Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Ксюша отряхнула штаны, отошла на два шага и вытянула руки снова. Лицо у неё было красное, но руки, держались ровно.

– Попробуй медленнее, – сказал я уже спокойнее. – Пассы идут от плеча, локоть не сгибай. Ладонь расслаблена. Ты не работу делаешь, ты дышишь руками.

– Дышу руками, – повторила Ксюша и начала снова.

На этот раз получилось лучше. Руки пошли ровнее, и Шипучка на полу чуть подняла голову, следя за движением ладоней. По хребту мимика прошла слабая, едва видимая волна бледно-зелёного свечения.

– Есть! – Ксюша увидела свечение и расплылась в улыбке.

– Не отвлекайся, – осадил я. – Продолжай. Движение плавное, равномерное. Не дёргайся.

Ксюша продолжила, и я увидел, как свечение у Шипучки стало ярче. Мимик замурчал, опустив голову на передние лапы.

Я наблюдал за ними полминуты и понял, что Ксюша справится. Её проблема была только в том, что любой посторонний предмет в радиусе метра притягивал к себе её локти и щиколотки, как магнит. В пустом пространстве она двигалась нормально.

– Ладно, – я повернулся к подстилке, где лежал Пуховик. – Смотри, как надо. Пуховик, а ну покажи ей, как мы…

Подстилка была пустая.

Я остановился с вытянутой рукой и посмотрел вниз. Фланелевая ткань, примятая по центру, хранила тёплый контур барсёночьего тела. Самого Пуховика на ней не было.

– Пуховик? – позвал я.

Я обвёл глазами стационар. Пуховика здесь не было.

Взгляд метнулся к приёмной: дверь туда закрыта, я закрывал её сам двадцать минут назад. Хирургия тоже закрыта, и оставалась только входная дверь Пет-пункта, которая стояла настежь. Через порог тянулся толстый чёрный кабель в гофре. За дверью лежало крыльцо, за крыльцом мокрый тротуар, за тротуаром улица, и улица уходила в обе стороны к перекрёсткам, переходам и дворам Петербурга.

– Ксюша, – сказал я. – Когда ты последний раз видела Пуховика?

Ксюша открыла глаза.

– Он лежал на подстилке, когда мы начали дышать… – её глаза скользнули по пустой подстилке, по двери и по мне.

Глаза у неё стали большими.

Я стоял посреди приёмной, и в голове у меня отчётливо оформилась мысль, от которой по позвоночнику прошёл озноб.

Значит, Пуховик вышел через открытую дверь на мокрые улицы Петербурга.

Глава 22

Подстилка хранила тёплую вмятину. Фланель ещё пахла Пуховиком – молочным, сонным запахом шерсти и хвойной прохлады, который я узнал бы с закрытыми глазами среди тысячи других.

Я присел на корточки и положил ладонь в центр вмятины. Тепло уходило. Пару минут назад Пуховик был здесь, дольше фланель бы попросту остыла.

Пара минут. По меркам снежного барсёнка третьего уровня, передвигающегося короткими перебежками от укрытия к укрытию – это метров сто, может двести. По меркам мокрого питерского утра с машинами, собаками, голубями и дворниками с лопатами – это расстояние, на котором всё может пойти к чёрту.

– Ксюша, – сказал я и поднялся. – Он сбежал через входную дверь. Кабель Алишера держал её открытой, Пуховик выбрался на крыльцо и ушёл на улицу. У нас минут двадцать, пока он не заберётся куда-нибудь, откуда его не достать.

Ксюша прижала обе ладони к щекам, и лицо у неё побелело от скул до подбородка.

– Михаил Алексеевич… его же машина собьёт! Он же маленький, водители не увидят!

– Водители не увидят, зато Пуховик увидит водителей. Барсы не кидаются под колёса, у них обзор на триста градусов, а в городском потоке легковушки ползут со скоростью велосипеда. Шевелись, бери телефон.

Я прошёл через приёмную к выходу. Алишер на стремянке опустил перфоратор и смотрел на меня сверху.

– Михаил Алексеевич, что-то случилось? – уточнил он.

– Барсёнок убежал через дверь.

Алишер побледнел.

– Так я ж кабель протянул, дверь подпёр…

– Знаю. Никто не виноват. Когда буду ругаться – скажу отдельно. Сейчас не до того.

