Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

– Покровский! – Комарова шагнула через порог и окинула приёмную взглядом победительницы. – У вас датчики задымления когда последний раз проверялись?

Голос у неё звучал с выверенной строгостью. Она знала, что пришла не за датчиками. Я знал, что она знала. Воздух между нами был пропитан этим пониманием.

Папка под мышкой. Авторучка в нагрудном кармане. Планшет в левой руке. Полная боевая выкладка.

А лицо ее было великолепно. Антонина Викторовна Комарова светилась предвкушением, и оно проступало сквозь чиновничью маску.

Она пришла за трупом, которого не существовало. И только за ним.

Я поставил стакан с кофе на стойку, расправил плечи и улыбнулся.

– Антонина Викторовна! – произнёс я таким тоном, каким встречают дорогую тётушку из Воронежа. – Какая честь! Проходите! Смотрите всё, что вашей душе угодно. Клиника открыта, мы работаем, документация в порядке. Чаю?

Комарова моргнула. Предложение чая на войне было издевательством. Она это почувствовала, я видел, как дрогнули ноздри, но ответить не смогла, потому что формально придраться было не к чему.

– Обойдусь, – процедила она и шагнула в приёмную.

Ксюша за стойкой сидела с идеально прямой спиной и выражением лица прилежной ученицы. Журнал раскрыт, ручка в пальцах. Образцовая ассистентка образцовой клиники. Только кончики ушей порозовели, выдавая напряжение.

А вот Сани по-прежнему не было.

Эта мысль засела под рёбрами. Саня, мать его. Человек, у которого с пунктуальностью очень сложные отношения. Двадцать минут назад он позвонил и пообещал быть, а это у Сани означало всё что угодно.

Проблема была конкретной и острой. Комарова наверняка его запомнила. Если этот обормот ввалится сейчас в клинику, заметив его и опознав, Комарова стянет с нитки весь клубок: бланки, документы, фальшивые паспорта животных. Вся легализация, ради которой мы рисковали свободой, рассыплется за три секунды.

Снаружи я улыбался. Внутри считал варианты и чертыхался через один.

Комарова тем временем пересекла приёмную. Не замедляя шага, прямо и целеустремленно двинулась к двери стационара. На датчики задымления она не посмотрела ни разу. На потолок тоже. Весь её фальшивый повод лежал на полке, забытый за ненадобностью, потому что Антонина Викторовна шла смотреть на мёртвого баргеста, и ничто в этом мире не могло её отвлечь.

Я мягко, ненавязчиво, с видом заботливого хозяина, шагнул ей наперерез.

– Может, начнём с операционной? – предложил я. – Там проводку недавно обновили, Алишер делал, всё по стандарту. И датчики как раз там, две штуки, над дверью и у вытяжки.

Комарова даже не повернула головы. Грузная фигура в сером костюме обогнула меня по дуге, и продолжила движение к стационару.

– Нет, – бросила она через плечо. – Начну издалека.

Издалека. Ну конечно. Стационар, это «издалека». Место, где по её расчётам лежит труп бронированного баргеста с отравленным Ядром, разложившимися каналами и остаточным зелёным свечением «Зелёного дракона».

Она даже не пыталась играть тонко. Золотарёв, видимо, позвонил ей ночью и сообщил, что зверь накачан, до утра не протянет, можно ехать с актом. Комарова составила бумагу, подобрала формулировки, вписала дату и время. Оставалось войти, констатировать смерть, зафиксировать и раздавить. Чистая, безупречная операция, рассчитанная на то, что молодой нищий фамтех с Пет-пунктом на окраине не сможет спасти зверя, отравленного запрещённым стимулятором.

Они просчитали всё, кроме одного: я варил антидот от «Зелёного дракона» ещё в те времена, когда Золотарёв торговал контрафактными ошейниками на барахолке. Конечно, образно выражаясь – всё-таки надо учитывать парадокс времени.

Комарова толкнула дверь стационара. Петли жалобно скрипнули.

Я задержался на секунду. Обернулся к Ксюше, и мы встретились глазами.

– Успела? – одними губами спросил я.

Ксюша кивнула.

– Успела, – прошептала она.

Я подмигнул.

– Тогда пойдём смотреть на её физиономию, – чуть улыбнулся я.

