Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Сестра⁈

Они живут вместе, делят кухню, ругаются из-за яиц. Кирилл называет её «Лиса». Он заступается за неё перед соседом.

И я, значит, решил, что это пара. Молодец, Покровский. Сорок лет в корпоративных интригах, где ошибка в расстановке сил стоила карьеры, а тут двое двадцатилетних детей, и я не увидел очевидного.

Даже не предположил! Потому что изначально Кирилл сказал, что живёт с девушкой. А у этого выражения есть общепринятое значение.

Олеся стояла напротив и вытирала мокрые глаза от смеха. Тряпка болталась в другой руке, с неё упала пара капель на кафель.

– Покровский, – она отдышалась и посмотрела на меня. – Ты серьёзно думал, что мы с Кирюхой встречаемся? Всё это время?

– Всё это время, – подтвердил я.

Голос прозвучал спокойно и ровно. Внутри же происходило другое. Внутри бетонная плита, между мной и Олесей, под названием «она чужая женщина, забудь, Покровский, ты старый идиот», рухнула.

Олеся тем временем перестала смеяться. Лицо у неё изменилось: от веселья к возмущению. Серые глаза потемнели, скулы порозовели, но уже не от хохота, а от злости.

– Это значит… – она прищурилась и ткнула тряпкой в воздух. – Это значит, он опять! Этот баран! Кирюха опять включил «старшего брата»! Я ему сто раз говорила, что не надо! Стоит в радиусе пяти метров появиться мужику, он каждый раз начинает строить морду кирпичом и делать вид, что мы пара!

Она швырнула тряпку на стол с такой силой, что брызги долетели до меня.

– Мы погодки, Миш. Снимаем комнату в двушке напополам, потому что по отдельности в Питере жильё жрёт ползарплаты. А этот идиот решает за меня, с кем мне общаться! – возмущалась она. – Вчера вечером он садится на кухне и выдаёт: «Пойду поговорю с Мишей по-мужски». По-мужски! Он! Который от конфликта заикается! Я ещё подумала, что это трогательно, а оказывается, он тебя отваживал!

Она метнула на меня острый проверяющий взгляд.

– Поэтому ты и дистанцию держал? Из-за него? – спросила Олеся.

Покровский, думай. Быстро. Правда опасна, потому что правда это «да, я держал дистанцию, ведь считал тебя чужой, а теперь ты не чужая, и мне шестьдесят один год, и всё это бессмысленный обман, на который я не имею права». Ложь тоже опасна, потому что эта девушка быстро ловит фальшь.

Золотая середина. Полуправда.

– Это многое объясняет, Лесь, – сказал я, и тон у меня получился именно таким, каким нужно: спокойный, чуть ироничный, с лёгким оттенком «ну надо же, какой я болван». – А то Кирилл разговаривал со мной так, будто я покушаюсь на его женщину. Вчера вечером он ходил с видом прокурора. Я человек принципиальный, в чужие отношения не лезу. Вот и не лез.

Олеся выдохнула. Подхватила тряпку, отжала её в ведро рядом со стойкой и выпрямилась.

– Ну я ему устрою вечером «защитника чести», – произнесла она с тихой, обещающей интонацией, от которой я мысленно посочувствовал Кириллу. – Он у меня неделю будет одними макаронами питаться. Без кетчупа. С водой из-под крана.

Я представил добродушного Кирилла, жующего голые макароны перед компьютером, и усмехнулся. Парень хотел как лучше, а получит пустые спагетти на семь суток.

– Лесь, ты с ним помягче. Он из добрых побуждений, в конце концов.

– Побуждения у него знаешь где? – она сверкнула глазами. – Вот там и останутся. Вместе с макаронами.

Дверь кафе скрипнула. За стеклом на тротуаре уже маячили первые обеденные клиенты. Олеся скользнула взглядом по часам, близилось время открытия.

– Ладно, – она одёрнула фартук, заправила прядь за ухо и посмотрела на меня. Просто и прямо, без какой-либо игры. – Борщ будешь? Сегодня особенно удался. Марина с утра колдовала.

– Буду, – ответил я.