Я вышел на крыльцо. Мокрые ступеньки блестели. По тротуару шли люди, мимо ехал фургон с надписью «Балтийские пироги», во дворе напротив женщина выгуливала таксу на длинном поводке. Обычное питерское утро, в котором где-то бродил трёхкилограммовый снежный барсёнок с голубыми глазами.

Я закрыл глаза и попытался потянуть эмпатическую связь. Сопряжение между мной и Пуховиком формировалось уже месяц, оно работало на расстоянии вытянутой руки, иногда до трёх-четырёх метров, но дальше сигнал терялся. Сейчас я чувствовал только собственный пульс и шум дождя по козырьку крыльца.

Пусто. Слишком далеко.

Я открыл глаза. Из дверей клиники вылетел Саня с двумя пакетами в руках. Бинты, антисептик, перчатки – расходники, за которыми я отправлял его утром. Саня увидел мою физиономию, увидел Ксюшу за моей спиной, которая натягивала куртку трясущимися пальцами, и пакеты у него в руках поехали вниз.

– А чё случилось? Кто помер? – спешно спросил он.

– Пуховик сбежал, – отрезал я. – Через открытую дверь, пока мы тренировались в стационаре. Бросай пакеты, берёшь Пухлежуя и прочёсываешь дворы от клиники в сторону Канонерской. Арки, подворотни, помойки, подвальные окна. Барсёнок белый, пушистый, ушастый, размером с крупного кота. Если увидишь – не ори, не бросайся к нему. Звони мне.

Саня кинул пакеты на крыльцо.

– Понял. А Пухля-то зачем?

– Пухлежуй знает запах Пуховика. Если барсёнок забрался куда-то в щель, Пухля учует.

– О, точняк. Пухля! – Саня обернулся в сторону стационара. – Пухля, рабочий выезд!

Из глубины клиники донёсся ленивый шорох и сопение. Пухлежуй появился в дверном проёме, зевнул и потрусил к хозяину, подбирая по дороге бахилу, оставшуюся после утренней суматохи.

– Выплюнь, – велел Саня. – Потом пожрёшь.

Пухлежуй посмотрел на него с обидой, но бахилу выплюнул.

– Ксюша, – я повернулся к ней. – Ты идёшь от клиники в обратную сторону. Теплотрассы, палисадники, мусорные контейнеры, кусты вдоль забора. Барсы любят прятаться в укрытиях – под машинами, за трубами, в разных нишах. Загляни во все подвальные продухи, какие найдёшь.

Ксюша кивнула. Очки у неё запотели от холодного воздуха.

– А вы? – спросила она.

– Я пойду по магазинам и кафе. Если Пуховик забрёл в открытую дверь, кто-нибудь из местных мог его видеть.

Я достал телефон, проверил заряд. Шестьдесят два процента, хватит с лихвой.

– Связь по телефону. Каждые десять минут отзванивайтесь, даже если пусто. Если нашли, звоните мне, я подойду и успокою его. У Пуховика стресс от улицы, он может укусить, и у него когти уже рабочие, третий уровень всё-таки. Вопросы?

– Нет, – выдохнули они одновременно.

– Бегом.

Саня рванул налево, за угол дома, Пухлежуй покатился за ним, перебирая короткими лапами по мокрому асфальту. Ксюша побежала направо, к забору, за которым начинались гаражи и теплотрасса.

Я спустился с крыльца и пошёл по тротуару в сторону кафе «У Марины».

Кафе встретило запахом кофе и подогретой выпечки. Утренняя смена, посетителей двое – мужчина у окна с ноутбуком и пожилая женщина с чашкой чая. Олеся протирала дальний столик, повернувшись ко мне спиной.

Я толкнул дверь с такой скоростью, что она с треском распахнулась. Олеся обернулась, и тряпка в её руке замерла на полпути к столешнице.

– Олесь! – я остановился посреди зала, и голос у меня вышел хриплый от бега. – Крупный белый кот, очень пушистый, с голубыми глазами – не забегал сюда?

Олеся посмотрела на меня. На мокрые волосы, на свитер с каплями дождя, на лицо, с которого, по всей видимости, можно было считать степень моей тревоги открытым текстом.

– Нет, Миш. А должен был? – покачала она головой.

– Пуховик сбежал из клиники. Дверь была открыта, и он вышел на улицу. Ищем по всему району.

Олеся положила тряпку на стол.

– Подожди. Сюда точно никто пушистый не заходил, но давай проверим.

Она прошла за стойку, заглянула под неё, открыла дверь в подсобку. Я заглянул под каждый столик в зале – четыре стола, восемь ножек, пустота, крошки и чья-то забытая салфетка.

