Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

В заказе было написано: «Доставка до двери. Стоимость: 0 ₽». Графа «Доставка с заносом в помещение» – не активна.

Я пробежал глазами всю страницу.

Ничего. Никакого упоминания заноса. Никаких списанных четырёх тысяч, хотя с карты у меня они ушли. Никакой галочки.

Я посмотрел на грузчика.

– У меня в кабинете не показано, – сказал я медленно. – То есть я утром галочку ставил. Точно. Я помню, как кликал. И помню, как сумма выросла.

– Вам бы в техподдержку «Эфир-Мед» позвонить надо, – сказал грузчик равнодушно. – Это к ним. Мы возим, что в накладной. А что у вас в кабинете – это к ним. Подписывайте.

Я подписал, всё равно выбора не оставалось.

– Мы можем договориться на оплату отдельно, – предложил я.

– До свидания, – сказал высокий и забрался в кузов. Они и слушать меня не стали.

Грузовик издал короткое «бух», водитель повернул ключ, мотор кашлянул, выпустил облако сизого дыма прямо в нашу сторону, и тронулся с места.

Я остался на крыльце. Ксюша стояла справа от меня, на полступеньки ниже. Саня стоял слева.

Перед нашим крыльцом стоял огромный деревянный ящик «РЕЗОНАНС-Б». «ОСТОРОЖНО, ХРУПКОЕ». «НЕ КАНТОВАТЬ». «БЕРЕГИТЕ ОТ ВЛАГИ».

Я по габаритам прикинул вес. Ящик был размером с двухкамерный холодильник. Внутри стояла чувствительная электроника плюс упаковка, плюс сам каркас «Резонанс-Б», который в брошюре заявлен как «230 кг базовой массы». С упаковкой – где-то триста.

Тишину прервал Саня. Он почесал затылок, поправил шапку.

– Ну, – начал Саня задумчиво. – И чё делать будем?

– Есть у меня один вариант, – ответил я.

Глава 17

– Шестаков. Ксюша. В Пет-пункт быстро. Я сейчас, – велел я.

А сам достал из кармана телефон, нашёл «Эфир-Мед, техподдержка», номер с сайта я записал на всякий случай ещё утром во время оформления заказа. Тогда думал, что номер мне понадобится максимум через полгода, в случае какой-нибудь регламентной поломки. Не через четыре часа, в случае чьего-то «сбоя в системе маршрутизации»!

Нажал «Вызов».

Гудок. Ещё гудок.

Щелчок, и в трубке заиграла музыка. Инструментальная, что-то вроде ксилофона, играющего фоновую тему из лифта. Мелодия двигалась по короткой петле в восемь тактов и через каждые два круга срывалась в крошечный сбой, где-то в районе ноты «до», на которой ксилофонист, видимо, всегда промахивался.

Через минуту в трубку прорвался женский голос:

– Спасибо за ваш звонок! Время ожидания оператора составляет приблизительно пятнадцать минут. Пожалуйста, не вешайте трубку, ваш звонок очень важен для нас.

Голос ушёл, ксилофон вернулся.

Через пять минут женский голос повторил то же самое, заменив «пятнадцать» на «двенадцать». Через десять – на «семь». Через четырнадцать – на «три». На семнадцатой минуте ксилофон оборвался посередине круга, и в трубке щёлкнуло.

– «Эфир-Мед», техподдержка, оператор Юлия, добрый день, чем могу помочь?

Голос у Юлии был негромкий, чуть гнусавый и абсолютно лишённый всякого интереса к жизни. Так разговаривают люди, у которых до конца смены ещё пять часов, обед они уже съели, а кофе закончился.

– Здравствуйте, Юлия. Меня зовут Покровский Михаил Алексеевич. Заказ номер 47821, эфирограф «Резонанс-Б», доставка сегодня. У меня ситуация. Я при оформлении заказа выбирал опцию «доставка с заносом в помещение», у меня списались за это четыре тысячи рублей со счета, я могу прислать вам выписку с банковского уведомления. А приехавшая бригада грузчиков заносить отказалась, сослалась на то, что в накладной услуга «занос» не значится. Уехали. У меня сейчас на тротуаре стоит триста килограммов хрупкой электроники.