Я сел за столик у окна, за которым Саня неделю назад облил Комарову чаем. Столешницу с тех пор отмыли, но я всё равно заметил еле видный коричневатый ореол в углу. Память о великой диверсии.

Положил руки на стол. Посмотрел в окно.

За стеклом тянулась обычная питерская улица: мокрый асфальт, фонарь, облупившийся у основания. Прошла бабушка с пакетом. Где-то за углом лязгнул трамвай.

Обыкновенный апрельский полдень на окраине города. Ничего выдающегося и примечательного.

А в голове тишина. Причём оглушительная. Какой не бывало с момента регрессии. Профессорский мозг, привыкший в каждую свободную секунду перемалывать графики эфирных потоков и прикидывать месячный бюджет, замолчал. Ушёл на перерыв, впервые за два месяца новой жизни.

Весь аналитический аппарат, сейчас занимала одна-единственная мысль.

Она его сестра!

Мысль ходила по кругу. Разговор, когда Кирилл «по-мужски» потребовал извинений, и прищуренная хитрая искорка в его глазах. Теперь понятно, что он не защищал девушку, он защищал сестру, а я ему поверил и выстроил целую крепость из ложных умозаключений. Вечер с тортом «Прага», когда мы сидели на кухне, и Олеся смеялась. Пришёл Кирилл, и я, старый дурак, решил не лезть в чужие отношения. Утро, когда она стояла в коридоре в… неглиже можно сказать, а я отвёл глаза и ляпнул что-то невпопад, потому что «нельзя», потому что «она с Кириллом».

Всё это время запрет существовал только в моей голове. Единственным забором между мной и Олесей был Кирилл в роли мнимого бойфренда, и этот забор стоял на пустом месте.

Покровский, ты идиот. Клинический, с осложнениями.

Прошло, может, минут пять. Олеся сновала между столиками: кафе заполнялось. Появились посетители, зазвенели ложки и чашки.

Я смотрел в окно. Вместо улицы перед глазами стояло мокрое от слёз, лицо Олеси. «Я его сестра! Родная!»

В какой-то момент фокус вернулся. Глаза зацепились за стекло. В нем отражался молодой темноволосый парень двадцати одного года.

На лице у него сияла улыбка, от которой щёки лезли к ушам, а глаза превращались в узкие, счастливые щёлочки.

Я уставился на собственное отражение и понял, что улыбаюсь уже минуты три. Сижу в кафе, на виду у людей, и лыблюсь в окно, как дурачок.

Покровский. Соберись. Немедленно. Ты хирург высшей категории, лучший диагност петов. У тебя морщины на душе, гастрит в анамнезе и много лет профессиональной деформации. А ты сидишь и лыбишься, как первокурсник.

Я стиснул зубы. Напряг скулы. Попытался вернуть лицу выражение усталого профессионала, который видел всё и давно ничему не удивляется. Получилось со второй попытки, потому что молодая физиономия отчаянно сопротивлялась и рвалась обратно в улыбку.

Справился. Лицо приняло нейтральное выражение. Руки на столе лежали спокойно. Посторонний наблюдатель увидел бы обычного молодого парня, терпеливо ждущего обед.

Внутри всё ещё пело.

Заткнись, Покровский. Это ничего не меняет. Тебе шестьдесят один. Ей двадцать три. Ты регрессор. Она не знает, кто ты на самом деле. Каждый шаг к сближению, это обман. Ты обманываешь её самим фактом своего существования в этом теле.

Правильные, верные и взрослые слова. Я проговорил их внутренним голосом чётко, по слогам.

– Вот, – Олеся поставила передо мной глубокую тарелку. – Марина сегодня расщедрилась на говядину. С пампушками или с хлебом?

– С пампушками, – машинально ответил я.

Она кивнула, ушла, и вернулась через полминуты с блюдцем, на котором лежали три золотистые чесночные пампушки и веточка укропа. Поставила рядом в маленькой пиале сметану.

– Приятного, – сказала она без подтекста, но улыбнулась. Открыто, легко, и ушла к другим столикам.

