглодержатель, кетгутовую нить, ножницы. Разложил всё на лотке. Слева режущие, справа зажимные, посередине шовный материал.

Наркозного аппарата у меня не было, и мне предстояло обходиться тем, что имелось в аптечке. Я открыл холодильник. Ампулы стояли в ряд: эфирный миорелаксант, общий анальгетик, адреналин на случай остановки. За день отключения электричества испортиться они не успели.

Я достал миорелаксант и анальгетик. Прикинул вес Грома на глаз: килограммов семь, может, семь с половиной.

Для Грозового Гладкошёрстного с его электропроводящей нервной системой стандартная дозировка не годилась. Электрические виды метаболизируют препараты на двадцать процентов быстрее обычных кошачьих. Я пересчитал, добавил поправку и набрал в шприц комбинацию. Миорелаксант расслабит мускулатуру и подавит рефлексы, анальгетик заглушит боль. Вместе они дадут мне минут двадцать пять рабочего времени, в течение которого зверь будет неподвижен и ничего не почувствует.

Я нащупал вену на передней лапе Грома. Вена была тонкая, спавшаяся от кровопотери. Пальцы у меня нашли её привычно, по характерному упругому перекату под подушечкой указательного, и игла вошла с первой попытки. Я медленно ввёл содержимое шприца.

Считал про себя. На десятой секунде мускулы Грома обмякли под моими ладонями. Хрип стал глуше, ровнее. Синие искры на спине погасли одна за другой, пока шерсть не стала просто тёмно-серой и мокрой.

Я выпрямился и посмотрел на часы: половина двенадцатого. Таймер в голове пошёл.

Мне нужно было дать зверю дышать.

Плевральная полость у Грома заполнялась жидкостью и воздухом, поступавшими через дыру в диафрагме. Лёгкое на поражённой стороне было сдавлено, и каждый вдох Грома поднимал только здоровую половину грудной клетки. Если не снять давление, через десять минут рабочее лёгкое тоже начнёт сдавливаться, и тогда зверь задохнётся.

Мне нужен был экстренный дренаж, и я взял толстую пункционную иглу из набора. Отрезал от капельничной системы кусок прозрачной трубки длиной в ладонь. Насадил трубку на иглу. Свободный конец опустил в стеклянную банку с физраствором, стоявшую на нижней полке столика.

Подводный дренаж, простейшая конструкция, изобретённая лет двести назад и до сих пор спасающая жизни.

Я провёл пальцами по рёбрам Грома, нащупал нужное межрёберное пространство, четвёртое, чуть ниже лопатки. Кожа под перчаткой была горячая, и через эмпатию до меня долетело слабое, почти неразличимое:

«…душно… дышать…»

– Сейчас станет легче, – сказал я вслух. Гром меня не слышал, он был под наркозом, но мне эти слова были нужны. Привычка, от которой я так и не избавился.

Скальпелем я сделал маленький надрез кожи. Подвёл иглу к межрёберной мышце, упёрся и протолкнул.

Игла вошла с коротким сопротивлением, и в ту же секунду через трубку пошёл воздух. Мелкие, частые пузыри побежали по физраствору в банку, один за другим. Следом за воздухом потянулась розовая, с тёмными прожилками жидкость. Грудная клетка Грома дрогнула. Правый бок, до этого неподвижный, начал медленно, с усилием подниматься. Лёгкое расправлялось.

Я стоял, придерживая иглу двумя пальцами, и считал пузыри. Когда их частота снизилась до одного в три секунды, я зафиксировал иглу пластырем к коже.

Дренаж работал. Гром дышал обеими половинами грудной клетки, и я мог переходить к главному.

Я пододвинул лоток с инструментами вплотную к правой руке. Подкрутил стойку с фонарём, сузив луч на брюшную полость. Тени вокруг стола стали ещё гуще.

Арматурный прут торчал из брюха под углом в тридцать градусов к поверхности. Загнутые концы, два крючка по бокам стержня, вцепились в ткани. Если тянуть прут по прямой, крючки разорвут всё на выходе, и венозное кровотечение превратится в артериальное. После этого зверю хватит двух минут, чтобы умереть.