– Назовите, пожалуйста, номер заказа, – попросила она.

– Сорок семь восемьсот двадцать один, – повторил я.

В трубке застучали клавиши.

– Михаил Алексеевич, вижу ваш заказ. Доставка до двери, оплачено. Услуга «занос» в заказе отсутствует.

– Юлия, я её добавлял.

– В системе её нет.

– У меня списались деньги. Я могу прислать чек.

– Михаил Алексеевич, в системе её нет.

Я прижал телефон между плечом и ухом. Закрыл глаза. Сделал вдох по армейской методике, на четыре счёта.

– Юлия. Хорошо. Допустим, я её добавил, а ваша система её не сохранила. Допустим. Сбой бывает у всех. Я предлагаю следующее. Вы мне сейчас оформляете заявку на повторный визит грузчиков, бригаду ставите в течение часа, заносим аппарат, я доплачиваю четыре тысячи на месте, ваша система потом сама разберётся, как ей быть с двойным списанием.

Такие компании всегда возвращают деньги за ошибки, поэтому на этот счет я не переживал. Просто разбирательства у них могут затянуться на недели, если не месяцы, а мне услуга нужна сейчас.

– Михаил Алексеевич, в течение часа не получится.

– А через сколько получится?

– У нас расписание выездных бригад на сегодня закрыто. Ближайшее окно только через четыре часа.

Я открыл глаза. На тротуаре перед крыльцом по-прежнему стоял ящик с надписью «БЕРЕГИТЕ ОТ ВЛАГИ». На асфальте рядом с ним уже лежали три первые тёмные точки от капель. Небо над крышей дома напротив было низкое и тяжёлое.

– Юлия. Через четыре часа здесь будет мокрый ящик с мёртвой электроникой. Обещаю это вам как человек, который уже давно работает с таким оборудованием. Эфирные платы не любят сырость. Ваша же инструкция на коробке написана.

– Михаил Алексеевич, я могу зафиксировать ваше обращение и передать претензию в отдел качества, – сухо предложила она.

– Передавайте.

– Я передаю. Также я фиксирую заявку на занос в течение четырёх часов. Бригада приедет ориентировочно к восемнадцати тридцати.

– Зафиксируйте.

– Зафиксировала. Что-то ещё?

– Ничего.

– Спасибо за обращение в «Эфир-Мед». Хорошего вам дня.

В трубке щёлкнуло.

Я опустил телефон. Постоял две секунды, глядя на ящик, и сказал ему вслух одно тихое слово, которое в приличном тексте писать не положено и которое в моей профессии служит универсальным выражением для большинства неудобных ситуаций. Ящик это слово принял молча.

Потом повернулся к двери.

В дверях стояли Саня и Ксюша. Оба смотрели на меня с одинаковым выражением: в глазах сидел вопрос «и?», на лицах читалась готовность принять любое решение, в позах – подспудная надежда на то, что решение это будет правильное.

– Сидим на крыльце, – сказал я. – Охраняем. Бригада будет через четыре часа.

– Четыре часа? – Саня посмотрел на небо. – Тут дело пахнет ливнем, Мих!

– Я в курсе.

Мы сели.

Крыльцо у моего Пет-пункта представляло собой бетонную плиту в три ступеньки, с двумя поручнями, между которыми я весной собирался посадить какие-нибудь цветочные ящики, но лет в моём бывшем теле прошло столько, что я успел заметить: цветочные ящики – это занятие для людей, у которых есть свободное время. Свободного времени у меня в моей второй жизни пока не появилось.

Ксюша села по центру, обхватив колени руками. Саня сел справа, по-турецки. Я сел слева, прислонившись спиной к перилам. Перед нами, в трёх шагах ниже, стоял ящик.

Минуту мы молчали.

– Док, – сказал Саня.

– М-м?

– А чё мы будем делать, если правда дождь пойдёт?

– Думать буду.

– Думай быстрее!