Мы вошли в стационар следом за Комаровой и остановились у порога.

Она стояла посреди помещения, и вся инерция, несшая её от входа через приёмную к этой двери, схлынула разом. Она просто стояла и смотрела.

Баргест сидел в клетке.

Массивная голова поднята, уши торчком, глаза ясные, с вертикальными зрачками, в которых плескалось здоровое, сытое любопытство. Костяные пластины лежали ровно, без единой зеленоватой искры. Толстый бронированный хвост, ритмично постукивал по дну клетки, каждый удар отдавался мягким металлическим звоном.

При виде людей баргест привстал на передних лапах и ткнулся широкой мордой в решётку, обнюхивая воздух. Через эмпатию долетело бодрое, заинтересованное:

«Люди… Еда?.. Мясо?.. Та, с тёплыми руками, где?..»

Ксюшу он искал. Запомнил её ладони и хотел ещё.

Комарова застыла. Папка в руках опустилась, планшет дрогнул. До этого момента стиснутая челюсть ослабла, и рот приоткрылся.

Я наблюдал за ней с профессиональным интересом хирурга. Лицо Антонины Викторовны проходило стадии, и каждая стадия заслуживала отдельного описания.

Первая была недоумением: брови поползли вверх, складки на лбу собрались гармошкой. Вторая, отрицание: глаза сузились, голова наклонилась вбок, словно изменение угла зрения могло превратить живого баргеста обратно в труп. Третья, паника: зрачки расширились, по виску скользнула капля пота, пальцы на папке побелели от хватки.

Красиво. За время опыта, я насмотрелся на людей, у которых рушатся планы. Зрелище каждый раз доставляло мне некоторое мрачное удовольствие, в котором стыдно признаться, но лгать самому себе ещё стыднее.

– Э-э-э… – выдавила Комарова, звук был похож на скрип несмазанной двери. – А… откуда у вас это?

Она ткнула пальцем в сторону баргеста. Палец подрагивал.

Я сложил руки на груди, привалился плечом к дверному косяку и ответил с той предельной вежливостью, которая бесит сильнее любого хамства:

– Один клиент привёл вчера. В ужасном состоянии, Антонина Викторовна, еле дышал. Хроническое и запущенное истощение Ядра. Но мы, знаете ли, чудеса творим. Тут маленькая клиника, тёплые руки, индивидуальный подход. Вылечили! Посмотрите, какой красавец.

Баргест, словно подтверждая мои слова, тряхнул головой и звонко чихнул. Из пасти вырвалось облачко тёплого, совершенно прозрачного пара. От зелёной отравы в нём не осталось и следа.

– Вы, главное, не отвлекайтесь, – добавил я заботливо. – Проверяйте свои датчики. А после, можете быть свободны. У нас через полчаса запись, бабушка с мурлоком, не хотелось бы задерживать пожилого человека.

Комарова молчала.

Я буквально видел, как в глубине маленьких, цепких глаз, со скрипом и искрами проворачиваются ржавые шестерёнки. Механизм, отлаженный на один-единственный сценарий: войти, зафиксировать труп, предъявить акт, столкнулся с реальностью, в которой труп виляет хвостом и просит мяса. Шестерёнки скрежетали, буксовали и выбивали искры, пытаясь перестроиться на ходу, но перестраиваться Антонине Викторовне было некуда. Запасного плана у неё не было. Золотарёв гарантировал ей мёртвого зверя и вот он, зверь, жив и весел.

Я позволил тишине повисеть. Секунду, другую, третью. Пусть дойдёт и прочувствует.

Пока Комарова переваривала крушение своей маленькой империи, я скользнул взглядом по стационару, и внутри тихо потеплело. Вольер Искорки на месте, саламандра дремала, свернувшись кольцом. Шипучка в стальном террариуме задумчиво грызла край кремниевой подложки. Пуховик лежал на своей подстилке, голубые глаза полуприкрыты, он дремал.

А вот клетки Феликса не было.

Жёрдочка в углу пустовала. Клетка исчезла. На её месте стоял старый стеллаж с расходниками, аккуратно задвинутый к стене. По расположению коробок на полках было очевидно, что двигали его совсем недавно, пыль на кафеле ещё хранила след от ножки.