Тянуть прут по прямой было нельзя, и я мысленно выстроил порядок: расширить рану, отогнуть или срезать крючки, вытаскивать вдоль раневого канала, контролируя каждый миллиметр.

Я взял скальпель. Пальцы обхватили ручку, указательный лёг сверху на обушок, мизинец упёрся в край стола.

Надрез пошёл вдоль прута, расширяя входное отверстие. Скальпель резал ровно. Кровь выступала по краям разреза тёмными валиками, я промокал её марлевыми тампонами, менял их и промокал снова. Тампоны уходили один за другим, складываясь в красную горку на краю лотка.

Рану я расширил на три сантиметра в каждую сторону. Теперь я видел, как прут уходит вглубь и где именно загнутые концы цепляются за мышечные волокна.

Я наложил кровоостанавливающие зажимы по обе стороны от прута, два на крупные сосуды и один на капиллярный пучок. Металл сухо лязгнул в тишине хирургии.

Левый крючок я подцепил кончиком зажима и отогнул вверх. Металл поддался: арматура была ржавая, мягкая, и крючок разогнулся с тихим скрежетом. Правый крючок сидел глубже, в мышечном слое брюшной стенки. Я подвёл скальпель, сделал контрразрез, освободил ткань вокруг крючка и тоже отогнул его вверх.

Прут лежал в ране свободно. Крючки больше ни за что не цеплялись.

Я обхватил прут зажимом у самого основания раны. Левой рукой придерживал край разреза, контролируя натяжение тканей.

Тянул медленно, по миллиметру. Прут выходил с ощущением, которое я знал по десяткам подобных операций: мягкое, влажное сопротивление, как будто вытаскиваешь спицу из куска пластилина. Только пластилин живой, и от каждого неосторожного движения он может начать умирать.

Четыре сантиметра, пять, шесть, семь.

Прут вышел полностью. Я положил его на лоток рядом со скальпелями. Кровь из раны пошла сильнее, потому что прут затыкал собой раневой канал и работал, как пробка. Я быстро наложил ещё два зажима и прижал к ране марлевый тампон, пропитанный гемостатиком. Давил секунд тридцать, пока тампон не потемнел и не перестал намокать.

Оставалось самое сложное, это зашить диафрагму.

Прут прошёл через брюшную полость, пробил диафрагму и вошёл в нижнюю долю правого лёгкого. Лёгкое я трогать не собирался. Дренаж снимет давление, мелкие повреждения лёгочной ткани у магических зверей заживают сами благодаря регенерации от Ядра. Диафрагму зашить было необходимо, иначе через рваную дыру в грудную полость продолжит поступать содержимое брюшной полости, и через сутки у Грома начнётся сепсис.

Я знал, что диафрагма сидит глубоко. Под рёбрами, за слоем мышц, за брюшиной. В нормальных условиях хирург подсвечивает операционное поле мощными лампами, разводит рану ретракторами, сканирует положение органов эфирографом и видит каждый квадратный миллиметр рабочей поверхности.

У меня был фонарь, примотанный бинтом к стойке для капельниц.

Я наклонился над раной. Луч фонаря проникал внутрь на три-четыре сантиметра и терялся в глубине. Дальше всё тонуло в тени и крови.

Я опустил левую руку в рану. Перчатка скользнула по влажным тканям, и пальцы начали прощупывать путь вглубь: брюшина, мышечный слой, и вот она, диафрагма. Я нащупал её край. Мышца была тёплая, подрагивающая в такт медленному дыханию наркотизированного зверя. Рваный край раны я определил по тому, как мышечные волокна обрывались и переходили в мягкую, аморфную кашицу. Дыра была размером с пятирублёвую монету.

Правой рукой я взял иглодержатель с заряженной иглой. Кетгутовая нить, рассасывающаяся, для внутренних швов. Вслепую подвёл иглу к краю разрыва, левой рукой придерживая ткань, и начал шить.

Первый вкол. Игла прошла через край диафрагмы, я почувствовал её кончик подушечкой указательного пальца левой руки. Провёл нить, подтянул. Второй вкол, на три миллиметра от первого. Провёл, подтянул.