– Сань, я в режиме «думать быстрее» сейчас не могу. У меня в этом режиме думалка отключается. Дай мне две минуты в тишине.

Саня замолчал.

Ксюша открыла рот, закрыла, снова открыла:

– А клеёнки у нас есть? В подсобке?

– Полиэтилен есть. Большой кусок, я им вольер Пуховика накрывал, когда Алишер плитку клал. Метра четыре на четыре.

– Это, наверное, не хватит, – сказала Ксюша после пары секунд раздумий.

– На крышку хватит, на бока нет, – ответил я, тоже немного подумав.

– А если…

– Ксюш, помолчи. Я думаю.

Я смотрел на ящик и считал в голове.

Думать мне мешало одно соображение. Я во всей своей профессиональной жизни проработал с эфирной электроникой, и знал одну неприятную вещь, которую в инструкциях производители прописывают в виде сухого пункта мелким шрифтом, а в реальной практике она звучит так: эфирные платы, особенно резонансного типа, при контакте с конденсированной влагой выходят из строя за период от тридцати минут до четырёх часов в зависимости от плотности конденсата. После такого выхода плату обычно меняют, потому что ремонту она не подлежит. Стоимость одной платы для базового эфирографа – около ста тысяч рублей. Их в «Резонансе-Б» стоит шесть штук.

Я считал, что если ящик сейчас стоит на улице ещё четыре часа, и за это время на него польёт нормальный питерский ливень, то под полиэтиленом, который мы наспех набросим, образуется конденсат, и шесть плат мы поменяем сразу, прежде чем включить аппарат. Шестьсот тысяч.

В моём бюджете этих шестисот тысяч сейчас нет.

Бригада грузчиков ровно в восемнадцать тридцать в Питере не приезжает никогда. Бригада грузчиков в Питере приезжает «между восемнадцатью тридцатью и двадцатью с двумя нолями», и в любой случае она приедет к тому моменту, когда сделает все остальные адреса, которые у неё стоят выше моего.

Я также считал, что у меня под рукой два неподготовленных физически помощника: один маленький контрабандист весом килограммов в шестьдесят два и одна ассистентка ростом мне до плеча.

В сумме все эти расчёты сходились в одну точку: либо я заношу ящик в Пет-пункт прямо сейчас, либо потом покупаю шесть плат по сто тысяч.

На крышку ящика упала первая капля.

Шлёпнулась она с гулким, раскатистым звуком. Звук этот в утренней питерской тишине прокатился по двору, ушёл к стене дома напротив, отбился от стены и вернулся. Ну или мне так показалось.

За первой каплей пришла вторая. Потом третья. Четвёртая упала Сане на колено. Пятая – мне на тыльную сторону ладони, и я почувствовал её отчётливо, потому что капля была холодная.

– Мих, – сказал Саня. – Может, я за полиэтиленом сбегаю? Сейчас по-быстрому накроем, как на коробке написано.

– Не накроем.

– Почему?

– Потому что под полиэтиленом конденсат соберётся. На картоне внутри ящика. Эфирные платы на конденсат разваливаются за два часа. У нас их в этой машине шесть штук, по сто тысяч каждая. Полиэтилен не вариант.

Саня моргнул.

– А что вариант? – спросил он.

– Заносим. Сами. Сейчас.

Я встал.

– Триста кило? – с сомнением спросил Саня.

– Триста пять, я в спецификации видел. Поднимем. Должны.

– А Ксюша?

– Ксюша у двери стоит, открывает и придерживает. Шестаков, поднимай задницу.

Я спустился по ступенькам, обошёл ящик слева. Саня обошёл его справа. Ксюша осталась на крыльце с распахнутой дверью.

Я наклонился. Подцепил кончиками пальцев нижнюю кромку ящика. Между ящиком и асфальтом был зазор миллиметра в три, на этот зазор пальцы как раз заходили.

– На счёт три, Сань. Поднимаем на десять сантиметров. Не выше. Просто оторвать от земли.

– Понял, – донесся голос Сани с другой стороны ящика.

– Раз. Два. Три.

Я потянул вверх.

Ящик не сдвинулся.