– Чисто, – Олеся вернулась из подсобки. – Миш, я позвоню тебе, если он тут появится. Иди ищи, не теряй время.

– Спасибо.

Я развернулся к выходу, и Олеся окликнула меня у двери:

– Миш. Найдёшь. Он же к тебе привязан, далеко не уйдёт.

Я кивнул и вышел.

Пекарня Валентины Степановны была в двух минутах ходьбы, и я эти две минуты пробежал за сорок секунд. Колокольчик на двери пекарни, в отличие от клинического, звенел мягко и приветливо. Пахло корицей, дрожжевым тестом и сливочным маслом, и молодой желудок привычно дёрнулся, но мне сейчас было плевать на желудок.

За прилавком стояла сама Валентина Степановна в белом фартуке и кружевной косынке. На правом плече у неё устроилась Булочка – перламутровый клубок с огромными ушами и чёрными глазами-бусинами. За столиком у окна сидел Панкратыч с чашкой чая и ватрушкой. Булочка спокойно сидела на плече Валентины, уши сложены, хвост обвил хозяйкино предплечье. Мирная картина, завоёванная двумя неделями упорной десенсибилизации.

– Валентина Степановна! – я подлетел к прилавку. – Белый барсёнок не заходил? Пушистый, с голубыми глазами, размером с блюдца?

Валентина охнула и прижала ладонь к груди. Булочка на её плече вздыбила шерсть и навострила уши – мой влёт нарушил идиллию, и фенек тут же перешла в режим охраны территории.

– Батюшки, Мишенька, нет! Никакого барсёнка я не видела. А что случилось?

Панкратыч за столиком перестал жевать. Ватрушка в его руке зависла на полпути ко рту.

– Покровский, – голос Панкратыча прогремел от окна до прилавка. – Ты потерял своего зверя?

– Сбежал через открытую дверь, пока рабочие кабель тянули. Ищем по району, – объяснил я.

Панкратыч поставил ватрушку на блюдце. Отодвинул. Вытер пальцы о салфетку.

– Снежный барс. На улице. В дождь, – он произнёс это с той особенной интонацией, с которой старшины подводят итог бардака на складе.

– Именно. Валентина Степановна, если увидите что-нибудь белое и пушистое вокруг пекарни – позвоните мне, пожалуйста, – попросил я.

– Конечно, Мишенька, конечно! – Валентина заглянула под прилавок на всякий случай и приоткрыла дверь в пекарский цех, откуда дохнуло жаром духовок. – Тут пусто, родненький.

Булочка на её плече угрожающе стрекотнула в мою сторону – для порядка, чтобы я не задерживался. Я развернулся к выходу.

– Покровский! – Панкратыч уже стоял и доставал телефон из кармана. – Я обзвоню соседей по этажу. У Григорьича окна на задний двор, у Маринки – на детскую площадку. Если барсёнок в радиусе двух домов, кто-нибудь увидит.

Я посмотрел на Панкратыча, и посреди всей этой паники и бега у меня потеплело внутри.

– Спасибо, Семён Панкратович.

– Иди уже, – отмахнулся Панкратыч и приложил телефон к уху. – Григорьич! Подъём! Тут ЧП…

Я выбежал из пекарни и пошёл дальше по улице, заглядывая в каждый двор и под каждую припаркованную машину. Дождь усилился, и капли стучали по капюшону с монотонной настойчивостью.

Телефон зазвонил. Ксюша.

Я схватил трубку.

– Михаил Алексеевич! – голос у неё дрожал от возбуждения. – Я нашла кого-то белого! В подвале, за теплотрассой! Сидит в углу, пушистый, я свечу фонариком!

Сердце в моей груди подскочило к горлу и обратно.

– Пуховик⁈

Пауза. Шуршание. Звук шагов по бетону и лёгкий вздох.

– Нет, – голос Ксюши упал на октаву. – Это пакет из-под муки. Извините.

Я прислонился к стене дома и секунду смотрел на мокрый тротуар у своих ног. Потом выдохнул.

– Ксюш. Ищи дальше. Он где-то рядом, барсы не уходят далеко от знакомых запахов, – обозначил я.

– Поняла, ищу!

Она отключилась. Через две минуты позвонил Саня.

– Док, – Санин голос звучал, как у человека, пробежавшего кросс. – Я тут у бабушек на скамейке спросил, не видели ли они белого барса. Знаешь, что они мне ответили?