Борщ дымился. Густой, тёмно-рубиновый, с плотной шапкой сметаны, которую я размешал ложкой. По краю тарелки расползалось масляное, золотистое кольцо с красными прожилками паприки.

Первая ложка обожгла язык. Вкус ударил мгновенно: кислинка томатной пасты, сладость разваренной свёклы, мясной навар. Молодой желудок, не знавший язвы и пятнадцатилетней овсяной диеты, принял борщ как родного и потребовал ещё.

В прошлой жизни, борщ был запрещён категорически, вместе с жареным, солёным и вообще всем, ради чего стоит садиться за стол.

А тут пампушка. Горячая, хрустящая. Я макнул её в борщ и откусил. Мир стал чуть ярче.

Я доел борщ до последней капли. Подобрал пампушкой остатки бульона с тарелки. Промокнул губы салфеткой.

Энергия наполняла тело от пяток до макушки. Она была чистая, спокойная, какой я не чувствовал с самого момента переноса. Ощущение, что мир стоит на месте, держится крепко, и в этом мире есть пекарня с Валентиной Степановной, клиника с Ксюшей и Феликсом, стационар с Пуховиком, и кафе «У Марины», где подают рубиновый борщ и улыбается девушка с серыми глазами.

Я положил деньги на стол. Встал.

Олеся стояла у стойки и пробивала чек для усатого мужчины в спецовке. Я поймал её взгляд через зал. Она подняла глаза от кассы, и наши глаза встретились на расстоянии. В её взгляде было что-то, чего раньше не было: спокойное, ровное тепло.

– Спасибо, Лесь, – сказал я. Негромко, но она услышала. – Борщ был великолепный. Правда.

Олеся улыбнулась. Коротко кивнула и вернулась к чеку.

Я развернулся и вышел из кафе. Колокольчик звякнул за спиной. Сырой холодный апрельский воздух ударил в лицо, пахнуло мокрым асфальтом.

До клиники несколько минут. Приём в два. Впереди работа, диагнозы, ядра, эфирные потоки и пациенты.

Покровский шёл по тротуару и смотрел прямо перед собой. Лицо спокойное. Спина прямая. Походка размеренная.

И только где-то глубоко, под рёбрами, в том месте, где в прошлой жизни билось огрубевшее сердце, покрытое рубцами от потерь и усталости. В этом месте тихо, упрямо, вопреки рассудку и логике, пульсировала та самая дурацкая улыбка, которую он всё-таки не сумел убить до конца.

В клинике Саня стоял у стеллажа с расходниками на коленях и дотирал нижнюю полку, ту самую, на которую вечно капал конденсат с трубы. Рядом, прислонённый к стене, сох веник. Ксюша сидела за стойкой администратора и заполняла карточку, высунув кончик языка от сосредоточенности, очки традиционно сползли на середину носа.

Пухлежуй лежал посреди приёмной, развалившись на боку, и методично облизывал левый Санин кроссовок. Шнурок уже превратился в мокрую верёвочку.

– Вернулся! – Саня поднял голову и уронил тряпку в ведро. Плеснуло. – Ну как, помирился с Олесей?

– Помирился, – кивнул я.

– И чего она? Простила? – с неподдельным интересом задавал вопросы Саня.

– Простила. Борщом накормила.

Саня присвистнул и одобрительно кивнул, признавая борщ достаточным критерием прощения.

– Записи на два есть? – я повесил куртку и потянулся за халатом.

– Двое, – Ксюша подняла глаза от карточки. – В два бронированная черепаха, хозяин жалуется на чесотку. В два тридцать мини-грифон, стрижка когтей. Хозяйка предупредила, что грифон «немного нервный».

– «Немного нервный» на языке хозяев обычно означает «чуть не откусил палец грумеру», – прокомментировал я. – Ладно. Разберёмся.

Черепаха оказалась трёхлетней самкой панцирного вида «Базальтовый Щит», пять килограммов живого камня с короткими толстыми лапами и маленькими, обиженными на весь мир глазками. Хозяин, тощий студент в растянутом свитере, держал её на руках с нежностью.