То есть формально он чуть оторвался от асфальта – мне показалось, что я почувствовал, как нижняя грань поднимается на миллиметр. Но это могло быть иллюзией. У меня в плечах в этот момент произошёл такой щелчок, какой в нормальной ситуации в моём теле не происходил никогда, и я понял, что плечи я сейчас могу выбить из суставов раньше, чем поднять этот ящик.

– Стоп. Опускаем, – скомандовал я.

– А мы вообще его подняли? – засомневался Саня.

– На полпальца.

Саня выпрямился, потёр поясницу.

– Слушай, может, мы его боком, на ребро? Или подкатим на чём-нибудь?

– На чём?

– На бревне.

– Сань, у нас бревна нет, – напомнил я.

– На двух?

– И двух нет.

– А на трубах?

– Сань…

Ксюша с крыльца смотрела на нас с той мукой, которая бывает у человека, чувствующего, что он мог бы помочь, но при этом понимающего, что физически не может.

– Михаил Алексеевич, – позвала она. – А давайте я хоть с одного бока поддержу?

– Ксюш, в тебе пятьдесят кило. Тебе нельзя такое, – ответил я.

– Я попробую.

Она спустилась с крыльца. Подошла к торцу ящика. Положила обе ладони на дерево, чуть присела, упёрлась плечом в угол. Лицо у неё было очень серьёзное.

– На счёт три, – сказал я. – Раз. Два. Три.

Мы потянули втроём.

Ящик чуть-чуть качнулся.

Это был очень небольшой качок. Сантиметра в полтора. Качок, который ровно ничего не значил, потому что любой качок ящика пятисантиметровой амплитуды требует от нас потом десяти таких же качков, чтобы только подъехать к ступенькам. Не говоря о том, чтобы поднять на крыльцо.

Я разогнулся.

Ксюша сидела на корточках с покрасневшим лицом. Саня тяжело дышал и держался за поясницу. Капли над нашими головами уже шли частые, не сплошным дождём, но с интервалом раз в две секунды, и асфальт между нами начал темнеть пятнами.

Из-за угла, со стороны булочной Валентины Степановны, с пакетом в руке появился Панкратыч.

Шёл он той своей характерной походкой, в которой одно плечо всегда было чуть выше другого, и в этом дополнительном перекосе у него лежала вся история его прошлой армейской травмы. На голове у него была кепка с пластиковым козырьком. На ногах – ботинки на толстой подошве. В правой руке он держал белый бумажный пакет, из которого пахло чем-то свежим и тёплым.

Панкратыч увидел нас.

Увидел ящик и Ксюшу на корточках, Саню за спиной, меня в распрямлённой позе.

Остановился в шести шагах.

– Это что у вас тут такое? – спросил он.

– Эфирограф, – сказал я.

– Большой, – оценил Пакратыч.

– Ага. Триста кило.

Панкратыч поставил пакет на ступеньку крыльца. Нагнулся, прочитал надпись на боку ящика. Прочитал «Берегите от влаги». Посмотрел на небо. Посмотрел обратно на ящик. Посмотрел на меня.

– А занос, выходит, не оплачен? – нахмурился он.

– Оплачен. У них в системе сбой. Бригада приедет через четыре часа, – объяснил я.

– Через четыре, – повторил Панкратыч.

Это было утверждение, не вопрос. Он его произнёс с той особой армейской интонацией, по которой я понял, что Семён сейчас в голове прокрутил всё то же, что я только что прокручивал в своей: сырость, конденсат, платы, четыре часа.

Он скинул куртку.

Накинул её на перила крыльца. Под курткой у него оказалась серая тельняшка, выгоревшая до состояния «голубоватая», обтянувшая широкую грудь и крепкие, ещё не утратившие силы плечи. Я их за обычной одеждой раньше как-то не замечал.

Панкратыч размял шею в одну сторону, потом в другую. Хрустнули позвонки. Громко.

– А ну, молодёжь, – сказал он. – Расступись. Щас батя покажет, как надо.

Он шагнул к ящику.