Ксюша. Умница. Прежде чем я пришёл утром с кофе, она убрала Феликса. Куда, вопрос отдельный, но зная Ксюшу, куда-нибудь надёжно. Может, в подсобку за хирургией, может, в шкаф с бельём, где сова могла сидеть тихо, если, конечно, революционный пыл не заставит его прокомментировать ситуацию сквозь стенку.

Хотя нет. Ксюша наверняка предупредила его. «Товарищ председатель, конспирация, молчание, это оружие пролетариата». Феликс одобрял конспирацию. Революция требовала тактической гибкости.

Комарова тем временем медленно шевельнулась, повернула голову влево, вправо, окинув стационар профессиональным оценивающим взглядом. Я читал её мысли, и для этого не требовалась эмпатия, достаточно было наблюдательности.

Она искала, за что зацепиться. Любую мелочь, любое нарушение, любой повод задержаться и перегруппироваться, потому что вернуться к Золотарёву с пустыми руками для неё означало катастрофу.

– Сейчас… – произнесла она севшим голосом и прокашлялась. – Мне нужно всё осмотреть. Внимательно.

– Так вы же всё на днях осматривали, Антонина Викторовна! – я развёл руками с искренним удивлением. – Что тут ещё смотреть? Акт подписан, замечание одно, мы его устранили. Если вам так баргест приглянулся, могу дать номер хозяина. Купите щенка, узнаете, где он брал. Порода, правда, кусачая, но при вашем-то характере уживётесь.

Последнюю фразу я добавил чуть тише, на грани слышимости, так, чтобы она поймала интонацию, но не смогла предъявить за формулировку.

Комарова отмахнулась. Жест получился суетливым. Ладонь рассекла воздух, как будто она отгоняла муху. Перехватила папку двумя руками и прижала к животу, словно защищаясь. Авторучка в нагрудном кармане теперь торчала криво, съехав набок от резкого движения.

Она пыталась собраться с мыслями. Я видел это по тому, как сжались губы и набрякли желваки на скулах. Мозг Антонины Викторовны, сейчас метался по тупику и бился о стены.

Трупа нет. Зверь жив. Акт о халатности, заготовленный ночью, годится только в макулатуру. Золотарёв будет в бешенстве. Молчаливый инспектор с платком и экстрактором тоже. Их красивая, трёхходовая ловушка захлопнулась на пустом месте, и Комарова осталась стоять посреди чужого стационара с бесполезной папкой и выражением лица, достойным масляной живописи.

Я тихо кайфовал. Позволяя удовольствию растекаться по рёбрам тёплой волной. Внутренний опыт, привыкший к победам, научил меня одному: не показывай радость раньше времени. Доиграй. Дотерпи. Улыбнёшься дома, когда никто не видит.

Но додавить ситуацию нужно было прямо сейчас.

– Антонина Викторовна, – произнёс я мягко, почти сочувственно, – если вас интересуют исключительно датчики задымления, они вон, – я ткнул пальцем в потолок, – два в приёмной, один в хирургии и один здесь, в стационаре. Белые круглые штуки, видите? Сертификаты могу предоставить, они в папке на стойке. Десять минут и вы свободны. У нас рабочий день, пациенты записаны, каждая минута на счету.

Я выталкивал ее вежливо, корректно и с улыбкой, не давая ни единого повода для скандала. Каждое моё слово было обёрнуто в такую плотную упаковку учтивости, что Комарова физически не могла за неё ухватиться.

И в этот момент, посреди идеально выстроенной мизансцены и моего контролируемого триумфа, в голове вспыхнула острая и ледяная мысль.

Саня. Он до сих пор не пришёл.

Я повернулся к Ксюше. Она стояла у двери стационара и по её лицу я понял, что она думает о том же.

Он обещал двадцать минут, а прошло уже сорок. Либо Саня застрял, что плохо, но терпимо. Либо он приближается к клинике прямо сейчас, не зная, что внутри инспекторша, которая запомнила его лицо.

А дальше пойдет цепная реакция. Комарова опознаёт Саню. Саня работает в клинике. Саня крал бланки. Документы поддельные. Животных изымут. Клинику закроют. Меня посадят.

Весь контрудар, вся вчерашняя ночь, антидот, пробирка с уликой, спасённый баргест, всё коту под хвост из-за одного раздолбая, который не умеет приходить вовремя.

