Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Я вытирал руки бумажным полотенцем, которое Саня выудил из стенда у фонтанчика с водой. Полотенце было синее, с эмблемой какого-то спонсора корпоратива, и розовая пена сходила с моих пальцев на эту эмблему ровным слоем. Через два полотенца я перешёл на третье, и под ногтями у меня всё ещё сидело что-то липкое.

В пяти метрах от меня санитары грузили Мантикору на каталку. И делали это правильно.

Один поддерживал голову, второй просунул широкий брезентовый ремень под животом, третий, появившийся из подсобки уже в форменной куртке, контролировал хвост с шипами, чтобы тот не зацепил никого по пути. Ксюша сопровождала каталку с левого бока, держа ладонь на холке зверя.

Зал расходился неровно.

Кто-то уже шёл к выходу, кто-то стоял у подиума и снимал. Геннадий бегал по диагонали, отгоняя журналистов от каталки. На втором ярусе возле перил стояла группка людей в дорогих пальто и о чём-то совещалась. Я этих людей сначала отметил краем глаза, потом понял, что один из них уже идёт ко мне.

Шёл он не торопясь. Высокий, лет сорока пяти, в тёмно-сером костюме хорошего кроя. Брюки лежали ровно поверх ботинок без единой складки. Рубашка белая, галстук тёмно-синий, заколка на галстуке простая.

От него на расстоянии в три метра шёл запах хорошего парфюма, дерева и какого-то цитруса, и этот запах резко отличался от всего, что я последние десять минут вдыхал на этом подиуме.

Он остановился в шаге от меня. Я кивнул ему и продолжил вытирать руки.

– Михаил Алексеевич, – начал он. – Меня зовут Виталий Андреевич Мордвинов. Я представляю Синдикат «Алмазный Клык», корпоративный отдел.

– Угу, – услышал от меня Виталий.

Я скомкал четвёртое полотенце и взял у Сани пятое. Под левой ладонью у меня всё ещё стояла мыльная плёнка, она не сходила, и я начинал злиться на этот шампунь.

– Мы хотели бы выразить признательность за вашу работу, – Мордвинов держал ровный тон без перепадов. – Ваше вмешательство предотвратило тяжёлый инцидент. Мы это понимаем и ценим.

– Мне Геннадий счёт уже подписал, – сказал я. – На юридический адрес гильдии.

– Геннадий, – Мордвинов чуть кивнул. – Геннадий – это администрация выставки. Гильдия «Алмазный Клык» наша дочерняя структура. Я представляю Синдикат напрямую. Я хотел бы поговорить с вами по другому вопросу.

Я перестал вытирать руки. Затем медленно опустил полотенце, посмотрел на Мордвинова, и за две секунды мысленно прошёл по всему, что я сегодня успел сказать в микрофон.

Мордвинов смотрел на меня с ровным, сканирующим выражением, по которому за тридцать лет работы в корпоративной медицине я научился различать визиты вежливости и визиты по существу. Этот был по существу.

– Мы хотели бы оплатить ваш счёт за экстренное вмешательство сразу, – продолжил Мордвинов. – Без юридической переписки между структурами. По прямому переводу. Это позволит обеим сторонам избежать длительного бумажного процесса.

– Хорошо, – кивнул я, принимая его предложение.

– Какую сумму вы рассматриваете?

– Пятьсот тысяч.

Я сказал это ровно без раздумий.

Мордвинов даже не моргнул.

Он просто опустил левую руку, тронул экран смартфона и провёл по нему пальцем.

– Назовите номер вашего фамтеховского счёта, – попросил он.

Я назвал.

Смартфон у Мордвинова коротко пискнул. Он повернул экран ко мне. На экране светилась подтверждающая строчка перевода и сумма: пятьсот тысяч ровно. Имя получателя: Покровский Михаил Алексеевич.

– Принято, – произнёс я, как ни в чём не бывало.

Мордвинов опустил руку. На лице у него за всё это время не дрогнул ни один мускул. Никаких эмоций по поводу полумиллиона, ушедшего из корпоративного бюджета за восемь секунд.

Я скомкал последнее полотенце и бросил его в урну у подиума.