– Чешется постоянно, – сообщил он, переминаясь с ноги на ногу. – Трётся панцирем обо всё подряд. О ножку стола, о батарею, о кота. Кот уже от неё прячется на шкаф.

Я провёл пальцем по краю панциря. В стыках между пластинами виднелся мелкий, порошкообразный, белёсый налёт. Едва заметный невооружённым глазом.

– Эфирный лишай, – сказал я. – Грибковая инфекция стыковых мембран. Лечится противогрибковой мазью, десять дней, два раза в сутки. Ксюша, рецепт и «Панцирин-форте» из третьего шкафчика.

Черепаха в моих руках повернула голову и посмотрела с укоризной. Через эмпатию долетело ленивое, басовитое: «Чешется… Везде чешется… Сделай что-нибудь…»

– Сделаю, – пробормотал я.

Студент ушёл с рецептом и черепахой, которая на прощание ткнулась панцирем мне в ладонь.

Грифон появился в два тридцать. «Немного нервный» оказался преуменьшением века.

Мини-грифон Рокки, полуторагодовалый самец второго уровня, ростом с крупного кота, с орлиной головой, львиным задом и характером оскорблённого генерала, ворвался в приёмную на поводке и немедленно попытался взлететь на стеллаж. Поводок натянулся, хозяйка, полная женщина в дублёнке, вцепилась обеими руками и поехала по полу, как водный лыжник.

– Рокки! Рокки, стоять! – выкрикнула она. – Доктор, он не кусается, он просто…

Рокки развернулся, щёлкнул клювом в сантиметре от Саниного носа и издал боевой клёкот, от которого задребезжали стёкла в стеллаже.

– … волнуется, – закончила хозяйка.

Ксюша, не говоря ни слова, присела на корточки и протянула руку. Грифон на полувзмахе замер, повернул голову и уставился на неё жёлтыми глазами. Ксюша не шевельнулась. Рокки втянул воздух, осторожно обнюхал её пальцы и прижал гребень к голове: жест подчинения.

– Птичка хорошая, – сказала Ксюша. – Лапки дай.

Грифон лёг. Просто лёг на бок, выставив когтистые лапы и положив голову на кафель. Хозяйка открыла рот. Саня тоже.

Я молча взял кусачки и подрезал все восемь когтей за четыре минуты. Грифон лежал смирно и только изредка вздрагивал, когда кусачки щёлкали. Через эмпатию доносилось умиротворённое:

«Тёплая рука… Хорошо пахнет… Спать хочу…»

Ксюшин дар. Абсолютное отсутствие страха, считываемое зверями как сигнал безопасности. Ни один тренер на планете не мог повторить то, что она делала интуитивно, голыми руками и голосом, похожим на мурлыканье.

Она сама не понимала, как это работало, и списывала на «ретроградный Меркурий» и «удачное расположение лунных узлов». Мне подходило любое объяснение, лишь бы она продолжала.

Хозяйка ушла с послушным Рокки на поводке и с потрясением на лице. Я закрыл за ней дверь и пошёл мыть руки.

Горячая вода текла по пальцам. Мыло пенилось. Я смотрел на пену и привычно прокручивал в голове итоги дня: Панкратыч и Булочка, извинение перед Олесей, черепаха, грифон. Рутина. Спокойный, хороший день. Можно выдохнуть.

И тут выдох застрял.

Комарова. Я выключил воду. Руки замерли над раковиной, и мыльная пена медленно стекала по запястьям.

Опыт в корпоративных Синдикатах научил меня одному железному правилу: если враг отступает без видимой причины, значит, он наступает в месте, которого ты не видишь.

Инспекторша не приходила проверять, она приходила внедрять.

Я рванул из хирургии в приёмную, на ходу стряхивая воду с рук. Ксюша подняла голову от карточки. Саня перестал полировать стеллаж.

– Записи на вечер есть? – спросил я.

– Нет, последний был грифон, – ответила Ксюша.

– Закрывай дверь. На замок. Табличку «закрыто» вешай.

– Чего? – Саня выпрямился. – Мих, ты чего?