– Семён Панкратович. Стоять, – я сказал это тем самым своим голосом, которым в моём прежнем теле я останавливал на пороге операционной нетрезвых ординаторов, рвущихся ассистировать. Голос у меня от этой команды до сих пор включался автоматически.

Панкратыч остановился. Посмотрел на меня с искренним удивлением. И спросил:

– Чегой-то?

– У вас спина больная и давление нестабильное. Я это понял еще в прошлом месяце, когда вы ко мне заходили и пожаловались на головную боль. Триста килограммов в таком состоянии вам тягать категорически нельзя. Ляжете на год. Я вам это говорю как врач. Поднимете плиту – отвезу вас в больницу сам, на собственных руках.

Панкратыч молчал секунду.

– Доктор, ты мне это серьёзно? – усмехнулся он.

– Серьёзно, – ответил я с каменным лицом.

– А я-то думал, мне можно.

– Нельзя.

Он закивал. Несколько раз. Потом задумчиво потёр ладонью подбородок. Потом хмыкнул. Я наблюдал за его лицом и видел, как у него в голове перещёлкивается что-то, и от позиции «я сейчас сам всё решу» Семён Панкратович переходит к позиции «значит, решим по-другому».

– Ладно, док, – сказал он. – Ты прав, конечно. Тогда щас организуем по-другому.

Он развернулся к тротуару. И вышел на него своим парадным шагом.

На тротуаре в этот момент шла мимо группа из троих парней, лет по двадцать пять каждому. Все трое в куртках, в тёплых шапках, с рюкзаками. По их виду я опознал в них то ли студентов-старшекурсников, то ли молодых инженеров, шедших со смены: рюкзаки у двоих были однотипные, чёрные, с прорезиненным дном, и у одного из заднего кармана торчала пластиковая ручка какого-то измерительного прибора.

Панкратыч поднял правую руку.

Выпятил грудь.

И заговорил:

– Господа хорошие!

Парни обернулись.

– Помощь требуется! – продолжил он.

Парни подошли на пять шагов.

– Дело государственной важности! Наука гибнет! – добавил он.

Я мысленно выдохнул и поставил Панкратычу пять баллов из пяти за ораторское искусство.

Парни приблизились ещё на три шага. На лицах у них появилось выражение людей, услышавших фразу «помощь требуется» из уст пожилого мужчины с командирской интонацией: смесь удивления, готовности и встроенного с детства уважения к старшим.

– Вон стоит триста килограммов медицинской аппаратуры, – Панкратыч указал на ящик. – Дождь начинается. Если намокнет, пропадёт. Вон составчик видите? Им ни в жизнь не утащить такое.

Парни переглянулись. Самый высокий из них кивнул.

– Покажите, что нужно делать, – решительно сказал он.

– Пойдём, – сказал Панкратыч. – Пойдём, ребятки. Ты – справа, ты – слева, ты – сзади. Я командовать буду. Доктор тоже работает. Молодой человек, – Панкратыч ткнул в Саню, – на левый угол ближний. Девушка – пусть дверь держит и подсказывает, не цепляем ли мы за косяк. Поняли?

Парни кивнули.

В полминуты Семён Панкратович организовал у входа в мой Пет-пункт строительную бригаду из пятерых работников, а я поразился, насколько профессионально это у него вышло.

Дождь к этому моменту шёл уже не каплями, а тонкими косыми струями.

– Док, – позвал Панкратыч. – На счёт «и».

– Понял. – Я взялся за ближний правый угол.

Высокий парень – за дальний правый. Второй парень, в очках, – за дальний левый. Третий, самый широкий из троих – за нижний левый. Саня подлез сбоку и упёрся плечом в торец.

– И – взяли! – гаркнул Панкратыч.

Мы взяли.

Ящик пошёл вверх.

В первую секунду подъёма я почувствовал, как мне перекинуло вес на плечи и как в плечах возникло ощущение, по которому я понимал, что мне сейчас тяжело, но не настолько тяжело, чтобы порвать что-то существенное. Я повернул голову. На меня сбоку смотрел очкастый парень. Его лицо было сосредоточенное, но без признаков критического напряжения. Я кивнул. Он кивнул в ответ.