– Виталий Андреевич, – сказал я, и голос у меня вышел тот самый, лекторский, которым в прошлой жизни я двадцать лет читал ординаторам разбор клинических ошибок на коллегиях. – Передайте вашим алхимикам две вещи. По существу. Первая. Если они еще раз смешают стимуляторы без буферной щелочной базы, в следующий раз эфирный выброс пойдёт на полный объём, и никакой шампунь его не догонит. Помрёт зверь, помрут зрители в первых рядах, помрёт чемпион, если не успеет уйти со сцены. У них в формуле сейчас идёт разбалансировка по второму катализатору, я её вижу по динамике пульсации Ядра. Пусть посчитают щелочной коэффициент, добавят сорбит как буфер, проверят на трёх головах перед тем, как пускать на чемпионат.

Он слушал внимательно, а я продолжал:

– Второе. Если кто-то из их алхимиков всё это уже знает, но молчит, потому что у Гильдии план по результатам сезона, передайте, что плана у Гильдии не будет, если зверь умрёт под камеры, и всех, начиная с алхимика, пустят на распил по корпоративному кодексу за фальсификацию данных.

Брови у Мордвинова за эти двадцать секунд не сдвинулись ни на миллиметр. Глаза смотрели в одну точку. Рот сложился в тонкую горизонтальную линию.

Когда я закончил, он молча кивнул.

– Я передам.

Помолчал секунду, затем решил уточнить:

– Михаил Алексеевич. Ваша фамилия Покровский. Я правильно записываю?

– Покровский, да, – кивнул я.

– Записал.

Мордвинов чуть склонил голову – движение, которым люди определённого круга обозначают окончание разговора. Развернулся и пошёл обратно ко второму ярусу. Шёл он той же ровной походкой, какой пришёл.

Я смотрел ему в спину секунд пять. Потом перевёл взгляд на свою команду.

Олеся стояла у бархатного ограждения, в том же месте, где я её последний раз видел. Лицо собранное. Видимо, о чём-то задумалась.

Ксюша стояла у каталки, всё ещё держа ладонь на холке Мантикоры.

Саня болтался около стола жюри. Хотя стола жюри как такового больше не было. Был стол, накрытый розовой пеной и двумя сидящими в этой пене корпоративными светилами. Саня туда подошёл с явной деловой целью и сейчас, как я заметил, тихонько собирал в карман куртки розовые щепки от разбитой бутылки шампуня. Зачем – у меня даже сил на вопрос не было.

– Шестаков! – позвал я.

Саня обернулся.

– Цирк окончен. Валим, – скомандовал я.

Он мгновенно бросил щепки обратно на стол, выпрямился, отряхнул ладони и подошёл ко мне с лицом школьника, которого учительница застала за разглядыванием тетради соседки. Я этому лицу не поверил.

– Олеся, Ксюша, – позвал я. – К выходу. Каталка с нами идёт до фургона, дальше водитель сам.

Мы пошли. И первые двадцать шагов нас даже никто не трогал. Потом из бокового прохода вылез журналист с микрофоном на палке. И начал доставать:

– Михаил Алексеевич, можно вопрос о вашей методике…

– Нельзя, – отрезал я.

– Михаил Алексеевич, как вы оцениваете…

– Никак.

– Михаил Алексеевич, ходят слухи, что вы…

– Слухи не комментирую.

Я шёл, не сбавляя шага. Журналист три шага шёл рядом, потом отстал. С другой стороны выскочила женщина в платье с большой брошью в виде гепарда. И тоже начала доставать:

– Молодой человек, я хотела бы, чтобы вы посмотрели мою чихуа…

– Запись через регистратуру. Пет-пункт у Серого Канала. С девяти до семи, – прямо обозначил я.

Она открыла рот, но я уже её прошёл.

С третьей стороны вылез Геннадий с планшетом. И опять, то же самое:

– Михаил Алексеевич, мы бы хотели обсудить ваше участие в качестве постоянного эксперта на следующих…

– Не хотим, – в этот раз ответил чуть резче, чем хотелось.

Геннадий прижал планшет к груди.

– Я могу оставить наши контакты вашему помощнику?

– Можете, – сказал я. – Ксюш, возьми у человека визитку. Бросишь в ящик, с пометкой «никогда».

Ксюша, не сбавляя шага, протянула руку. Геннадий вложил в неё визитку. Ксюша визитку зажала между пальцами и продолжила движение.

Между лопатками я почти физически ощущал давящий взгляд. Так смотрит корпоративный наблюдатель, когда фиксирует объект в поле зрения для последующей работы. Этих взглядов на меня сейчас было направлено сразу несколько, с разных секторов павильона, и каждый из них принадлежал человеку в дорогом пальто на втором или третьем ярусе.