– Догадываюсь.

– Сказали, что я наркоман, и пообещали вызвать полицию. Одна даже зонтиком замахнулась. Пухлежуй от неё за урну спрятался.

– Сань. Не спрашивай у бабушек про барсов. Спрашивай про белого кота. Пушистого и необычного. Кота видел каждый, барса никто в жизни не видел.

– А, ну так бы сразу и сказал! – Саня шмыгнул носом в трубку. – Ладно, я на Канонерскую иду. Тут во дворе подвал открытый, загляну.

– Давай. Каждые десять минут звони.

Я убрал телефон и двинулся дальше. Прошёл мимо «Продуктов», заглянул внутрь – продавщица за кассой покачала головой, мол, нет, кот не забегал. Прошёл мимо аптеки, мимо парикмахерской с вывеской «Золотые ножницы», мимо бара, который в десять утра ещё был закрыт. Ни в одном дворе, ни под одной машиной, ни за одним мусорным контейнером я не видел ничего белого и пушистого.

Ксюша и Саня уже стояли на крыльце. У обоих куртки нараспашку, щёки красные от бега. У Ксюши очки запотели, она протирала их рукавом. У Сани к правому ботинку прилип жёлтый кленовый лист, и он этого не замечал.

– Ничего, – сказала Ксюша. – Обошла теплотрассу до школы и обратно.

– Я проверил дворы, стройку, гаражи, – добавил Саня. – Глухо, Мих.

Я привалился к перилам крыльца. Мозг работал, перебирая варианты, и каждый уводил дальше от хорошего исхода. Чем дольше барсёнок на улице, тем сильнее стресс, тем дальше он может уйти, тем труднее будет его найти.

Саня хлопнул себя ладонью по лбу.

– Мих!

– Что? – нахмурился я.

– А Пухля⁈

Я посмотрел на него.

– Ну ты же ему капал в прошлый раз какой-то стимулятор, – Саня заговорил быстрее, размахивая руками. – Он тогда вещи Комаровой искал! Пуховик здесь спал, запах свежий, подстилка ещё тёплая. Капнем Пухле, дадим понюхать, и он возьмёт след!

Я остановился на полуслове.

А ведь Шестаков прав.

Когнито-стимулятор, тот же препарат, которым мы разогнали обонятельные центры Пухлежуя для поиска эфирного экстрактора. Пухлежуй под действием стимулятора работал как натасканная ищейка, и свежий запах Пуховика на подстилке был самой чёткой меткой, какую можно пожелать.

– Саня, ты гений, – сказал я и толкнул дверь клиники.

– Ну наконе… то есть, спасибо, Мих, – Саня просиял и побежал за мной.

В стационаре Пухлежуй уже лежал на подстилке (Саня впустил его раньше, чем зашёл сам), привычно сложив передние лапы крест-накрест, и жевал кусок поролона от подушки, происхождение которого я предпочёл не выяснять. Через эмпатию от него шло ровное «вкусно, мягкое».

Я открыл шкафчик с препаратами. Та же ампула в синей маркировке, та же стеклянная пипетка. Набрал три капли.

– Пухля, открой пасть, – сказал я.

Пухлежуй посмотрел на меня, перевёл взгляд на пипетку и снова на меня. В его маленьких круглых глазках промелькнуло подобие задумчивости, он широко зевнул, и я влил три капли ему на язык.

Пухлежуй сглотнул, моргнул и застыл на подстилке, вытянув шею. По шерсти от загривка до хвоста прошла волна, каждый волосок встал отдельно, и через две секунды передо мной сидел совершенно другой зверь. Глазки-пуговки сузились, ноздри раздулись, мохнатое шарообразное тело подобралось и напряглось, и от Пухлежуя через эмпатию пришло знакомое, собранное:

«Запах. Задача. Что искать?»

Я схватил подстилку Пуховика и поднёс к его морде.

– Этот запах. Он на улице. Найди.

Пухлежуй ткнулся носом в фланель, втянул воздух длинным глубоким вдохом, и рванул с места. Мохнатые лапы замелькали по кафелю, он пронёсся через стационар, вылетел в приёмную, обогнул стойку, перескочил через кабель Алишера и исчез за порогом.

Мы побежали следом.