– Саня, бросай тряпку. Полный шмон. Обыскать каждый сантиметр клиники. Каждый угол, щель и каждый стык. Ищем жучки, магические маячки, амулеты слежения, всё, что выглядит чужим, новым или незнакомым. Комарова что-то подкинула. Я уверен.

Ксюша медленно сняла очки, протёрла их и надела обратно, и жест этот у неё всегда означал переключение из режима «рассеянная мечтательница» в режим «слушаю внимательно». Саня стоял с тряпкой в руке, и на его лице привычная весёлость уступила место чему-то жёсткому, уличному. Это было выражение парня, привыкшего к обыскам, но с другой стороны баррикад.

– Понял, – сказал Саня. – Начинаю с приёмной.

Он швырнул тряпку в ведро, опустился на четвереньки и полез под стойку администратора. Ксюша щёлкнула замком входной двери, повесила табличку и вернулась к стеллажам, начав снимать упаковки по одной.

А я пошёл в стационар.

За его дверью царил привычный организованный хаос. Искорка дремала в тёплом вольере, периодически выпуская из ноздрей тонкие колечки дыма. Шипучка сидела в стальном террариуме и задумчиво жевала кусок силиконовой прокладки. Пуховик лежал на мягкой подстилке и смотрел на меня огромными голубыми глазами, в которых плескалось спокойное «ты пришёл, хорошо».

А на жёрдочке, в углу, сидел Феликс.

Белая сова с серебристыми кончиками маховых перьев и рептильными зрачками сидела, нахохлившись, и при моём появлении повернула голову на сто восемьдесят градусов, что всегда выглядело жутковато.

– Доктор, – произнёс он скрипучим голосом, и рептильные зрачки сузились. – Капитализм, это портал в ад! А эти ваши проверки, это лишь инструменты угнетения рабочего класса!

– Это верно, – тут же ответил я. – Но ты не отчаивайся. Твое движение только набирает обороты.

– Это бесспорно. Еще бы эта буржуазная харя не вставляла палки в колеса, – проскрипел Феликс. Понятно, все никак не может остыть после Комаровой. – Я б с ней глаз не спускал, будь моя воля.

– Ты прав, Ильич, – бросил я, проходя мимо. – Как-нибудь устроим тебе такую возможность. Но ты не молчи, если что-то увидишь.

– Молчание убивает революцию! – тут же сказал Феликс, но замолк, уловив мой тон.

Я подошел к месту Пухлежуя.

Мохнатая сосиска подняла голову, увидела меня и немедленно бросилась облизывать. Широкий розовый язык прошёлся по подбородку, по щеке, целясь в нос. Я перехватил морду и посмотрел Пухлежую в маленькие, круглые и бесконечно счатсливые глаза.

Пухлежуй. Питомец Сани. Мохнатая сосиска с нюхом как у акулы и мозгами как у хлебного мякиша. Этот зверь мог учуять сырую котлету через три стены и два этажа, но сконцентрироваться на задаче дольше пяти секунд ему не позволяла природа. Фокуса ноль. Внимание рассеивалось мгновенно, переключаясь на ближайший запах, шорох или собственный хвост.

Для поисковой работы Пухлежуй был идеальным носом и безнадёжной головой.

Но нос мне и был нужен.

Я подошёл к шкафчику с препаратами. Третья полка, правый угол, за рядом стандартных антисептиков. Маленькая ампула тёмного стекла с бледно-голубой жидкостью внутри. На этикетке мелким шрифтом: «Эфирный Когнито-Стимулятор. 0,5 мл. Для ветеринарного применения».

Местный аналог глицина для зверей, смешанного с кофеином и капелькой эфирной настойки можжевельника. Безвредный, временный, действует минут двадцать. Повышает когнитивную концентрацию у низкоуровневых петов, позволяя им удерживать одну задачу в фокусе. Обычно применяется при дрессировке тупорылых видов.

Идеальный препарат для Пухлежуя.

Я надломил ампулу, набрал пипеткой и капнул Пухлежую на язык. Три капли.

Пухлежуй сглотнул. Моргнул.

И изменился.