Я наклонился к Ксюше. Губы шевельнулись, и я выговорил шёпотом, едва размыкая зубы:

– Дуй ко входу. Если этот обормот появится, разворачивай. Пусть валит куда подальше, пока она не ушла.

Ксюша быстро, кротко кивнула и скользнула из стационара в приёмную. Тихо, бесшумно, так, что Комарова даже не заметила её ухода.

Остались мы с Комаровой. Вдвоём, если не считать баргеста, Искорку, Шипучку и Пуховика.

Комарова потянулась к планшету. Пальцы прошлись по экрану, это был привычный, автоматический жест, видимо, открывала акт, который собиралась заполнить на месте. Экран высветил текст, и я краем глаза уловил шапку документа: «Акт о… ». Дальше не разобрал, но и не нужно было. «Акт о гибели животного вследствие ненадлежащего содержания» – ставлю десять тысяч.

Комарова посмотрела на экран, потом на баргеста. Тот, почувствовав внимание гавкнул, и ткнулся мордой в решётку с удвоенным энтузиазмом.

– Мне нужно… – начала Комарова и осеклась. Кашлянула. Попыталась снова: – Мне нужно провести повторный осмотр помещения на предмет…

Она не знала, на предмет чего. Датчики задымления, это предлог, который разваливался при первом прикосновении. Баргест жив, акт бесполезен. Нарушений нет. Замечание устранено, документы в порядке. Комарова барахталась в воздухе.

– На предмет соответствия условий содержания вновь поступивших животных требованиям СанПиН 2.1.4… – она выдавливала номера из памяти, запинаясь на каждой цифре.

– Семь-семь-восемь, – подсказал я.

Комарова осеклась и пристально посмотрела на меня. Во взгляде мелькнула колючая и бессильная злоба. Я ответил ей спокойным и ровным взглядом без вызова и издёвки.

В стационаре повисла тишина, нарушаемая мерным стуком баргестова хвоста по металлу. В этой тишине из приёмной донёсся сдавленный, полный отчаянного ужаса писк Ксюши:

– Михаил Алексеееевич!

Саня. Пришёл. Этот кретин, этот клинический идиот с фингалом и хроническим отсутствием инстинкта самосохранения ввалился в клинику, пока Комарова торчит в стационаре.

Я мысленно выстроил трёхэтажную конструкцию и бросил через плечо:

– Выходите отсюда, Антонина Викторовна. Быстро.

Голос прозвучал жёстче, чем планировалось. Вся накопленная учтивость слетела за полсекунды, обнажив командный тон хирурга, привыкшего распоряжаться в операционных. Я шагнул к двери стационара, уже протягивая руку к ручке, уже готовый выскочить в приёмную, перехватить Саню, вышвырнуть через чёрный ход, и только потом как следует наорать.

Не успел.

Дверь ударила меня по пальцам и распахнулась настежь.

Вениамин Аристархович Золотарёв. Он вошел неторопливо, поворачивая голову на ходу и осматривая помещение с выражением хозяина, заглянувшего в подсобку. Белое кашемировое пальто до колен, белый шарф. Светлые глаза прошлись по вольерам, задержались на баргесте и вернулись ко мне.

За ним вдвинулся Клим, заполнив дверной проём от косяка до косяка. В руке Клима белело плечо Ксюши, зажатое широченными пальцами.

Он грубо и небрежно вёл её перед собой. Ксюша семенила рядом на полусогнутых ногах, вцепившись обеими руками в его запястье, очки съехали на кончик носа, а глаза за стёклами, смотрели на меня с жалобным отчаянием.

Внутри вспыхнуло что-то злое, мгновенное, это был рефлекс, проросший за месяцы совместной работы: чужие руки на моём человеке. Но прежде чем злость добралась до кулаков, мозг обработал картинку и выдал главное.

Это не Саня.

Облегчение прокатилось по позвоночнику тёплой волной, и я позволил себе один короткий, судорожный выдох сквозь стиснутые зубы. Саня не пришёл. Комарова его не увидела. Бланки, документы, легализация, всё на месте. Ситуация паршивая, но не катастрофическая.

Хотя, глядя на Клима и его хватку на Ксюшином плече, слово «паршивая» просилось заменить на что-нибудь покрепче.

