Текст книги "Портрет"

Автор книги: Александр Кожедуб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

– В чем дело? – спросил он, вытирая ладонью рот.

– Пошел вон! – поднялся с места Сивцов. – Мы отказываемся есть твои помои. Сборы, на выход!

Грохот отодвигаемых стульев был похож на разрыв снаряда. Мы вышли из столовой и уже беспорядочной толпой вернулись в казарму. Я заметил, что прапорщик смотрел нам вслед с вытаращенными глазами.

– До него еще не дошло, что сытная служба кончилась, – сказал Лисин. – Мозги жиром заплыли. Что будем делать?

– Расписывать пульку, – пожал я плечами. – Ничего другого не остается.

– Могу сбегать в магазин, – предложил Фурман. Видимо, он решил, что его время настало. Пропадать, так с музыкой!

– Так рано не продадут даже тебе, – остудил его пыл Лисин. – Да и пить на голодный желудок вредно.

– А мы закуску купим! – не успокаивался Иван.

– Подождем.

Но долго ждать нам не дали.

– Строиться! – послышалась команда Сивцова.

Я заметил, что сейчас власть в свои руки взяли партизаны, которые офицерское звание получили не в университете, а после срочной службы в армии. До сих пор они не выделялись ни на физподготовке, ни на занятиях. Теперь приказы отдавали только Сивцов с соратниками.

Мы выстроились в колонну по четыре и прошли на плац перед столовой.

– Иваньков уже ждет, – встревоженно сказал Зябкин, шедший передо мной. – А с ним какой-то полковник.

– Заместитель командира дивизии по тылу! – подмигнул нам Сивцов. – Видел, какое брюхо?

Живот у полковника действительно был солидный. Я и не знал, что такой может быть у командного состава.

– Трудовой мозоль! – опять подмигнул нам Сивцов. – Ты думаешь, к кому на стол попадают наши харчи?

– Подполковник, что происходит в вашем подразделении? – повернулся полковник к Иванькову.

Тот доложил о бунте офицеров запаса.

– Отказываются от питания?! – удивился полковник. – Советские офицеры?!

– Так точно! – козырнул Иваньков.

На его потемневшее лицо было страшно смотреть.

«В Палестине, видимо, было легче», – подумал я.

– Там партизан не было, – сказал из-за спины Лисин. Как всегда, он прекрасно читал мои мысли.

– Начальника кухни сюда! – распорядился полковник.

Чеканя шаг, подошел прапорщик. Фигурой он был похож на полковника, только вдвое моложе.

«Одного поля ягоды», – мелькнуло в моей голове.

– Ты чем, сволочь, кормишь офицеров?! – заорал полковник. – Куда делись продукты, которые тебе выдали?!

Лицо заместителя командира дивизии налилось краской. Ремень, подпоясывавший его большое брюхо, натянулся так, что казалось, вот-вот лопнет. Папаха на голове свесилась набок, готовая в любой момент свалиться.

Полковник размахнулся и изо всей силы стукнул кулаком в белой перчатке по лицу прапорщика. Тот пошатнулся, но устоял на ногах. С его головы слетела ушанка и откатилась под ноги Иванькова, словно вражеская мина. Тот вздрогнул и сделал шаг назад.

Папаха с головы полковника, кстати говоря, не свалилась.

«Настоящие боевые действия! – подумал я. – Интересно, было ли что-нибудь подобное на Голанских высотах?»

По глазам Иванькова я понял, что таких боев там не наблюдалось.

– Я же сказал – прапорщику конец! – наклонился к моему уху Лисин. – Стоит как пугало. Надевай ушанку и беги отсюда!

Но прапорщик стоял, вытянув руки по швам, и ел глазами начальство.

Полковник скривился, снял с правой руки перчатку и внимательно осмотрел косточки пальцев на кулаке. Видимо, он повредил их о скулу прапорщика.

– Накрыть по новой столы и как следует накормить товарищей офицеров! – распорядился он. – Еще раз случится что-нибудь подобное – уволю всех!

Зам по тылу резко повернулся и направился к газику, в котором водитель уже завел двигатель.

Публичная расправа закончилась.

– Вольно! – скомандовал Иваньков. – Даю полчаса на приведение себя в порядок! Сивцов, ко мне, остальным разойтись!

– Образцово-показательный спектакль! – сплюнул себе под ноги Лисин. – Даже в австрийской армии таких полковников не было.

– Полковники есть в любой армии, – не согласился я. – Тыл – он и в Африке тыл. Зябкин, не жалеешь, что не пошел служить после университета?

– Жалею! – сбил ушанку на затылок Зябкин. – Там у меня все были бы накормлены и напоены, а сам я уже батальоном командовал бы.