Я шил, ориентируясь только на тактильную обратную связь от пальцев и на лёгкую эмпатию. От Грома шло ровное, тусклое тепло живого тела под наркозом, и оно помогало мне различать состояние тканей. Здоровая диафрагма откликалась плотным, упругим ощущением, рваные же края отдавали рыхлостью и слабым покалыванием.

Третий вкол, четвёртый, пятый.

Спина у меня ныла от неудобной позы. Я стоял, наклонившись над столом, с правой рукой, погружённой в рану по запястье, и левой, которая контролировала положение иглы на ощупь. Пот стекал по вискам и капал с подбородка на рукава.

Шестой вкол, седьмой.

На восьмом вколе я почувствовал, что края диафрагмы сошлись. Нить стянула разрыв плотно, мышечные волокна по обе стороны от шва прилегали друг к другу, и эмпатический отзыв изменился. Рыхлость ушла, вместо неё пришло ровное, цельное тепло работающей мышцы.

Я завязал узел, обрезал нить и медленно вытащил левую руку из раны.

Перчатка была скользкой от крови. Я поменял её на свежую и принялся за внешнюю рану.

Дальше я ушивал рану послойно. Сначала брюшина, за ней мышечный слой, последней кожа. Каждый слой требовал отдельного шва, и я работал аккуратно, стежок за стежком, закрывая рану. Нитки натягивались, ткани сходились, и с каждым стежком тёмная кровавая щель на животе Грома становилась уже.

Последний стежок, узел, я обрезал нить ножницами.

Я выпрямился. В пояснице хрустнуло, и по спине прокатилась тупая, тянущая боль. Двадцать минут в одной позе над столом давали о себе знать.

Из шкафа я достал ампулу эфирного стабилизатора Ядра. Набрал в шприц и ввёл Грому в бедро. Стабилизатор поддержит Ядро, пока зверь восстанавливается, и не даст ему просесть от стресса.

Я посмотрел на часы: без десяти двенадцать, двадцать минут от начала операции, пять минут в запасе.

Гром лежал на столе. Шерсть на спине была мокрая от крови и физраствора, живот перетянут марлевой повязкой. Дренажная трубка в боку тихо побулькивала, выводя остатки жидкости из плевральной полости. Грудная клетка поднималась и опускалась ровно, обеими половинами, и дыхание у Грома было глубокое и чистое.

По эмпатии я уловил от него ровное:

«…тепло… не болит…»

Я стянул перчатки, кинул их в ведро и провёл тыльной стороной ладони по лбу. Лоб был мокрый, волосы на висках слиплись.

Открыл дверь хирургии.

Женщина сидела на стуле у стойки и не плакала. Это удивило меня. Спина прямая, сухие красные глаза смотрели на дверь хирургии. Истерика перегорела, пока я оперировал.

– Жить будет, – сказал я. – Операция прошла хорошо. Арматуру достал, диафрагму зашил. Ему сейчас нужен покой, тепло и наблюдение. Оставлю его у себя в стационаре до утра, а утром посмотрим.

Она встала. Губы у неё задрожали, подбородок задёргался, и она шагнула ко мне, потянувшись руками обнять.

Я мягко перехватил её за плечи и остановил.

– Всё хорошо. Идите домой, выспитесь. Вот, – я достал из ящика стойки блокнот для заметок, вырвал страницу и написал номер телефона. – Позвоните утром, я скажу, как он. Или приходите сами, я с девяти работаю.

Она взяла бумажку, посмотрела на номер и подняла глаза на меня.

– Сколько я вам должна?

– Счёт завтра. Сейчас идите.

– Я могу прямо сейчас перевести, у меня карта…

– Завтра, – повторил я. – Вам нужно поспать. Мне тоже.

Я видел, как она кивнула, постояла ещё секунду. Повернулась и пошла к двери.

На пороге остановилась.

– Мне сказали, что вы лучший фамтех в районе, – произнесла она. – Соседка сказала. Зинаида Павловна.

Зинаида Павловна, двигатель сарафанного радио. Я мысленно поблагодарил её и тут же чертыхнулся, потому что с такой рекламной кампанией мне скоро придётся принимать по ночам на регулярной основе.

– Спасибо ей передайте, – сказал я. – Идите. Осторожно, на улице мокро, а вы в тапочках.