– Отпусти, – сказал я Климу.

От авторов. Рубрика про Ваших домашних питомцев!

Сегодня у нас история от читательницы – Лисы Патрикеевны.

' Маленькая Стелла жила у соседей, и там была не очень благополучная семья, поэтому однажды котёнок оказался на улице.

Это было 15 июля, ночь, дождь, тепло, окна открыты. Мы услышали плачь котёнка и пошли посмотреть. Муж пошёл к подвалам, я – на стоянку. Она вышла к мужу и села ему на кроссовки.

Принесли домой, и оказалось, что я её несколько раз видела сидящей на окне в квартире на первом этаже. Ей было месяца два, совсем ребёнок. Муж спросил: пойдём ли отдавать, а я ответила, что поедем в круглосуточную клинику и никого никому отдавать не будем.

Малышка была тощая, блохастая, с огромным животом. Пока собирались – закрыли её в ванной, она сходила в туалет непереваренной едой.

Когда пришли к врачу – он подумал, что принесли хорька, а потом уже надел очки. Это было забавно.

В процессе разговора с ветеринаром была выдвинута теория, что котёнка прикармливали кормами, а когда отдали новым хозяевам – те резко перевели на натуралку. Вторая проблема – в новой семье собака на самовыгуле, которая одарила ребёнка блохами, плюс съедала всю еду, и кошка начала наедаться впрок. Из-за этого случилось жесточайшее несварение, она начала везде оставлять кучки, и её просто выкинули (я после врача пошла и проверила, на окнах сетки не были ни сдвинуты, не повреждены), правда, предварительно очень плотно накормив.

В итоге мы приехали домой, помыли её антиблошинным шампунем, кормили понемногу, часто, детскими кормами, карантин на две недели, деликатное знакомство со Степаном и Мусей. Степан взял шефство над Стеллой, и она очень быстро поправилась и похорошела.

А ещё она стала кошкой мужа. И когда он уезжал в командировку – Стелла отказалась есть. Приходилось кормить её с ложки и включать видеосвязь с «папой», чтобы она меньше грустила.'

Стелла на следующий день после удочерения:

Глава 8

Сказал я это тихо. Без надрыва и повышенных тонов.

Клим посмотрел на Золотарёва. Тот чуть шевельнул подбородком. Еле заметный кивок, считываемый только теми, кто привык к их внутренней иерархии. Пальцы разжались, и Ксюша отскочила от Клима, как ошпаренная, метнулась ко мне и встала за спину.

Золотарёв тем временем повернулся к баргестовой клетке. И остановился.

На его лице, обычно контролируемом до последней мимической мышцы, разыгралась сцена, которую стоило записать на видео и показывать на курсах актёрского мастерства.

Тонкие губы дрогнули и разъехались в стороны, обнажая зубы, словно Золотарёв попытался улыбнуться и забыл, в какую сторону тянуть. Светлые глаза расширились, и на долю секунды в них мелькнуло выражение, абсолютно чуждое этому лицу: растерянность. Настоящая, детская, оглушительная растерянность.

Баргест, живой, бодрый, с ясными жёлтыми глазами сидел в клетке. При виде Золотарёва зверь привстал, уперев передние лапы в решётку, и издал короткий, утробный приветственный рык.

Золотарёв молча смотрел на зверя. Секунду. Две. Три. Челюсть у него работала, перемалывая невидимые слова, которые никак не решались выйти наружу.

За его спиной Клим, тоже уставивившийся на клетку, медленно сжал и разжал кулаки. Ксюшу он отпустил.

Комарова стояла у стены, прижав папку к груди, как щит, и переводила взгляд с Золотарёва на баргеста.

Я сложил руки на груди, привалился к вольеру Искорки и ждал. Торопиться было некуда. Пусть дойдёт. Пусть прочувствует, что план, выстроенный с математической точностью развалился на куски, и каждый кусок теперь лежит у его ног.

– Ну, – Золотарёв наконец повернулся ко мне, и голос его прозвучал ровно, с язвительной интонацией, – что ты мне скажешь, Покровский?

Он ждал извинений. Ждал виноватого лепета молодого фамтеха, которому доверили дорогого бойца, а тот загубил зверя и теперь стоит с опущенной головой, готовый подписать что угодно, лишь бы не попасть под статью. Ждал того момента, ради которого затевалась вся комбинация: сломленный Покровский, готовый к поводку.