Пухлежуй мчался вперёд, опустив нос к мокрому асфальту, и его мохнатая спина мелькала впереди рыжеватым пятном на сером фоне тротуара. Я бежал за ним, Саня справа, Ксюша слева, и прохожие оборачивались на нашу процессию с тем выражением, с каким петербуржцы смотрят на всё необычное: с вежливым безразличием, под которым прячется острое любопытство.

Пухлежуй свернул у мусорных баков. Притормозил, обнюхал угол бака, фыркнул и побежал дальше, мимо газетного киоска, через двор, к перекрёстку.

На перекрёстке горел красный. Пухлежуй остановился у бордюра. Я подбежал, готовый его перехватить, но Пухлежуй стоял спокойно, поводя носом из стороны в сторону, и ждал.

Зелёный зажёгся, и Пухлежуй аккуратно перебежал дорогу по пешеходному переходу, по зебре, не отклоняясь от белых полос. Женщина с коляской, шедшая рядом, посмотрела на бегущего мохнатого шара и на троих взрослых людей за ним и ускорила шаг.

– Он знает правила! – выдохнул Саня на бегу. – Мих, он когда умный, он даже правила знает!

– Экономь дыхание, Шестаков, – ответил я, чувствуя, как молодое сердце стучит быстрее от бега.

Пухлежуй свернул на знакомую улицу. Мимо аптеки, мимо подъезда с синей дверью, мимо парикмахерской. Я узнал маршрут, и по спине прокатился холодок узнавания.

Он вёл нас к кафе «У Марины».

– Вы же там были! – сказала Ксюша, которая тоже узнала поворот.

– Был, – подтвердил я. – Значит, плохо искал.

Пухлежуй влетел на крыльцо кафе, ткнулся носом в дверь, и та поддалась, потому что защёлка была закрыта не до конца. Дверь распахнулась с такой силой, будто в кафе ворвался ураган, а не мохнатый шар весом в четыре килограмма.

Мы ввалились следом. Я первый, Саня за мной, Ксюша замыкающая. В зале за время моего отсутствия ничего не изменилось: три свободных столика, мужчина с ноутбуком, запах кофе. Олеся стояла за барной стойкой, протирая стакан, и при виде нашей делегации стакан остановился у неё в руке на полпути к полке.

– Ребят, вы чего? – она перевела взгляд с Пухлежуя на меня, с меня на Саню, с Сани на Ксюшу. – Вы же полчаса назад заходили. Тут никого не было, я бы заметила…

Пухлежуй её не слушал. Он стоял посреди зала, ноздри ходили ходуном, мохнатое тело подрагивало, и я через эмпатию уловил от него острое, звенящее: «Здесь. Близко. Тепло. За дверью.»

Голова Пухлежуя медленно повернулась в сторону закрытой двери, которая вела на кухню кафе.

Я шагнул вперёд, обогнул стойку и посмотрел на эту дверь. Обычная деревянная дверь с латунной ручкой, из-за которой тянуло теплом кухни и слабым запахом жареного лука.

– Он здесь, – сказал я и повернулся к Олесе. – Пухлежуй взял след. Быстрее сюда!

Глава 23

Олеся выскочила из-за стойки, стакан из её рук выпал, грохнулся и покатился к краю барной стойки.

– Миш, там кухня, Марина работает, вы не можете просто… – начала она.

Но Пухлежуй решил вопрос за нас. Мохнатый шар влетел в распашную дверь кухни с такой энергией, что обе створки ударились о стены и загудели на пружинах. Из-за двери хлынула волна жара, горячий, влажный воздух, пропитанный чесноком, жареным луком и куриным бульоном. Я нырнул следом, за мной Саня, за Саней Ксюша.

Кухня кафе оказалась тесной, длинной комнатой с низким потолком, набитой оборудованием от стены до стены. Справа тянулась батарея плит, над которыми висел ряд подвешенных на крюках чугунных, тяжелых сковородок. Слева стояли разделочные столы из нержавеющей стали, заваленные разделочными досками, кастрюлями и ёмкостями с нарезанными овощами. В дальнем углу шипела фритюрница, от которой поднимался пар. Кафельная плитка, залитая мыльной водой и каплями масла была скользкой.

Посреди всего этого великолепия стояла Марина.

Я видел её впервые: дородная женщина лет пятидесяти в белом кителе с закатанными рукавами и в поварском колпаке, из-под которого выбивались тёмные пряди с сединой. Левой рукой она держала половник, а правой упиралась в бедро. Лицо у Марины было красное от пара, глаза маленькие, цепкие, выражающие степень возмущения.