Она посмотрела вниз, на свои мокрые домашние тапочки, и щёки у неё порозовели.

– Я выбежала, когда увидела, что Грозик не дышит. Даже не переобулась.

– Понимаю. Берегите ноги, до свидания.

Она вышла, и колокольчик звякнул еле слышно.

Я стоял в приёмной и слушал, как за окном шуршит дождь. Лампа на стойке светила маленьким жёлтым пятном. Часы на телефоне показывали двенадцать ноль пять.

Вернулся в хирургию. Аккуратно переложил Грома со смотрового стола на переносной лоток, застеленный тёплой фланелью, и перенёс в стационар. Мантикора в вольере подняла голову, посмотрела на нового соседа одним глазом и снова уронила морду на лапы. Пуховик даже не проснулся. Феликс на жёрдочке повернул голову на сто восемьдесят градусов, оценил ситуацию и произнёс:

– Ночная смена. Эксплуатация не знает часовых поясов.

– Спи, Феликс, – сказал я.

– Принято, – ответил он и накрыл себя крылом.

Я поставил Грома в свободный вольер рядом с Искоркой. Проверил дренаж, капельницу не ставил, потому что кровопотеря у зверя была умеренной и молодой организм справится сам. Проверил пульс через браслет: восемьдесят шесть, стабильный, температура и дыхание в норме.

Вернулся в хирургию. Инструменты я собрал с лотка и сложил в ванночку с хлоргексидином, чтобы утром простерилизовать их по-нормальному. Кровавые тампоны сгрёб в мусорный пакет, завязал, вынес в коридор. Протёр операционный стол. Арматурный прут, ржавый, с разогнутыми крючками и подсыхающей кровью, я положил в отдельный пакет и убрал в шкаф. Завтра решу, что с ним делать. Может, отдать хозяйке, может, оставить для документации.

Фонарь Алишера я отмотал от стойки, выключил и поставил обратно на пол.

В хирургии стало темно.

Я прошёл через приёмную, выключил лампу на стойке, запер входную дверь на ключ. На крыльце постоял десять секунд, подставив лицо мелкому дождю.

Шёл пешком. Десять минут до коммуналки, и каждая минута из этих десяти ушла на то, чтобы организм переключился из рабочего режима в человеческий. Адреналин, державший меня последние полчаса, уходил из крови, и на его место приползала свинцовая усталость, от которой ноги становились ватными, а мысли расплывались.

В квартире было темно и тихо. Кирилл и Олеся спали. На кухне горел маленький ночник над плитой, и в его свете стояла чашка с чаем, накрытая блюдцем.

Я потрогал чашку. Остыла. Олеся оставила мне чай и легла, не дождавшись. Я выпил его холодным, в три глотка, поставил чашку в раковину и поплёлся к себе.

Разделся и лёг. Матрас скрипнул подо мной, и я натянул одеяло до подбородка.

Перед глазами стоял фонарь, примотанный к стойке, ржавый прут на лотке и пузыри в банке с физраствором. Руки пахли хлоргексидином, и этот знакомый больничный запах действовал на меня как снотворное. За свой опыт я привык засыпать с этим запахом на пальцах, потому что ночные дежурства редко заканчивались горячим душем, а чаще заканчивались именно так.

Упал и отключился.

Глава 21

Будильник я не заводил, но организм разбудил меня в семь пятнадцать, как по расписанию. Молодое тело удивительная вещь: четыре с половиной часа сна, и мозг уже работает, мышцы отвечают, глаза фокусируются. В прежнем теле после такой ночи я бы ещё два часа лежал пластом и ненавидел потолок.

Кухня пустовала, Олеся и Кирилл уже ушли на смены. Записок на столе не было, зато стояла чистая тарелка, перевёрнутая вверх дном, и под ней обнаружились два бутерброда с сыром и варёным яйцом. Олесины бутерброды, я узнал их по косому срезу хлеба и привычке класть сыр внахлёст, чтобы не оставалось голых углов.

Я съел оба стоя, запил водой из-под крана и вышел.

Утренний Питер встретил меня серостью, сыростью и запахом мокрого камня. После вчерашнего ливня лужи стояли везде, и я обходил их, пересекая двор, в уже промокших кроссовках.