– С петом всё в порядке, – ответил я, и голос мой звучал ровно. – До вечера подержу на наблюдении, проконтролирую каналы и выписываю.

Золотарёв подавился воздухом.

Светлые глаза метнулись к клетке, обратно ко мне. Баргест, чувствуя внимание, гавкнул повторно. Этот утробный, здоровый, полный жизни звук поставил финальную точку.

Зверь жив, здоров. Зверь виляет хвостом и просит мяса.

Вчера ночью, когда Золотарёв звонил Комаровой и сообщал, что баргест накачан «Зелёным драконом» и до утра не протянет, он был абсолютно уверен в исходе. Запрещённый стимулятор, перегоревшее Ядро, разрушенные каналы, ни один штатный фамтех в стране не умел варить антидот от этой дряни, потому что «Зелёный дракон» запретили и рецептура противоядия существовала только в закрытых корпоративных архивах, к которым частник с Пет-пунктом на окраине иметь доступа не мог.

Я смотрел на Золотарёва и тихо, внутренне наслаждался, позволяя удовольствию заполнять грудную клетку.

– Знаете, Вениамин Аристархович, – произнёс я с выражением заботливого доктора, обсуждающего с хозяином подробности лечения, – он чуть не умер. Серьёзно. Был отравлен химией, жёстко и глубоко. «Зелёный дракон», если вам это о чём-то говорит. Ядро перегорало, каналы плавились, энергия утекала. К полуночи у него пульс был нитевидный, а температура под пластинами достигла критической отметки. Мы едва успели смешать антидот.

Я помолчал. Дал паузе повиснуть в воздухе.

– Так что я выкачу вам очень круглую сумму за экстренное спасение, Вениамин Аристархович. Ночная операция, редкие препараты, три человека на ногах до двух часов ночи. Расценки соответствующие, – обозначил я.

Золотарёв смотрел на меня. Лицо его, прошедшее за последние тридцать секунд через стадии шока, злости и бессилия, обрело привычную маску холодного контроля, но маска эта сидела криво. Под ней проступало нечто, с чем спонсор подпольных боёв пока не определился.

– Деньги не проблема, – процедил он сквозь зубы с сопротивлением и скрипом.

– Отлично, – я кивнул. – Счёт выпишу к вечеру.

Комарова у стены шевельнулась. Она стояла неподвижно с момента появления Золотарёва, вжавшись в штукатурку, как будто пыталась просочиться сквозь неё и оказаться по ту сторону. Папка прижата к животу, планшет опущен экраном вниз.

Связка. Сговор. Одна цепочка. Теперь я знал наверняка.

– Я, пожалуй, пойду, – пробормотала Комарова, и голос её, обычно казённо-наглый, звучал, тонко и жалко. Она качнулась к двери, стараясь не встречаться взглядом с Золотарёвым.

Я позволил ей сделать два шага. Потом легко, между делом произнёс, будто вспомнил незначительную деталь:

– Кстати, Вениамин Аристархович. Всё обошлось, – я выдержал паузу, и мой голос приобрёл задумчивый, почти мечтательный оттенок. – Рядом не оказалось никаких вытягивающих Ядро артефактов. А то знаете, как бывает: если бы у меня такой валялся где-нибудь неподалёку… ну, в терапевтических целях, допустим, чтобы спустить давление при «цитокиновом шторме» Ядра… то баргест бы точно не выжил. Химия и экстракция одновременно, это гарантированная смерть.

Я улыбнулся.

– Повезло, правда? – закончил я.

В стационаре стало тихо. Так тихо, что я услышал, как Ксюша за моей спиной перестала дышать.

Золотарёв медленно повернул голову.

Движение было плавным, контролируемым. Светлые глаза остановились на моём лице, и я выдержал этот взгляд. Он смотрел. Я смотрел в ответ.

Молча, прямо, не моргая.

Я видел, как в глазах Золотарёва происходит неторопливый и точный процесс: мутная, горькая, отравляющая досада медленно растворялась, и на её месте проступало другое. Что-то жёсткое. Признание силы. Уважение.