– Это что за зоопарк⁈ – рявкнула она басом, от которого дрогнул половник. – А ну пошли вон с моей кухни! СЭС на вас нет!

Пухлежуй её не услышал. Он уже метался между ножками разделочных столов, ноздри ходили ходуном, мохнатые лапы скользили по мокрому кафелю. Проскочил мимо Марины, обнюхал угол у плиты, развернулся, ткнулся носом в мусорное ведро, фыркнул и рванул к дальней стене.

– Марина, ради бога, извините! – я заглянул под ближайший стол, отодвинув кастрюлю с нарезанной морковью. – Мы ищем барса! Белого, пушистого, с голубыми глазами!

– Какого барса⁈ – Марина отступила на шаг, прижав половник к груди. – Это ресторан! Тут еда готовится! Вы с ума посходили⁈

Саня уже полез в кладовку. Открыл дверь, исчез за ней, и оттуда донеслись звуки перетаскиваемых мешков и приглушённое «Пуховик, ты тут? Пуховик?». Через пять секунд Саня вынырнул обратно, прижимая к себе мешок картошки, который он зачем-то вытащил, и в волосах у него застряла паутина.

– В кладовке нет, – доложил он и поставил мешок обратно мимо двери. Мешок мягко завалился набок и высыпал три картофелины на пол.

Ксюша обходила кухню с другой стороны. Присела у стеллажа с посудой, заглянула под нижнюю полку и сразу полезла в шкаф с чистыми фартуками, сунув туда голову.

Марина смотрела на происходящее с выражением хозяйки, у которой в кухне одновременно прорвало канализацию и загорелась занавеска.

– Я вызову полицию! – она подняла половник на уровень плеча. – Последний раз говорю! Пошли вон!

– Марина, одну минуту, – я выпрямился из-под второго стола, стукнувшись теменем о столешницу. В глазах вспыхнули звёзды, и я проморгался. – Мой зверь, маленький снежный барсёнок, убежал из клиники и наш поисковый пет привёл нас сюда. Пухлежуй взял его след, этот след ведёт на вашу кухню. Ещё тридцать секунд, и мы уйдём.

– Какой ещё поисковый пет⁈ – Марина обвела рукой кухню. – Вот этот мохнатый⁈ Он мне только что ботинок облизал!

Пухлежуй в этот момент стоял у задней стены и тыкался носом в вентиляционную решётку. Ноздри раздувались, мохнатое тело подрагивало. Через эмпатию от него шло сосредоточенное, но растерянное:

«Был здесь. Был. Ушёл. Куда ушёл?»

Я подошёл к Пухлежую и присел рядом. Квадратная вентиляционная решётка, сантиметров двадцать на двадцать, забранная мелкой сеткой. За сеткой тянуло холодным воздухом с улицы. Барсёнок мог протиснуться? Нет, слишком мелкая ячейка. Пуховик бы тут не прошёл.

Я осмотрел стену вокруг решётки. Провёл пальцем по нижнему краю. Сухо, чисто, пыль не тронута. Барсёнок здесь не лазил.

Пухлежуй ткнулся мне носом в ладонь и тихо заскулил. Потом чихнул, два раза подряд, и затряс головой. Кухонный воздух, перенасыщенный специями, чесноком, перцем и дымом от фритюрницы, забил ему обонятельные рецепторы, и я по его поведению понял, что когнито-стимулятор сдаёт позиции. Слишком много резких запахов на квадратный метр. Нос Пухлежуя, разогнанный до предела, получил перегрузку, от которой любой собачий поводырь лёг бы на пол и отказался бы работать.

Пухлежуй лёг на пол и отказался работать.

Уронил морду между передних лап и жалобно посмотрел на меня. Глазки-пуговки, которые десять минут назад горели профессиональным азартом, теперь выражали усталость и просьбу о помощи. Через эмпатию дошло виноватое:

«Не могу. Пахнет. Много пахнет. Всё пахнет.»

– Пухля, – сказал я ему тихо. – Молодец. Ты привёл нас куда надо. Отдыхай.

Пухлежуй чихнул ещё раз и ткнулся лбом мне в колено.

Марина стояла над нами с половником наизготовку и молчала. На её лице гнев боролся с чем-то, что я диагностировал как зачаток сочувствия, потому что женщина, которая всю жизнь кормит людей, физически не может долго злиться на человека, сидящего на полу её кухни рядом с расстроенным зверем.

– Нет здесь вашего барса, – буркнула она наконец. – Я с шести утра на кухне. Мышь не проскочит.