Я слишком сильно засветился. Это понимание уже сидело у меня под рёбрами и начинало пускать корни. Я знал, что разбираться с этим придётся. Но не сегодня. Сегодня я разбирался с другим.

Мы вышли на крыльцо павильона.

Холодный питерский воздух ударил по лицу. Влажный, пахнущий бензином и мокрым асфальтом, чужой после душного зала с лаком для шерсти и разогретыми софитами. Я вдохнул этот воздух полной грудью, и где-то под ключицей у меня отпустило пружину. Фух, теперь можно расслабиться.

Мантикору санитары загрузили в синий фургон с эмблемой «Алмазного Клыка», заклеенной поверх белой полоской. Водитель кивнул мне, я ему адрес продиктовал ещё в павильоне и отдал ключи от дверей. Каталка ушла в фургон с лёгким щелчком фиксаторов, дверь захлопнулась, фургон тронулся.

Саня шёл сзади и говорил без остановки.

– Мих, ты видел. Ты видел… ты видел? Ты вообще видел, какая у этого Веслера была рожа, когда он понял, что у него на коленях лежит его табличка «10», а сам он сидит в шампуне? Я думал, он умрёт прямо там! У него глаза в кучку собрались! А Дробышева, ты Дробышеву видел? Она туфлю свою три минуты искала! Туфлю! У неё туфля стояла в полуметре, а она руками шарила перед собой! Это же легендарно! Это же такое ни у кого никогда не было!

– Шестаков. Тише, – попросил я.

– А я тихо! Я вообще шёпотом! Это я ещё не начал! А когда ты этому корпорату про пятьсот тысяч загнал, я думал… слушай, ты с ним так разговаривал, что у меня уши горели! Я сам бы перевёл, лишь бы ты замолчал! А он стоит и кивает! Кивает, Мих! Они там у себя по миллиону в день списывают, и ты ему пятьсот тысяч в лицо, и он только кивает!

Я не отвечал.

Ксюша шла рядом с Олесей молча. Ассистентка время от времени поглядывала на Олесю сбоку, и я по этим коротким взглядам понимал, что Ксюша оценивает что-то и пытается это что-то для себя сформулировать. Олеся шла прямо, смотрела перед собой.

На тротуаре мы остановились. Олеся повернулась ко мне, слегка задела моё плечо своим и сказала:

– Я такси вызову.

– Хорошо, тогда с тобой поеду, – сказал я. – Сначала в клинику заскочим, потом домой.

Она кивнула.

И посмотрела на меня. Я этот взгляд почувствовал кожей до того, как обернулся.

Олеся смотрела на меня снизу вверх – она была сантиметров на пятнадцать ниже – и в её глазах сейчас стояло что-то простое и тёплое. Большое. Без слов.

От этого взгляда у меня в груди тёплая волна пошла вверх по горлу, дошла до ушей и осела там горячей пробкой.

Шестьдесят лет жизни. Сотни операций под руководством, тысячи под собственным скальпелем. Видел всё. А на этом тротуаре стою и не знаю, куда деть руки.

Я отвёл глаза первый. Снова.

– Да ладно вам, – буркнул я. – Чего вы все? Ничего особенного. Обычная химия. Восьмой класс школы, нейтрализация щёлочью кислотного фона. Просто на этот раз не было оборудования, поэтому пришлось импровизировать, причём не очень элегантно.

– Михаил Алексеевич, – Ксюша подняла очки указательным пальцем. – Вы за двадцать секунд рассчитали в уме щелочной баланс с дозировкой витаминов. Вы это серьёзно сейчас про «восьмой класс»?

– У меня большой опыт нестандартных ситуаций.

– Очень нестандартных, – кивнула Ксюша.

– И была практика в полевых условиях.

– В каких полевых, Михаил Алексеевич, мы три месяца назад открылись.

Ксюша смотрела на меня с прищуром. Очки у неё блестели в свете уличного фонаря.

Я понял, что копаю себе яму глубже, чем надо, и закрыл рот.

Олеся за нашей спиной фыркнула в ладонь. Тихо, в кулак, но я услышал.

– Такси, – сказал я. – Ловим такси.