– Пошла, родимая! – басил Панкратыч с тротуара. – Ноги! Ноги двигаем! Дружно! Не врозь! Док, не отставай!

Я не отставал.

– Аккуратнее, – сказал я. – Внутри тонкая оптика. Не трясём.

– Не трясём! – хором отозвались парни.

Мы донесли ящик до первой ступеньки.

– Подъём, – скомандовал Панкратыч. – На счёт три. Приподняли – и заносим на ступень. Раз. Два. Три!

Мы приподняли. Пол ящика дошёл до первой ступеньки и встал на неё. Ящик качнулся вперёд, центр тяжести у него съехал на меня и на высокого парня, и нам обоим пришлось одновременно сделать шаг назад, упершись пятками в нижнюю плиту.

Дождь шёл уже сильно. Мне за шиворот свитера упала холодная капля и пошла вниз по позвоночнику. Я этого почти не заметил, потому что в этот момент очкастый парень сказал «у меня скользко» и я перенёс на свою сторону его половину веса.

Очкастый ахнул, перехватил.

– Извини, друг.

– Нормально, – чуть выдохнул я, когда стало немного легче.

– Вторая ступенька, – сказал Панкратыч. – Раз. Два. Три!

Мы взяли. Поднялись на вторую ступеньку. Ящик зашатался, я почувствовал, как мне в правое плечо изнутри ударила волна боли, сам себе пробормотал «потерпит», и понёс дальше.

– Третья!

Третья ступенька. Ящик встал на верхней площадке крыльца.

– Стоп! – гаркнул Семён Панкратович. – Передохнули!

Мы все четверо опустили ящик на верхнюю площадку. Я выпрямил поясницу. У высокого парня по виску стекала струйка пота, смешанная с дождём. У очкастого запотели стёкла. Третий, широкоплечий, сипло дышал в воротник куртки.

Ксюша отступила на шаг внутрь и придержала створку двери плотно к стене.

– Заносим, – сказал я.

Мы взяли ящик в руки и понесли его к двери.

На пороге он встал. То есть он не вошёл в проём. То есть его задняя верхняя кромка задела дверной косяк, ящик встал в распор по диагонали, и ни на сантиметр дальше пройти не смог. Я это понял в ту секунду, когда я по инерции продолжал толкать вперёд, а ящик стоял.

– Стоп, – сказал я.

Все остановились.

Я обошёл ящик. Дверной проём в моей входной двери был стандартный, советский, восемьдесят сантиметров в чистом свету. Ящик в широкой части – семьдесят восемь. По бумаге проходил.

В реальности мешала сама створка двери. Створка у меня была толстая, обитая дерматином в две прокладки, и в открытом положении она под прямым углом распахивалась ровно настолько, насколько позволяла стена коридора с внутренней стороны. Стена эта стояла близко, и створка до неё упиралась, не доходя до девяноста градусов. В своём упоре она съедала с проёма примерно пять сантиметров. Получалось чистого свободного прохода семьдесят пять. Ящик в семьдесят восемь в это окно не лез.

– Не пройдёт, – сказал я тихо.

Панкратыч, стоявший снизу на крыльце с поднятой к небу головой и наблюдавший, как мы загнали ящик в косяк, опустил голову.

Посмотрел на проём. Посмотрел на ящик.

– Дверь, – сказал он. – Мне нужно две минуты!

Развернулся и побежал.

Я смотрел ему в спину и думал, что в его случае «гипертония второй степени» – это, видимо, диагноз, который Панкратыч держит за фасадом, а спортивная форма у него на самом деле такая, какую я в его возрасте не у каждого встречал.

Через минуту с небольшим Панкратыч вернулся. В правой руке у него был шуруповёрт, в левой – пластиковый контейнер с насадками.

– Сань, – позвал он. – Ко мне. Дверь снимаем.

Саня подскочил.

Они в четыре руки и в две минуты под нарастающим дождём, под шум косых струй о крыльцо, сняли мою входную дверь с петель. Один держал створку, второй откручивал болты. Створка пошла на руки Сане, он её аккуратно прислонил к стене внутри коридора. Проём остался свободный, чистые восемьдесят сантиметров.