Круглые глазки сузились, обретая непривычную глубину. Зрачки стянулись в точки. Мохнатая шерсть, обычно прилизанная и свисающая, встала дыбом вдоль хребта, придавая Пухлежую вид маленького, растрёпанного учёного.

Даже поза изменилась: вместо расслабленной сосиски перед мной сидело существо с прямой спиной и поднятой головой. В маленьких глазах впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло нечто похожее на осмысленность.

Пухлежуй впервые в жизни выглядел интеллектуальным существом. Зрелище было настолько непривычным, что я на секунду засомневался, того ли зверя стимулировал.

Через эмпатию пришло чёткое, собранное:

«Слушаю. Что нужно?»

Обычно от Пухлежуя доносилось «еда? еда! лизнуть! хвост! еда!». Контраст потрясал.

Я достал из кармана халата дешёвую, с надкусанным колпачком шариковую ручку. Ручку, забытую Комаровой на стойке после подписания акта. Ксюша подобрала её машинально, и оставила на столе, а Комариха не забрала.

Поднёс ручку к носу Пухлежуя. Тот втянул воздух: раз, другой, третий. Ноздри раздулись, шерсть на морде шевельнулась.

– Ищи, – сказал я. – Этот запах. В клинике. Покажи, где он есть.

Пухлежуй спрыгнул с моих рук и двинулся по полу стационара, низко опустив нос. Шёл деловито, целенаправленно, обнюхивая углы, стыки вольеров, ножки столов. Шерсть топорщилась. Хвост торчал вертикально.

Проблема обнаружилась через тридцать секунд.

Пухлежуй дошёл до шкафчика с кормами, замер, втянул воздух и резко свернул. Нос уткнулся в мешок с сухим кормом для рептилоидов. Глаза распахнулись. Хвост задрожал.

Корм. Его запах перебил всё остальное. Даже на стимуляторе Пухлежуй оставался Пухлежуем: нос работал идеально, а воля рассыпалась при первом контакте с едой.

– Нет, – сказал я. – Не корм. Ручка. Запах ручки.

Пухлежуй посмотрел на меня с выражением «а можно всё-таки корм?» и ткнулся носом обратно в мешок.

Я вздохнул и отрицательно покачал головой.

Мы двинулись через клинику конвоем: Пухлежуй впереди, за ним я в роли надзирателя.

Саня ползал под стойкой администратора и простукивал днище. Ксюша разбирала полки стеллажа, выкладывая упаковки рядами на пол. Пухлежуй пробежал мимо Сани, обнюхал стойку, стул, ведро.

Приёмная. Стойка. Стеллаж. Подоконник. Мусорка. Стул. Входная дверь.

Пухлежуй обнюхал всё. Я контролировал каждый поворот.

Результат: ноль.

Хирургия. Стол. Лампа. Шкафчик с инструментами. Раковина. Стены.

И опять ноль.

Стационар. Вольеры. Полки. Углы.

Снова ноль.

Через двадцать минут мы собрались в приёмной. Я сидел на стуле, упираясь локтями в колени. Саня, вытирая пот со лба, привалился к стойке. Ксюша стояла рядом, придерживая сползающие очки.

Пухлежуй лежал у Саниных ног. Стимулятор отпускал: глаза снова округлились, зрачки расплылись, и осмысленное выражение постепенно сменялось привычной блаженной пустотой.

Через минуту он окончательно вернулся в исходное состояние, подтверждением чему послужил момент, когда мохнатая пасть привычно сомкнулась на Санином шнурке и начала меланхолично жевать.

Я потёр переносицу.

– Не понимаю, – произнёс я вслух, – Не могла она прийти просто так. Эта женщина потеряла бланки и шестьсот тысяч. Она мстительная, злопамятная, коррумпированная до костей. И вдруг пришла, подписала акт с одним замечанием и ушла? Нонсенс.

– Мутные они были, оба, – подал голос Саня, скрестив руки на груди. – Зыркали по сторонам, будто план помещения в голове рисовали. Комарова ходила, трогала всё подряд. А второй…

– А второй инспектор вообще молчал, – подхватила Ксюша. – За всю проверку ни одного слова. Только планшетом водил и кнопки нажимал. И у шкафчика в хирургии долго стоял, помните? Минуты две, не меньше. Я ещё подумала, что он там что-то считывает.