Машина приехала через четыре минуты. Серая «Волга» нового образца, тёплый салон, водитель в кепке, негромкая музыка. Мы загрузились вчетвером – Ксюша впереди, Олеся, я и Саня сзади. Саня, попав в тёплый салон, наконец-то выдохнул и замолчал. У него от перевозбуждения, видимо, села батарейка.

Я смотрел в окно.

За стеклом проплывали фонари, мокрый асфальт, вывески, светофоры. Где-то в этом городе, в моём Пет-пункте у Серого Канала, сейчас стоял санитарный фургон и двое санитаров аккуратно выгружали Мантикору в стационар. Пуховик в стационаре сейчас, скорее всего, наблюдал за выгрузкой через стекло вольера и пытался понять, что эта большая синяя штука на каталке делает в его доме.

Я думал о двух вещах одновременно.

Первая. На втором ярусе сегодня стоял минимум один Синдикат, и теперь он у меня в карточке. Виталий Андреевич Мордвинов. Запомню.

Вторая. У меня плечо до сих пор тёплое там, где меня задела Олеся, когда мы вышли на тротуар.

Я физически не понимал, как одновременно держать в голове эти две вещи. Но держал.

В Пет-пункте уже разгружались, когда мы подъехали на такси. Водитель сразу вернул мне ключи.

Я открыл дверь и зашёл первым. Мантикору санитары завели в самый большой вольер, рядом с вольером для Искорки. Зверь лежал на боку, дышал ровно, глаза прикрыты. Капельницу я ставил сам, пока Ксюша держала ей лапу.

Когда капельница пошла, я начал обход.

Искорка в своём вольере пускала мыльные пузыри. Это значило, что у неё хорошее настроение и нормальная температура каналов. Я ей кивнул, она кивнула в ответ языком пламени над спиной.

Пуховик лежал на лежанке и жевал плед. Это был тот самый старый, который я ему отдал ещё в первую неделю, и плед уже представлял собой кружевное произведение искусства. Я сел рядом с ним на корточки, положил ладонь на холку. По эмпатии от Пуховика пошло ровное «пришёл наконец, где ты был».

Я провёл пальцем за его ушком. Пуховик прижался к моей ладони боком. Дыхание ровное, пульс восемьдесят два, Ядро на втором уровне держится стабильно.

– Завтра разработка лап, – сказал я ему. – С утра. Не отлынивать.

Пуховик в ответ передал по эмпатии «угу».

Феликс на жёрдочке, увидев меня, открыл оба глаза, поднял голову и заявил:

– Доктор вернулся! Слава доктору! Долой эксплуатацию!

– Феликс, ты сегодня политически мягкий, – сказал я. – Что-то случилось?

– Я весь день думал, – сообщил Феликс. – О ситуации.

– И что надумал?

– Что доктор хороший человек, – сказал Феликс. – Я обещаю, что когда мы построим справедливое общество, доктора не тронем. Доктор останется на своей должности. С повышенным пайком.

– Спасибо, Феликс.

– Не за что, товарищ.

Я перешёл к Шипучке. Она уже сидела у Ксюши на коленях в дальнем углу стационара и что-то расслабленно мурчала. Ксюша гладила её поперёк хребта мягкими длинными движениями.

Я наклонился, посмотрел в глаза мимика. Шипучка ткнулась плоским носом мне в подбородок и выдала по эмпатии короткое «свой, проходи». Хозяйку себе она выбрала, и это было видно по тому, как она моргнула в сторону Ксюши.

Выпрямился.

– Всё, – сказал я. – Свободны все до завтра.

– Точно? – Саня поднял голову.

– Точно. Девять утра, как обычно. Сегодня у нас был длинный день. Шестаков, ты сегодня геройствовал, я тебе за это премию выпишу из сегодняшнего перевода. Ксюш, ты сегодня была хороша настолько, что у меня нет слов. Премию тоже получишь.

– Михаил Алексеевич, не надо премии… – неловко запротестовала она.

– Получишь.

Ксюша спорить не стала. Она кивнула, аккуратно посадила Шипучку в её мягкую корзинку у нижней полки шкафа, накрыла пледом. Шипучка свернулась в этой корзинке клубком и закрыла глаза.

– Михаил Алексеевич, – Ксюша остановилась в дверях. – А Мантикору вы куда?

– Вот это тоже завтра решать будем. Сейчас она моя, утром посмотрим.