– Я понимаю, – кивнул я и поднялся. – Извините за вторжение. Пойдёмте.

Мы вышли из кухни в обеденный зал. За время нашего отсутствия мужчина с ноутбуком опустил крышку на два сантиметра ниже, чтобы лучше видеть происходящее из-за экрана, второй посетитель, это была пожилая женщина с булочкой, она жевала и смотрела на нас с добродушным интересом, как на вечерний сериал.

Я тяжело оперся о барную стойку. Локти легли на полированное дерево, и я уронил лоб на скрещённые руки.

Тупик. Пухлежуй привёл нас к кафе, потому что унюхал здесь след Пуховика, и след этот оборвался на кухне, где специи и пар забили ему нос. Барсёнок мог пройти мимо кафе по улице, мог заглянуть к двери и уйти дальше, мог забежать в соседний подъезд или нырнуть в подвальное окно за углом. Пухлежуй вывел нас к ближайшей точке следа, а дальше химическая атака кухни Марины уничтожила всё.

Ксюша стояла у входной двери, и у неё покраснел нос. Она сняла очки, протёрла стёкла краем рукава и надела обратно. Руки у неё подрагивали.

Саня привалился к стене и тяжело дышал. Пухлежуй лежал у его ног, обессиленный, с поникшими ушами.

Я поднял голову от стойки. Мозг перебирал варианты, один хуже другого. Вернуться на улицу и прочёсывать район пешком, без поискового пета, без технических средств, в дождь, втроём. Позвонить в городскую службу отлова? Они приедут через четыре часа, и Пуховика к тому времени унесёт за три квартала.

– Миш, – послышался сбоку голос Олеси.

Я повернулся. Олеся вышла из-за стойки и стояла в полуметре от меня. Фартук она уже сняла и держала в руке. Лицо у неё было таким, каким я его раньше не видел. Без обычной полуулыбки, без защитной иронии, без игры. На меня смотрела девушка, у которой в глазах стояло искреннее, неподдельное сочувствие.

– Мне так жаль, – сказала Олеся тихо и тронула меня за рукав. – Может, он всё-таки на улицу выбежал? Я помогу искать после смены. Марина меня отпустит раньше, я попрошу.

Я посмотрел на её руку на моём рукаве. Потом на её глаза.

В груди моей шевельнулось сразу два чувства. Первое, было благодарность, такая острая и внезапная, что она перекрыла тревогу за Пуховика. Второе, привычный внутренний голос, который за последний месяц стал тише, но не замолчал: Покровский, держи себя в руках, ты – не подросток.

Голос этот в последнее время звучал всё менее убедительно. Как будто запись подтиралась от частого воспроизведения.

– Спасибо, Олесь, – сказал я. – Но нам надо искать сейчас. Каждая минута на счету.

Она кивнула и убрала руку. Но не отошла.

– Подождите, – Олеся повернулась к кухне. – Я спрошу у Марины, может, чёрный ход открыт. Оттуда во двор выход, а за двором проходной подъезд на Канонерскую. Если ваш барсёнок забежал во двор, он мог уйти туда.

Я посмотрел на неё. Чёрный ход. Двор. Проходной подъезд. Мне эта мысль не пришла в голову, потому что я не знал планировки здания, а Олеся здесь работала каждый день.

– Олесь. Ты гений.

– Я официантка, – поправила она. – Мне просто надоело через парадный вход мусор таскать.

Она развернулась и ушла на кухню. Я услышал, как за распахнутой дверью загудел возмущённый бас Марины, а Олесин мягко и настойчиво пробивался сквозь этот бас, и через полминуты Марина перестала возмущаться и начала объяснять.

Олеся вернулась через минуту. За ней, утирая руки о фартук, вышла Марина.

– Чёрный ход открыт, – сказала Олеся. – Марина говорит, замок на нём сломан третью неделю, дверь на цепочке. Если ваш барсёнок ткнулся мордой, смог бы и выйти.

Я уже шагнул к кухне, когда Пухлежуй меня опередил.

Он лежал у Саниных ног обессиленным мохнатым ковриком, и за последние две минуты от него по эмпатии шло только вялое «спать, устал, пахнет». Я уже решил, что стимулятор выгорел окончательно.

Пухлежуй вздрогнул. Уши, до этого прижатые к черепу, встали торчком, развернулись к кухонной двери и замерли. Ноздри раздулись. Глазки-пуговки сузились, и выражение морды у Пухлежуя за полсекунды сменилось с сонного на охотничье.