Я замер. Мысль, блуждавшая по периферии сознания последние двадцать минут, вдруг развернулась и встала прямо перед глазами.

Второй инспектор.

Молчаливый мужик с планшетом. Безликий и незаметный. Человек, на которого никто не обращает внимания, потому что всё внимание поглощает Комарова. Громкая, скандальная, требующая бумажки, лезущая в каждый угол.

Отвлекающая мишень.

Ширма.

Комарова отвлекала нас на себя, а мужик тихо делал свою работу. Пока Ксюша роняла инструменты, пока я торговался за формулировки в акте, – второй инспектор спокойно ходил по клинике и делал то, зачем его послали.

Я резко и зло ударил кулаком по колену.

– Чёрт! – вырвалось у меня. – Если подкинул он, ручка Комаровой бесполезна. Мы искали по её запаху, а нужен был его. Нам нужен его запах, образец эфирного следа, а у нас ничего нет. Он в клинике ничего не трогал, ни к чему не прикасался, только планшет свой трогал… У Пухли нет образца запаха.

Я осёкся и закрыл глаза.

Непростительная ошибка, Покровский. Ты смотрел на Комарову, потому что она была очевидной угрозой и просчитывал её ходы, готовил контрмеры, строил против нее план защиты. А настоящая угроза стояла рядом и молчала.

Н-да…

И тут Ксюша поправила очки. Привычный жест: двумя пальцами, снизу вверх, по переносице. Но на этот раз к жесту добавилось кое-что ещё. Лёгкое изменение в лице.

– Вообще-то… – начала она тихо. – Есть.

Саня поднял голову. Я открыл глаза.

Ксюша медленно, с какой-то непривычной торжественностью, опустила руку в карман халата. Покопалась. И достала.

Белый носовой платок. Чистый, если не считать лёгкого отпечатка подошвы на одной стороне.

– Когда я уронила лоток с инструментами, – Ксюша произнесла это спокойно, деловито, – он наклонился помочь собрать. И выронил из нагрудного кармана пиджака платок. Я на него наступила. Случайно. А потом подняла, сунула под стол и забрала, когда он ушёл.

Она повертела платок в пальцах и пожала плечами.

– Я же говорила, у меня интуиция. Таро не врёт. Как знала, что пригодится.

Я смотрел на Ксюшу Мельникову, и ощущение было такое, будто передо мной только что рассекретили агента разведки, проработавшего под прикрытием двадцать лет.

Саня смотрел на неё с тем же выражением. Рот приоткрыт, фингал под глазом подёргивался.

– Ксюха, – выдохнул он. – Ты… ты реально…

Он не закончил. Покачал головой и замолчал.

Я протянул руку. Ксюша вложила платок мне в ладонь. Ткань была мягкая, тонкая, дорогая. Монограмма вышита тёмно-синими нитками. Две переплетённые буквы, которые я пока не мог разобрать.

– Ксюша, – сказал я.

– Да, Михаил Алексеевич?

– Ты бесценный сотрудник.

Очки съехали на кончик носа. Она поправила их. Порозовела.

– Это Меркурий, – пробормотала она. – Он вчера вышел из ретрограда.

– Хоть сама Андромеда, – отмахнулся я. – Пухля, иди ко мне. Попробуй поискать этот запах, – сказал я и сунул ему носовой платок.

От авторов:

Друзья, вы знаете, что мы пашем над книгой ежедневно и вкладываем в неё все силы, чтобы выдавать главы максимально быстро. Ваша поддержка для нас – это тот самый бензин, на котором едет наш творческий мотор.

Напоминаем про наше «авторское обещание»: чем больше от вас лайков и живых комментариев, тем чаще мы будем радовать вас двойными продами! Нам очень важно видеть, что история цепляет, что герои живут в ваших мыслях, а сюжет заставляет ждать продолжения.

Черканите пару слов в комментариях – для вас это минута, а для нас – лучшая мотивация выдать следующую главу как можно скорее. Погнали дальше? ;)