Ксюша кивнула и вышла. Саня вышел следом, на ходу что-то рассказывая ей про то, как он сегодня перепрыгивал через стенды. Дверь за ними закрылась.

В стационаре стало тихо.

Олеся стояла у дверного косяка и ждала меня.

Глава 16

Мы вышли на улицу. Питер стоял в том самом своём вечернем состоянии, в котором он стоит примерно девять месяцев в году – мокрый асфальт, жёлтые фонари, шуршат шины, светятся витрины магазинов, и где-то вдалеке поёт сирена скорой помощи. Я поднял воротник куртки.

Мы пошли в сторону метро.

– Холодно, – сказала Олеся.

– Да, сегодня и правда прохладно.

– Дождь, кажется, собирается, – я попытался поддержать этот разговор.

– Так и есть.

Я не знал, о чём разговаривать. Это меня изумляло само по себе, потому что в последние годы жизни я с женщинами разговаривал свободно. У меня в голове всегда была заготовленная тема и пара шуток к ней. Сейчас тема не заготавливалась, шутки разбегались.

Олеся шла рядом и тоже молчала.

– Ноги болят, – сказала она через минуту.

– У меня тоже.

– Я в этих сапогах четыре часа простояла. Я их полгода не носила, ну дура, надо было разносить сначала.

– А я в кедах. Кеды были логичнее, – чуть усмехнулся я.

– Логичнее, – согласилась Олеся. – Но не такие красивые!

Мы рассмеялись. И так прошли ещё полквартала.

– Миша, – серьезно обратилась ко мне Олеся.

– Эм? – вскинул я бровь.

– А ты этого, Мордвинова, знал раньше?

Я повернул голову. Олеся смотрела перед собой, на тротуар.

– Нет. Сегодня в первый раз увидел, – честно ответил я.

– А почему он тебя по имени-отчеству, как будто давно знает?

– Это у них так положено в корпоративном протоколе. Имя-отчество, фамилия, контекст. Они на тебя смотрят первый раз, а карточку уже завели.

– Он за тобой будет следить?

Я вздохнул.

– Да.

Олеся помолчала.

– А ты не боишься? – было слышно, что переживает за меня.

– Боюсь, – сказал я честно. – Но это неинтересно сейчас обсуждать. Давай в другой раз.

– Хорошо.

Дальше, болтая ни о чем, мы дошли до дома. Так и не вызвали такси, хотя поначалу и собирались.

В коммуналке стояла тишина. Кирилла дома не было – в прихожей не висела его куртка и в их комнате не горел свет. У него сегодня была поздняя смена в салоне связи, я это с утра помнил, и сейчас, прикинув в голове его обычный график, прибавил себе под нос «значит, придёт ближе к полуночи».

Мы сняли куртки. Я повесил свою на крючок, расшнуровал кеды, поставил их под полку. Олеся сняла сапоги и пошевелила пальцами в чёрных колготках. Я отвёл глаза.

В коридоре горела одна лампа, та самая жёлтая, под бумажным абажуром, которую кто-то из бывших жильцов оставил здесь в наследство. Свет от неё лежал на стенах тёплыми пятнами, и в коридоре от этого было полутемно.

Я стоял у двери своей комнаты. Олеся стояла у двери своей, в трёх шагах от меня, по диагонали. Между нами было полтора метра коридора с потёртым ковровым ходом.

Она не уходила в комнату. Я не уходил в свою.

Неловкая ситуация продлилась секунд десять. Я её хорошо запомнил по тиканью часов на кухне, которое в эти десять секунд я слышал особенно отчётливо, и по своему собственному пульсу, который шёл около девяноста ударов в минуту, что для меня в спокойной обстановке было высоковато.

– Миша, – Олеся сделала полшага в коридор.

Я обернулся. Взгляды пересеклись.

– Ты и правда очень крутой, Михаил Алексеевич, – голос у неё был тихий и тёплый. А ведь она называла меня «Михаил Алексеевич» обычно, в шутку. Сейчас имя-отчество у неё прозвучало серьёзно.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить.

Она шагнула.

И прежде, чем я сообразил, что она вообще делает, Олеся приподнялась на носках, мягко прислонилась ладонью к моему плечу для опоры, и поцеловала меня в щёку.