Пацан всё разгадал. И сейчас стоит, скрестив руки на груди, и издевается, прикрывшись вежливой формулировкой про «цитокиновый шторм», которую ни один суд не квалифицирует как обвинение, но смысл которой кристально ясен обоим.

Золотарёв знал, что я знаю. Я знал, что он знает, что я знаю.

– Выписывай счёт, – произнёс Золотарёв ровным голосом, и в этой ровности не осталось ни капли прежней язвительности. Сухой, точный, деловой тон без эмоций. – Готовь зверя к выписке. Мои люди заедут вечером, расплатятся и заберут.

– Без проблем, – кивнул я.

Золотарёв развернулся к выходу. Клим двинулся следом, заслоняя дверной проём. Ксюша прижалась к стене, пропуская его, и шарахнулась от широкого плеча, которое прошло в сантиметре от её лица.

Я не тронулся с места. Стоял, привалившись к вольеру Искорки, и смотрел, как Золотарёв пересекает стационар к выходу.

Когда его спина была уже в дверном проёме, я негромко, лениво сказал:

– А чего приезжали-то сами, Вениамин Аристархович? С утра пораньше?

Золотарёв не обернулся. Шаг его не замедлился. Только глухой и ровный голос долетел из приёмной:

– Соскучился.

Дверь хлопнула. Колокольчик подпрыгнул на верёвочке и затих.

Комарова рванулась следом.

– Я тоже пойду, – выпалила она, уже проскальзывая мимо меня к входной двери.

– Антонина Викторовна! – окликнул я.

Она замерла. Обернулась. На лице было выражение кролика, услышавшего шорох в кустах.

– Вы же ещё датчики не проверили, – напомнил я.

Комарова сглотнула. Глаза метнулись к потолку, впервые за всё утро она действительно посмотрела вверх, и тут же вернулись ко мне.

– Я и так вижу, что всё хорошо, – произнесла она голосом, в котором зазвенела фальшь и выскочила из стационара.

Колокольчик звякнул во второй раз. Входная дверь хлопнула. Каблуки простучали по крыльцу и стихли.

Тишина.

Я стоял посреди стационара и слушал, как сопит во сне Пуховик, как Шипучка шуршит линяющей чешуёй в террариуме.

Руки почти незаметно тряслись, и я чувствовал эту дрожь в кончиках пальцев. Она была от сброса напряжения, которое копилось последний час и теперь выходило из мышц, оставляя после себя ватную, гудящую пустоту.

Я медленно разжал руки, скрещённые на груди, и обнаружил, что пальцы оставили вмятины на предплечьях сквозь ткань халата.

– Ксюша, – позвал я.

– Да? – тонкий и дребезжащий голос прозвучал откуда-то из-за стеллажа с расходниками.

– Чай. Пожалуйста. Крепкий. С тремя ложками сахара.

Десять минут спустя мы сидели в приёмной.

Я за стойкой администратора, на Ксюшином стуле, потому что ноги отказывались держать. Ксюша напротив, на стуле для посетителей, обхватив кружку обеими ладонями.

Ассистенка молчала. Плечи у неё мелко и часто подрагивали.

– Ксюш, – позвал я мягко, – ты как?

Она подняла глаза. Они были красноватые, влажные, с расширенными зрачками.

– Нормально, – ответила она и тут же мотнула головой. – Нет. Не нормально. Клим меня за плечо схватил в приёмной, и я думала, что у меня рука отвалится. Он знаете какой здоровый вблизи? Я ему по грудь, Михаил Алексеевич. По грудь! И рука у него, как… как бревно. Я пискнула. Позвала вас. Понимаю, что глупо, но…

– Не глупо, – перебил я. – Ты всё правильно сделала.

– Правильно – это что? Пищать? – она попыталась улыбнуться, и вышло кривовато.

– Правильно – это предупредить. Если бы ты промолчала, я бы вышел из стационара и нарвался на Золотарёва без подготовки. А так у меня была секунда. Секунда, Ксюш, это в нашем деле много.

Она отхлебнула чай. Плечи перестали дрожать, или это просто дрожь стала тише.

– К тому же, – добавил я, – ты Феликса спрятала. До моего прихода. Сама додумалась, сама выполнила. Клетку перетащила, покрывало накинула, стеллаж сдвинула. Ни Комарова, ни Золотарёв его не увидели. Если бы не ты, нам бы сейчас объяснять, откуда в лицензированном Пет-пункте неопознанный вид, не имеющий документов и разговаривающий лозунгами.