По пути завернул к Василисе за кофе. Она протянула мне стакан с американо и окинула меня взглядом и спросила:

– Тяжёлая ночь?

– Настолько заметно?

– У вас синяки под глазами размером с рубль, – сообщила Василиса. – Каждый.

– Спасибо за диагноз.

– Пожалуйста. С вас сто двадцать рублей.

Я расплатился, отхлебнул и пошёл дальше. Кофе был горячий и горький, и после первых трёх глотков мир начал приобретать резкость.

Пет-пункт я увидел за полквартала и сразу понял, что утро будет весёлым.

Входная дверь стояла настежь. Из проёма на крыльцо и дальше по ступенькам тянулся толстый чёрный кабель в гофрированной оплётке. Кабель змеился по мокрому асфальту, заворачивал за угол дома и уходил куда-то к подъездному щитку. Изнутри клиники доносился грохот, с которым двое мужчин могут создать иллюзию капитального ремонта целого этажа.

Я вошёл, перешагнув через кабель.

Алишер стоял на стремянке посреди приёмной с перфоратором в руках. Тимур внизу придерживал стремянку одной рукой, а второй подавал Алишеру пластиковый дюбель. По полу лежала бетонная крошка, на стойке администратора осела мелкая серая пыль, и в воздухе висела взвесь, от которой першило в горле.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич, – Алишер улыбнулся мне с высоты стремянки. – Не волнуйся, к обеду свет будет.

– Доброе, – ответил я и обвёл глазами свою приёмную.

Стулья для посетителей задвинуты в угол. На стойке пыль. Стеллаж с расходниками накрыт полиэтиленом, который Ксюша, видимо, натянула до моего прихода.

Сквозняк гулял по клинике от распахнутой двери до окна в хирургии.

Первым делом я прошёл в стационар.

Гром лежал в вольере на фланелевой подстилке. Глаза закрыты. Дыхание ровное, грудная клетка поднималась обеими половинами, дренажная трубка в боку уже не булькала, и я аккуратно её вытащил. Жидкости в плевральной полости больше не было. Повязка на животе сухая, пятен крови нет.

Через браслет я снял показатели: пульс девяносто два, чуть выше нормы, но для послеоперационного зверя допустимо. Ядро горело ровным синусоидным ритмом. По эмпатии пришло вялое, сонное:

«…спать… тепло… лежать…»

– Лежи, Гром, – сказал я. – Я тебе через час ещё укол поставлю.

Мантикора в соседнем вольере дремала, подвернув хвост с шипами под бок. Искорка в ванночке булькала. Шипучка сидела на нижней полке шкафа в своей корзинке и блестела новой перламутровой чешуёй. Феликс на жёрдочке открыл один глаз.

– Доктор, трудовой кодекс предусматривает перерыв между сменами, – заявил он.

– Феликс, я отдыхал пять часов.

– Пять часов при десятичасовой рабочей смене составляет нарушение статьи семнадцать пункт три.

– Ты эту статью придумал.

– Пролетариат имеет право на творческую интерпретацию закона, – парировал Феликс и закрыл глаз обратно.

Я вернулся в приёмную. Алишер наверху включил перфоратор, и стена отозвалась вибрацией, от которой задрожали стёкла в стеллаже. Пуховик, лежавший на подстилке в углу приёмной, поднял голову, навострил уши и уставился на Алишера со стремянкой. Дверь хлопнула. Вбежал Саня, мокрый по колени и с пакетом круассанов в руке.

– Доброе! – выдохнул он. – Мих, я от метро бежал, там лужа через весь проспект, я прыгнул, но не допрыгнул. Привет, Алишер! Тимур!

– Привет, Саня, – донеслось сверху.

– Шестаков, – я перехватил его у стойки. – Круассаны положи. Мне нужно, чтобы ты сгонял за расходниками. Я ночью оперировал кота, потратил половину шовного материала, антисептик тоже на нуле, салфетки кончились.

Я вытащил из кармана пачку купюр, отсчитал нужную сумму и протянул Сане.