Поцелуй был лёгкий и короткий. Губы у неё были тёплые и сухие. От её волос на расстоянии в десять сантиметров шёл запах какого-то цветочного шампуня – лаванда или ромашка, я в этой ботанике слабо разбираюсь. Этот запах прошёл у меня через нос, через рот, через ключицу и осел в груди с маленьким мягким стуком.

Поцелуй кончился через секунду.

Олеся опустилась с носков, отступила на шаг. Лицо у неё было слегка красное по скулам, и в полутёмном коридоре эта краснота читалась как тень. Глаза она держала опущенными.

– Хорошего вечера, – сказала она быстро.

И повернулась к своей двери. Та скрипнула, открываясь, и Олеся проскользнула внутрь, щелкнул язычок замка. Закрылась она на замок. Я слышал щелчок ясно. Почему-то этот щелчок меня обескуражил больше, чем сам поцелуй.

В коридоре остался я один. И жёлтая лампа под бумажным абажуром.

Я постоял. Поднял правую руку. Кончиками пальцев тронул себя за щёку, в том самом месте, где меня поцеловала Олеся. Кожа на щеке была обычная, своя, прохладная после улицы, ничем особенным не отличалась. Но я её сейчас на ощупь воспринимал как ту самую щёку, где четыре секунды назад были чужие тёплые губы, и эта тактильная память сидела во мне отчётливо.

Я простоял в этой позе секунд пятнадцать.

Покровский, ёлки-палки, ты в коридоре ощупываешь себе щеку, как пятнадцатилетний оболтус после первой школьной дискотеки. А тебе шестьдесят один год. И сейчас ты стоишь под жёлтой лампой, в одном носке снятом криво, и держишь палец на щеке.

Палец со щеки я не убрал.

Вместо этого ещё постоял.

Потом уже убрал.

Зашёл в свою комнату. Тут было прохладно, потому что я утром забыл прикрыть форточку. Кровать стояла у окна, односпальная, с серым покрывалом, которое я купил на барахолке за двести рублей. Над кроватью висела полка с моими справочниками. В углу стоял чемоданчик с инструментами, я его утром не разобрал.

Я сел на кровать. Потом лёг на спину. Закинул руки за голову. Уставился в потолок.

Молодое тело выдало мне набор реакций, которые в моём прошлом теле, к шестидесяти годам, давно ушли в архив. Сердце стучало чаще, чем должно. В груди стояло что-то лёгкое, не связанное ни с одним из моих органов, я этого «лёгкого» не чувствовал в себе. Ох, уже и не припомню сколько… На щеке всё ещё горел тот самый отпечаток, и я не мог до конца понять, это объективная физиология или субъективная фантазия.

В прошлом теле я бы такие вещи разобрал по полочкам за пятнадцать минут.

В этом я лежал и улыбался в потолок.

Шестидесятилетний хирург внутри меня недовольно бубнил что-то про возрастной маразм, про дисбаланс гормонов и про неуместность подобных переживаний у человека, который завтра встанет в семь утра и пойдёт стабилизировать Ядро Мантикоры десятого уровня. Двадцатиоднолетнее тело хирурга не слушало.

Я закрыл глаза.

И, надо признать, под бубнёж старика внутри меня, мне сейчас было очень хорошо. Очень.

Это было…. м… приятно. Чертовски приятно.

Я так устал, что заснул не раздеваясь, в свитере, и проснулся только в шесть утра от того, что под окном кто-то начал подметать тротуар.

Пришёл в Пет-пункт в семь сорок.

Там уже горел свет. Ксюша приехала раньше меня, что меня уже не удивляло, потому что Ксюша последние две недели приезжала раньше меня всегда. На стойке регистратуры стоял термос с чаем, рядом тарелка с сушками. От термоса шёл пар.

Саня появился в восемь ноль две.

В руках у него был пакет с пирожками от Валентины Степановны. Пирожки были тёплые, и из пакета шёл запах капусты с мясом, который мгновенно занял всю приёмную и вытеснил оттуда антисептик.

– Братик, я тут забежал, – сказал Саня. – Валентина передала привет и сказала, что если у тебя сегодня тоже будет какая-нибудь чрезвычайная ситуация, пирожки не помогут, но хоть сытым умрёшь.

– Передавай ей спасибо, – я попытался улыбнуться, вышло не очень.

– Уже передал, хех.

Я подошёл к стойке. Достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок – справку, подписанную Геннадием. Положил на стойку. Сверху, рядом с ней, положил свой телефон и развернул экран в сторону Ксюши и Сани.