– Заносим, – скомандовал Семён Панкратович.

Мы взялись за ящик заново.

Подняли.

Подвели к проёму.

– Давай по миллиметру, – сказал я и обратился к очкастому. – Парень, ты с моей стороны держишь высоту, чтобы не задели верх. Высокий, ты следи за низом. Широкий, давай вперёд по одному шагу. Сань, держишь снятую створку у стены, чтобы не свалилась. Поехали.

Мы повели.

Передний край ящика прошёл проём первым. Прошёл нормально, с зазором по сантиметру с каждой стороны от косяков. За ним пошла середина. За серединой пошёл задний край, и в районе верхней кромки слегка задел косяк сверху, прошёл с лёгким скрежетом, потом сел ниже и зашёл внутрь полностью.

Я почувствовал затылком, как с улицы позади нас разверзлось небо.

Это было физическое ощущение: вот сейчас и вот в эту секунду питерское небо, которое последние пять минут собиралось с силами, перешло из режима «капает» в режим «льёт стеной».

Я обернулся. На улице где ещё секунду назад стоял эфирограф, теперь стояла сплошная серая стена воды. Видимость на улице упала до полутора метров. По асфальту двинулись настоящие потоки.

А мы стояли в сухой приёмной. Успели!

– Успели, – повторил мои мысли Саня. – Секунда в секунду!

Высокий парень тяжело дышал и крутил левое плечо. Очкастый снял очки и протёр их рукавом куртки. Широкий стоял, опершись на колени, и смотрел в пол.

Семён Панкратович прикручивал створку обратно на петли.

Я подошёл к двери и посмотрел как буднично Панкратыч прикручивает дверь.

– Спасибо.

– Иди в тепло, доктор, – буркнул Панкратыч, закручивая. – Я тут сам. Молодёжь напои чем-нибудь горячим, я с ними потом сам поговорю.

Я вернулся в приёмную.

Все трое парней стояли в моём холле. Куртки у них блестели от воды. С волос капало. Очкастый протирал очки. Высокий разминал плечо. Широкий снял шапку и вытряхивал её прямо у двери.

– Ещё чуть-чуть, – сказал я. – Прокатим до хирургии. По кафелю он покатится сам, надо только направлять. Туда метров пять.

Парни кивнули.

Мы подошли к ящику. Очкастый аккуратно толкнул его сзади, ящик пошёл по кафелю с тихим визгом дерева. Я с одного бока, высокий с другого, мы его направляли. Через минуту ящик встал ровно в углу хирургического кабинета, который я с утра уже мысленно отвёл под эфирограф.

– Вот, – сказал я. – Спасибо.

Я вытащил из заднего кармана бумажник.

– Сколько с меня, ребят? – спросил я.

Высокий мотнул головой и ответил:

– Да ладно, доктор. Не надо.

– Правда не надо, – кивнул очкастый. – Дело житейское. Мы тут идём, видим, у вас беда. Свои же люди.

– Возьмите хотя бы на чай. Промокли все, – настоял я.

– Да мы и так бы промокли, – улыбнулся очкастый.

– Если что-то у меня в районе нужно будет – заходите. Любого зверя посмотрю. Бесплатно.

– У меня дома такса, – задумчиво сказал широкий. – С ушами что-то. Если что – приду.

– Приходи.

Широкий улыбнулся.

Они по очереди подняли капюшоны, помахали мне, Ксюше, кивнули Сане, и один за другим ушли в стену дождя. Дверь за ними закрыл Панкратыч, который к этому моменту уже прикрутил створку обратно. Створка села плотно, на свои петли, на свои болты. Панкратыч проверил замок изнутри, замок сработал, как полагается.

– Семён Панкратович. Спасибо,

– Не за что, доктор.

– Деньги. С меня за помощь, – я уже приготовился расплачиваться.

– Иди ты, доктор, – отмахнулся он.

– Семён Панкратович…

– Доктор. Иди в свою хирургию и распаковывай свою машину. У меня ватрушки от Степановны стынут.