– Вот список, – я вырвал листок из блокнота и написал: кетгут рассасывающийся, антисептик литр, марлевые салфетки три упаковки, перчатки хирургические две коробки. – Дуй в «ФамВет-Снаб», скажи от Покровского. Сдачу мне.

– Понял, – Саня сунул деньги и список в карман куртки. – А что за кот?

– Грозовой Гладкошёрстный. Арматура в брюхе была. Ночью притащили.

– Арматура⁈ – Саня вытаращил глаза.

– Сань, потом расскажу. Беги.

Он выбежал, перепрыгнув через кабель в дверном проёме с ловкостью, которую я бы оценил выше, если бы не слышал, как его кроссовок на приземлении чавкнул в луже за порогом.

Я сел на стул за стойкой. Сделал глоток кофе. Закрыл глаза на три секунды.

Перфоратор заглох. Мне показалось, что наступила тишина, и я начал этой тишиной наслаждаться. Продлилось наслаждение ровно до тех пор, пока передо мной не выросла Ксюша.

Она стояла с блокнотом в левой руке и ручкой в правой. И смотрела на меня поверх оправы очков, чуть наклонив голову. Я знал это выражение. Оно означало, что сейчас у меня будут проблемы.

– Михаил Алексеевич, – начала она.

– Нет, – ответил я.

– Вы даже не дослушали.

– Я по лицу прочитал. Ответ нет.

– Михаил Алексеевич. Вы мне сказали, цитирую, – она открыла блокнот и прочитала вслух: – «Пора начинать тренировки с фамильярами, Ксюш. С завтрашнего дня». Сегодня завтрашний день, хоть и прошло уже два дня. Шипучка и Пуховик готовы, я тоже готова. Приёма до обеда нет, потому что мы на ремонте. Когда, если не сейчас?

Я перевёл взгляд с неё на Алишера на стремянке, на пыль по стойке, на кабель в дверном проёме, на полиэтилен, который трепал сквозняк.

– Ксюш, ну когда мне этим заниматься? – я развёл руки. – Тут пыль столбом, Алишер сверлит, сквозняк, я полночи оперировал, а до этого ты меня по выставкам таскала. Я человек, а не генератор с вечным зарядом.

– Вы сами сказали «пора», – повторила Ксюша. – Я записала.

– Мало ли что я сказал. Тогда я был моложе и глупее.

– На пару дней.

Мы уставились друг на друга. Блокнот торчал из её руки, как повестка в суд.

Алишер наверху кашлянул и дипломатично отвернулся к стене. Тимур внизу сделал вид, что изучает маркировку на кабеле.

– Ладно, – я вздохнул. – Полчаса. Тридцать минут, и ни секундой больше. Потом мне нужно заниматься Громом и остальными.

Ксюша кивнула, и я заметил, как уголок её губ уехал влево, выдавая торжество, которое она пыталась спрятать за деловым видом.

– Тащи Шипучку, – скомандовал я. – Я возьму Пуховика. Работаем в стационаре, там пыли нет.

Через минуту мы сидели на полу стационара, скрестив ноги. Я положил Пуховика себе на колени. Снежный барсёнок устроился в привычной позе, свернувшись бубликом, уткнул нос мне в запястье и тихо засопел. Ксюша села напротив, Шипучка забралась к ней на колени и тоже свернулась, подобрав хвост.

– Начинаем с синхронизации дыхания, – сказал я. – Это основа. Закрываешь глаза, кладёшь ладонь на спину зверя, чувствуешь его ритм и начинаешь дышать в такт. Вдох, когда рёбра поднимаются. Выдох, когда опускаются. Не подстраивай зверя под себя, подстройся под него. Делаем пятнадцать минут.

Ксюша кивнула, положила ладонь на спину Шипучки и закрыла глаза. Я сделал то же самое с Пуховиком.

Первые две минуты я чувствовал, что получается. Пуховик дышал ровно, мои рёбра поднимались в его ритме, и через эмпатию от барсёнка пошло расслабленное, тёплое «…хорошо… руки тёплые… спать можно?..». Шипучка у Ксюши тоже замурчала, и мурчание это вибрировало по кафелю, как далёкий трансформатор.