На экране светилась банковская выписка. Перевод от Виталия Андреевича Мордвинова, корпоративный счёт Синдиката «Алмазный Клык», входящий, пятьсот тысяч ровно.

Ксюша посмотрела на цифры.

– Михаил Алексеевич… – осторожно начала она.

– Ну что, вот эти пятьсот тысяч у нас уже есть, и у меня на них есть план, – обозначил я.

Саня поставил пакет с пирожками на стойку. Ксюша поправила очки указательным пальцем.

– План? – спросила Ксюша.

– Эфирограф.

Я сказал это спокойно, ровным тоном, как говорит человек, который произносит это слово, не первый раз в жизни.

Ксюша моргнула. Потом моргнула ещё раз. Потом у неё начали округляться глаза.

– Стационарный?..

– Да. Как мы и планировали. Большой шкаф на колёсиках, с откидной платформой и сенсорным экраном. С функцией Сопряжения. Сканирует структуру Ядра в реальном времени. Меряет плотность магических полей. Видит аномалии в эфирной проводимости тканей. Без него врач пропускает половину серьёзных патологий, которые на простом осмотре или базовым браслетом просто не видны. Я на этих браслетных циферках работаю как радист с азбукой Морзе. А с эфирографом буду нормальный диагност с нормальной аппаратурой.

– А можно проще? – скривился Саня.

– Между ними такая же разница, как между фотографией бегуна и видеозаписью бега. Браслет даёт снимок. Эфирограф даёт движение, – вздохнул я, и Саня вроде понял.

Ксюша уже сияла.

– Михаил Алексеевич, я в учебнике видела, как они выглядят. Это же огромная такая шкаф-машина. На колёсиках. С большим экраном. Я думала, я к нему в жизни не подойду ближе чем на два метра, – затараторила она.

– Подойдёшь, – сказал я. – На своих собственных ногах.

– И? – Саня осторожно потрогал пакет с пирожками.

– И сегодня к вечеру будет такой у нас, – сказал я. – Идём заказывать. Ксюша посмотрела на меня круглыми глазами.

– Серьезно? – спросила она.

– Да! – обрадовал её я. – Мы накопили и теперь можем себе позволить хороший эфирограф.

За миллион триста пятьдесят тысяч. Базовой модели нам вполне хватит для наших объемов. Те, что дороже рассчитаны на куда больший поток зверей.

– Ур-ра!!! – хором закричали Саня и Ксюша.

Я открыл дверцу шкафа за стойкой, вынул из нижней полки ноутбук. Включил. Дождался, пока загрузится. Открыл браузер.

– Поставщики магического оборудования, – сказал я. – Идём по сайту «Эфир-Мед».

Они в Питере. У них всегда был хороший выбор, и они в моё время не косячили с поставкой. Сейчас, надеюсь, тоже.

Сайт загрузился через секунду. На главной странице был прайс с фотографиями оборудования.

Ксюша подсела ко мне за стойку слева. Саня встал справа. Оба смотрели в экран.

Я пролистал каталог.

Нашёл его. Эфирограф «Резонанс-Б» производства концерна «Северная Биомеханика», базовая модель в комплектации для частных клиник. На картинке – белый шкаф высотой в человеческий рост, с большим сенсорным экраном, с откидной платформой для пациента, с двумя манипуляторами для контактной диагностики. Цена совпадала, а доставка по Питеру в течение двух рабочих часов, занос в помещение оплачивается отдельно.

Ничего себе сервис. За два часа привезут! Но рабочий день у них с десяти. Так что раньше двенадцати можно не ждать.

Я кликнул «Заказать».

Заполнил адрес. Контактный телефон. Способ оплаты – со счета юрлица.

Дошёл до пункта «доставка».

В выпадающем меню я выбрал «Доставка с заносом в помещение». Сумма наверху страницы выросла на четыре тысячи. Я кивнул сам себе – четыре тысячи за то, чтобы триста кило не стояли на тротуаре, разумная инвестиция.

Нажал «Подтвердить заказ».

Телефон коротко пискнул. На экране появилось сообщение: «Заказ оформлен. Номер заказа 47821. Ожидайте звонка от логистической службы».

– Готово, – сказал я. – Ждём. Через два часа будет!

Ксюша захлопала в ладоши. Саня пробурчал «ура!» и потянулся за пирожком.