Через эмпатию ударило короткое, резкое:

«Здесь! Сейчас! Близко!»

Пухлежуй сорвался с места.

Мохнатый шар пролетел через зал, набирая скорость, и по траектории его полёта я видел, что он целит точно в распахнутую дверь кухни. Прямо на этой траектории, в двух шагах от двери, стояла Олеся.

Я открыл рот, чтобы крикнуть.

Не успел.

Пухлежуй на полном ходу влетел Олесе под колени. Удар пришёлся по щиколоткам, и ноги у неё разъехались мгновенно. Олеся охнула, взмахнула руками, и я видел, как её тело пошло назад, к полу, спиной вниз, и затылок у неё был ровно на линии края барной стойки.

Я прыгнул. Ладонь подлетела к её затылку, и пальцы обхватили её голову в сантиметре от полированного дерева стойки. Вторая рука перехватила за талию, и мы оба грохнулись на пол. Олеся сверху, я снизу, моя спина приняла удар о кафель, и вдоль позвоночника прокатилась тупая жаркая боль.

– Леся! Ты цела⁈ – сказал я, не обращая внимания на боль.

Она лежала на мне, и лицо её было в десяти сантиметрах от моего. Серые глаза, расширенные от испуга. Тёплое, частое дыхание на моей щеке. Волосы из хвоста рассыпались и упали мне на лоб.

– Я… да… вроде цела, – выдохнула Олеся. – Что произошло?

– Пухлежуй тебя снёс. Лежи, не дёргайся. Голова не кружится?

– Нет.

– Пальцами на ногах шевели.

Олеся пошевелила. Я почувствовал движение её кед по моей голени.

– Шевелятся, – сказала она.

– Тогда вставай. Медленно.

Я поднялся первее и помог ей. Она ухватилась за мою руку и встала, покачнувшись. Я придержал её за локоть, пока она не нашла равновесие. Ладонь моя ещё лежала у неё на пояснице, я ее убрал, когда понял, что она стоит твёрдо.

Саня в это время уже нёсся за Пухлежуем.

– Пухля, стой! – его вопль долетел из кухни, а за ним, грохот распахнувшейся второй двери, той самой, за которой был служебный коридор и чёрный ход. Потом звук шагов по бетону, удар о что-то металлическое и Санин мат, приглушённый расстоянием.

Ксюша рванулась следом. Я оставил Олесю у стойки, проверил, что она стоит сама, и побежал за ними.

Через кухню, мимо Марины, которая на этот раз молча прижалась к стеллажу, через коридор с вёдрами и стопками пустых ящиков из-под овощей, к распахнутой двери чёрного хода.

За дверью был двор. Мокрый, заставленный мусорными баками, с бельевыми верёвками над головой и кирпичной стеной напротив. Щеколда на двери висела криво, подтверждая Маринину историю о сломанном замке.

Из глубины двора раздался грохот. Тяжёлый, лязгающий, как будто кто-то опрокинул стеллаж с кастрюлями. Следом, высокий пронзительный визг, от которого у меня заныли зубы. Это был звук, который я слышал один раз в жизни, в операционной, когда Олеся принесла мне в куртке мокрого, перепуганного зверька с помойки.

Эфирный суслик.

– Михаил Алексеевич! – Ксюшин крик долетел из-за угла. – Тут!.. Тут два зверя!.. Они дерутся!

Я обогнул угол и вылетел обратно в кафе через боковую дверь, которая, как выяснилось, вела из двора прямо в обеденный зал через тамбур у туалетов.

В зале творилось такое, от чего у меня остановился пульс.

Посреди обеденного зала кафе «У Марины», между четырьмя столиками, на ламинате, который ещё пять минут назад был чистым и сухим, стояли друг напротив друга два зверя.

Первый, эфирный суслик. Я его узнал мгновенно. Шерсть, стоящая дыбом по всему телу, маленькие чёрные глаза, горящие бешеной злобой, и мощные задние лапы, от которых по ламинату расходились мелкие трещины статического разряда.

Зверь был крупнее, чем я его помнил с операции, раздобрел на марининых хлебах, и энергия от его Ядра шла плотная, зрелая, с той устойчивой пульсацией, которая говорит о четвёртом или пятом уровне. Суслик потрескивал. По кончикам его шерстинок пробегали голубоватые искры, и воздух вокруг него пах озоном.