Ксюша порозовела. Кончики ушей стали малиновыми.

– Да ладно вам… – пробормотала она в кружку. – Я просто подумала: раз Комарова идёт, значит, Феликса надо убрать. Накинула покрывало, он сразу заснул. Инстинкт в этот раз не дал осечки. Потом клетку в хирургию оттащила и за шкаф задвинула.

– Вот именно. Сама подумала, сама сделала. Без команды и инструкций. Знаешь, как это называется в профессиональной среде?

– Как?

– Инициатива. Ценнейшее качество для ассистента, между прочим, – я потянулся за своей кружкой и сделал глоток. – Я тебе когда-нибудь говорил, что ты бесценный сотрудник?

– Говорили, – Ксюша спрятала улыбку за ободком чашки. – Но можете повторить.

Я негромко и с облегчением рассмеялся, позволяя смеху вытолкнуть из груди остатки адреналина. Ксюша нервно и отрывисто засмеялась следом.

Чай остывал. Часы на стене показывали четверть десятого. За окном питерское утро набирало обороты: загудел трамвай, где-то хлопнула дверь подъезда.

Обычное утро на окраине Петербурга. Если не знать, что пять минут назад здесь провалилась операция Синдиката.

Ксюша вдруг звонко, с характерным шлепком хлопнула себя ладонью по лбу.

– Ой! – вскрикнула она и вскочила со стула. Кружка качнулась, чай плеснул на стойку – я едва успел отодвинуть журнал. – Ой, ой, ой!

Она метнулась через приёмную к двери хирургии, распахнула её и скрылась внутри. Загрохотало, что-то сдвигали, скрипело по полу, потом послышалось глухое «извините, товарищ председатель», и через полминуты Ксюша выплыла обратно, таща перед собой клетку, накрытую тёмным покрывалом.

Поставила на стойку администратора. Сдёрнула ткань.

Нахохленный, с прижатыми перьями, Феликс сидел на жёрдочке. Белое оперение слегка помялось с одного бока, видимо, клетку задвигали в угол, и он прижался к решётке. На голове торчал пучок пуха, придавая ему вид профессора.

При свете он моргнул, повертел головой, оценил обстановку и уставился на Ксюшу с выражением оскорблённого достоинства.

– Ты мой умница! – Ксюша просунула палец сквозь решётку и погладила его по перьям на макушке. – Ни звука не издал! Вообще! Я так тобой горжусь!

Феликс расправил плечи. Хохолок на голове поднялся, перья разгладились, и по его морде, если у сов бывают морды, прошло выражение, которое можно было описать только как «заслуженная гордость революционера, прошедшего подполье».

– Всё на благо революции пролетариата, – проскрипел он. – Конспирация есть высшая форма классовой борьбы. Я цитирую по памяти, но суть верна.

– Молодец, Феликс, – сказал я, подходя к клетке. – Партизанское молчание, это твой лучший подвиг за всё время. Ни единого лозунга, ни единого скрипа. Покрывало, темнота, и ты отключился. Красиво. Профессионально.

Феликс повернул голову на сто восемьдесят градусов и посмотрел на меня вверх ногами.

– Доктор, – произнёс он с расстановкой, – я не отключился. Я выжидал. Настоящий революционер не спит в засаде. Он бдит.

– Ты храпел, – тихо сообщила Ксюша.

– Это была дыхательная гимнастика, – отрезал Феликс и отвернулся.

Я рассмеялся, и на этот раз смех вышел полным. В груди, в животе, от которого заболели щёки и заслезились глаза. Ксюша тоже хихикала, прикрыв рот ладонью, и даже Феликс, демонстративно нахохлившись и отвернувшись, чуть распушил хвост, что у него являлось эквивалентом самодовольной усмешки.

Хорошая команда. Маленькая, странная, состоящая из неуклюжей девочки с даром бесстрашия и совы-коммуниста с дымовой завесой, хорошая. Моя.

– Ксюш, – я отсмеялся и вытер глаза тыльной стороной ладони, – давай Феликса обратно в стационар. Пусть позавтракает, он заслужил двойную порцию…