– Ну как скажешь, Семён Панкратович.

Он ушёл к крыльцу за своим пакетом.

А я подошёл к Ксюше и Сане.

Оба смотрели на ящик. У Сани в глазах горел тот самый огонёк, который я в нём узнавал – огонёк подростка, увидевшего рождественскую коробку под ёлкой. У Ксюши тоже горело что-то очень похожее.

– Распаковываем, – сказал я.

– Ура! – Саня кинулся в подсобку.

Через минуту он вернулся с ножом и отвёрткой. Ксюша принесла рулон, мешок под мусор и тоже нож. Я снял свитер, повесил его на спинку стула – свитер был мокрый по плечам – и остался в рубашке, которая под свитером была сухая.

Мы взялись за обшивку.

Отвертка вошла под верхнюю крышку ящика. Дерево захрустело, гвозди с тихим скрипом полезли наружу. Через полминуты крышка приподнялась, и мы её аккуратно отвели в сторону.

Внутри был пенопласт.

Толстый, плотный, серого цвета пенопласт, которым ящик был заполнен почти под крышку. От пенопласта шёл специфический запах нового пластика и тонкая нота озона, которой пахнет вся эфирная электроника после фабричной упаковки.

Мы вытащили верхний слой.

Под верхним слоем, в полиэтилене, в защитной плёнке, между дополнительными вставками из пенопласта по бокам, стоял он.

Эфирограф «Резонанс-Б».

Большой белый шкаф с округлыми углами. На передней панели – широкий сенсорный экран в чёрной рамке. Под экраном – панель управления с физическими кнопками, в основном жёлтыми и зелёными, и одна большая красная – «Питание». Слева складная платформа для пациента. Справа гнёзда для двух манипуляторов, которые сейчас лежали в собственных гнёздах из пенопласта рядом с основным корпусом. Сверху, в защитной плёнке – толстый чёрный кабель с массивной вилкой, и вилка эта была обёрнута отдельной защитной картонной муфтой.

Я смотрел на машину.

В груди стояла какая-то очень чистая, очень теплая радость.

Я молча обошёл ящик. Снял с эфирографа полиэтиленовую плёнку с шуршанием, и я аккуратно сложил её на полу у стены. Потом разберу. Снял пенопластовые вставки. Высвободил кабель из защитной муфты.

Кабель был тяжёлый. Толщина – сантиметра в полтора. Изоляция чёрная, плотная, с двумя продольными синими полосами по бокам. Вилка стандартная евро, литая, тяжёлая, с отдельным заземляющим контактом.

Я подошёл к розетке.

Ксюша стояла за моим левым плечом. Саня – за правым. У них лица были одинаковые: ожидающие.

Воткнул вилку в розетку.

Затем подошёл к панели эфирографа. Рука у меня немного дрожала, и я этого не стал скрывать ни от себя, ни от ребят. На моменте первого включения у меня в моём прежнем теле всегда дрожала рука.

Палец лёг на красную кнопку «Питание».

Я нажал.

Кнопка с лёгким щелчком ушла внутрь панели на один миллиметр, как и положено хорошей кнопке. Я почувствовал её ход, услышал щелчок.

И…

Ничего.

Экран остался тёмным.

Лампочки не загорелись.

Внутри корпуса не загудел вентилятор охлаждения.

С верхней панели не пошёл индикатор готовности.

Эфирограф «Резонанс-Б», тонкая медицинская электроника, перенесённая в Пет-пункт усилиями пятерых мужчин под проливным дождём с риском гипертонического криза для одного из них и с риском серьёзной травмы плеча для троих случайных прохожих, стоял передо мной мёртвый.

Я нажал кнопку ещё раз.

Кнопка снова щёлкнула.

Эфирограф снова не отозвался.

Я смотрел на тёмный экран. Ксюша рядом тоже смотрела. Саня перестал дышать.

В тишине хирургического кабинета громко тикали настенные часы, которые я полгода назад купил на барахолке за двести рублей.

Тик.

Так.

Тик.

Так.

– Михаил Алексеевич, – тихо сказала Ксюша. – А он… работает?