На третьей минуте мимо нас прошёл Тимур с мотком провода на плече. Провод зацепился за угол стойки, Тимур дёрнул, стойка качнулась, и с неё упала коробка с бахилами. Бахилы рассыпались по полу вокруг моих коленей.

– Простите, – шёпотом сказал Тимур, собирая бахилы.

Я не открыл глаза. Пуховик приоткрыл один.

На пятой минуте Алишер включил перфоратор. Стена загудела. Пуховик вздрогнул, вцепился мне когтями задних лап в штанину и спрятал морду подмышку. Шипучка у Ксюши подняла голову и зашипела в сторону стремянки.

– Алишер! – позвал я, не открывая глаз. – Можешь две минуты не сверлить?

– Могу! – отозвался Алишер. – Тимур, подай мне вон тот дюбель, который как раз на две минуты.

Перфоратор заглох, я выдохнул, и Пуховик выполз из-под мышки. Мы продолжили.

На восьмой минуте Тимур снова прошёл мимо, на этот раз в обратную сторону, с пустыми руками, и аккуратно, на цыпочках, перешагнул через мои ноги. Я оценил деликатность.

На двенадцатой минуте Алишер спустился со стремянки, пересёк приёмную, перешагнул через Ксюшу, открыл шкаф в углу, достал из него какой-то переходник и пошёл обратно. На обратном пути он споткнулся о Пуховика, который выскочил из моих рук.

Пуховик взвизгнул, Алишер охнул, и я открыл глаза.

– Простите, Михаил Алексеевич, – Алишер прижал переходник к груди и смотрел на барсёнка с виноватым видом. – Не заметил, спешил!

– Ничего, – я погладил Пуховика по загривку. – Продолжаем. Ксюш, как у тебя?

– Шипучка мурчит, – сообщила Ксюша, не открывая глаз. – Мне кажется, я чувствую её Ядро. Такое тёплое, пульсирующее, в районе позвоночника.

Я присмотрелся к ней. Ладонь Ксюши лежала на спине мимика, и Шипучка под этой ладонью действительно мурчала глубже обычного, с низкой вибрацией, которая у мимиков появляется, когда Ядро откликается на внешнее воздействие.

– Правильно, – сказал я. – Запомни это ощущение. Это точка входа. Дальше мы будем с ней работать.

– Записать?

– Потом. Сейчас дыши.

Пятнадцать минут прошли. Я открыл глаза, размял шею, хрустнул позвонками.

– Переходим к разогреву Ядра, – объявил я. – Встаём. Зверя ставишь перед собой на пол. Руки вытягиваешь перед грудью, ладони вниз. Начинаешь медленные пассы, от центра в стороны, как будто разглаживаешь скатерть. Это направляет эфирный поток от тебя к зверю. Зверь должен почувствовать движение и откликнуться. Шипучка, скорее всего, начнёт светиться по хребту.

Мы встали. Ксюша поставила Шипучку на пол перед собой, и я видел, как мимик задрал голову, глядя на неё и моргнул.

Ксюша вытянула руки, развела ладони и начала движение.

Первый пасс прошёл нормально. Второй тоже. На третьем она зацепила локтем шкаф, потому что встала слишком близко, дёрнулась, отступила, наступила на миску с водой, стоявшую у стены, миска опрокинулась, вода хлынула по кафелю, Ксюша отпрыгнула, запуталась левой ногой за правую и села на пол с коротким «ой».

Шипучка повернула плоскую морду к Ксюше и моргнула обоими глазами одновременно.

– Ксения! – я забыл про всякий дзен. – Ну кто так делает? Ты в двух ногах запуталась! Концентрация где?

Я видел, как Ксюша сидит на мокром кафеле, и по лицу её было ясно, что извиняться она не собирается.

– Мне сложно делать что-то новое руками! Я стараюсь, Михаил Алексеевич, а вы только кричите! У меня с координацией конфликт с рождения, вы же знаете. Когда зверь на столе, у меня руки как у хирурга, вы сами так говорили. А когда свободное пространство вокруг, я эти руки не контролирую, они живут своей жизнью!

– Встань, – я протянул ей ладонь и поднял с пола. – Вытри ноги и отойди от шкафа на два шага, чтобы между тобой и ближайшим предметом было расстояние вытянутой руки.