Я закрыл ноутбук. Откинулся на спинку стула.

– Так что, дамы и господа сотрудники, – сказал я. – Сегодня лёгкий день. Принимаем плановых, держим Мантикору на капельнице, я пойду доделывать карточки. И встречаем эфирограф, разворачиваем в новом стационаре, инструктаж проведу лично. С завтрашнего дня у нас уровень диагностики поднимается на голову. Понятно?

– Понятно, – кивнули оба.

– Отлично. По местам!

Утро прошло спокойно. Плановых пациентов было шесть.

Котёнок-сквозняк на ревакцинацию, енот с воспалением слюнной железы, две черепахи на чистку панциря, грифон-подросток на плановый осмотр и хорёк с расстройством желудка от нового корма. Все шестеро прошли через мой стол за четыре часа, Ксюша всех аккуратно зафиксировала, Саня всех хозяев проводил до двери и каждому всучил визитку клиники.

Мантикора весь день спала. Капельница работала ровно. Кристалл на лбу к вечеру окрасился из мутно-серого в тёмно-голубой, что значило, что Ядро вышло из острой фазы и начало ремонтировать защитную оболочку. До состояния «работоспособный» зверю было ещё месяца два, до состояния «можно вернуть владельцу» – пара недель, при условии, что владелец у нас ещё будет.

В половину двенадцатого позвонили доставщики и сказали, что задержатся. На сколько – не уточнили. Ну а в четверть третьего я как раз заваривал себе чай, когда у входа раздался звук машины, которая останавливается.

Я поднял голову. За стеклом стоял грузовик. Большой, синий, с надписью «Эфир-Мед Логистик» на боку и пятном засохшей грязи поверх логотипа.

Из кабины выходили двое. Один высокий, в куртке нараспашку, второй приземистый, в шапке. Оба двигались с той характерной похмельной плавностью, по которой грузчики опознаются с первой секунды.

Средь бела дня не стесняются. Вчерашний уже должен был выветрится, а значит… кто-то во время работы «поправлял здоровье»

– Шестаков, Ксюша, эфирограф приехал! – позвал я.

Саня вылетел из стационара за две секунды. Ксюша – за три, на ходу поправляя халат.

Мы все вместе вышли на крыльцо.

Грузчики уже открывали задний борт. С грохотом откинулась рампа. Внутри грузовика стоял один-единственный груз. Прямоугольный деревянный ящик. Размером с холодильник, высотой по самую крышку грузовика.

На боку ящика было выведено крупным красным трафаретом: «РЕЗОНАНС-Б». «ОСТОРОЖНО, ХРУПКОЕ». «НЕ КАНТОВАТЬ». «БЕРЕГИТЕ ОТ ВЛАГИ».

Высокий грузчик прыгнул на платформу, низкий взялся за тележку. Они с глухим стуком столкнули ящик с рампы на тележку. Та просела на колёсах, кряхтя. Высокий, шумно дыша, скатил её по короткому склону вниз, подкатил к крыльцу, наклонил. Ящик с глухим грохотом сполз с тележки на асфальт.

Прямо перед моим крыльцом. На асфальт…

Высокий грузчик выпрямился, вытер лоб и достал из-за уха сигарету.

– Доставка до двери, – сообщил он, прикуривая. – Подпишите накладную. Занос – отдельная услуга, у вас в накладной не оплачен.

– Что? – сказал я.

– Занос – отдельная услуга. У вас не оплачен.

Я моргнул.

– Подождите. Подождите. У меня в заказе была опция «доставка с заносом в помещение». Я её выбрал. И заплатил за это четыре тысячи. У меня списалось со счёта! – заявил я.

– Ваши проблемы, – пожал плечами грузчик. – Что в накладной написано, то мы делаем. В накладной – «доставка до двери». У двери и поставили. Подписывайте.

Он сунул мне планшет с накладной.

Я посмотрел в накладную.

Графа «Услуги»: «Доставка до двери, оплачено». «Занос в помещение» – пустая графа, сумма ноль.

Я моргнул ещё раз.

– Минутку, – сказал я. – Сейчас проверю заказ.

– У нас график, – сказал грузчик. – Подписывайте, и поехали. У меня сегодня ещё пять адресов.

– Секунду! – потребовал я.

Я вытащил смартфон, открыл личный кабинет «Эфир-Мед». Зашёл в свой заказ номер 47821.