Это было похоже на правду. В отличие от меня с Лисиным, Зябкин уважал начальство. На филфаке он был любимчиком декана.

9

Мы шли с Галочкой по улице. Я уже давно ходил по городу в гражданской одежде, и можно было не беспокоиться, под левую или под правую руку меня держит девушка.

– Когда заканчиваются твои сборы? – спросила Галочка.

– Через неделю.

– Как быстро летит время! – вздохнула она.

«А у нас еще ничего не было, – подумал я. – Неужели нельзя найти квартиру, которая была бы свободна хотя бы на час?»

– Нет у меня квартиры, – искоса взглянула на меня Галочка. – Тем более Синичкин приехал.

– И что? – Я остановился.

– Ничего, – дернула она плечом. – Говорит, чтоб возвращалась к нему.

– А ты?

– Не хочу.

Я обнял ее, и мы поцеловались. Целовалась Галочка охотно и в любом месте, даже на людной улице. А вот мне хотелось уединенности.

– Давай зайдем на старое кладбище, – предложила Галочка. – Это рядом.

– Зачем? – удивился я.

– Здесь похоронены русские воины, которые погибли в тысяча восемьсот двенадцатом году. Французы тоже есть. Мне нравятся их памятники. Монументы!

Памятники действительно были величественные – колонны из красного мрамора, бюсты с эполетами. Мне было еще рано думать о надмогильных памятниках, но я тем не менее отметил надежность мраморных колонн, установленных полтора века назад. Современным офицерам такие не поставят, даже подполковнику Иванькову.

В этом конце кладбища не было ни души, и целовались мы как в последний раз.

– Я приеду к тебе в Минск, – сказала Галочка.

Тяжело дыша, она приложила к вискам кончики пальцев.

– А дочка? – спросил я.

– Родители присмотрят. А лучше отдам Синичкину, его ведь ребенок.

Мы засмеялись.

– Чему вас учат на сборах? – спросила Галочка.

Ей было трудно держать себя в руках, и она задавала нелепые вопросы.

– Тактике, – сказал я. – Определяем маршрут наступления дивизии.

– Какого наступления?

Галочка успокоилась, у нее перестали дрожать кончики пальцев.

– На Европу, – пожал я плечами. – Варшава – Берлин – Лондон. Я предложил из Берлина завернуть в Париж, и теперь этот вопрос изучается в штабе. Я даже рапорт написал.

Никакого рапорта, конечно, я не писал, но разве это имеет значение для Галочки?

– Я поеду с вами, – посмотрела на меня своими глазами-вишнями Галочка. – Медсестрой. Возьмешь?

Я попытался притянуть ее к себе, но девушка обеими руками уперлась мне в грудь.

– Не надо, – шепнула она. – Среди этих памятников я теряю голову…

Я отпустил ее, и мы пошли по узкой дорожке к выходу, Галочка впереди, я за ней. У нее по-прежнему была легкая походка, может, чуточку сильнее раскачивались бедра…

– А ты не смотри, – оглянулась на меня Галочка. – Спокойнее будешь спать.

Я хотел было сказать, что у всех воинов в нашей казарме крепкий сон, но промолчал. Не обо всех воинских секретах надо рассказывать женщинам, даже таким хорошеньким, как Галя.

– Не нужны нам ваши секреты, – сказала Галочка, не поворачивая головы. – А в Париж я поехала бы.

Но для меня в этом не было никакого секрета. Увидеть Париж – и умереть…

– Ты, когда станешь знаменитым писателем, начнешь путешествовать? – спросила Галочка, когда мы подошли к воротам кладбища.

– Обязательно, – сказал я. – Только об этом и мечтаю.

Мысли о путешествиях, к счастью, еще не портили мне жизнь.

По зимним улицам города долго не походишь, и мы зашли сначала к Рае, потом к Володе с Тамарой, а закончили свои блуждания у Инны. Там меня ждал диван, ставший таким же родным, как и кровать в казарме. Вино, песни под гитару, теплый девичий бок – что еще человеку надо?

Однако я понимал, что ни в казарме, ни в квартире Инны я долго не останусь.

Жизнь только ускоряла свой темп, и надо было успеть ухватить свой кусочек счастья. Я хорошо осознавал, что проношусь мимо него.

Но летели сломя голову и все остальные, в том числе Рая. Меня подмывало взять ее за руку, отвести в уголок и поговорить по душам. Она менее других походила на инопланетянку, мечтающую о Париже.

Однако Рая только улыбалась в ответ на мои взгляды. Исповедоваться она не хотела, да и я еще тот батюшка.

– Пойдем танцевать, – поднялась с места Галочка.

Я обнял ее за талию. Самая сладкая женщина именно та, что тебе не принадлежит. Это и есть тот самый закон подлости?

– Мы же договорились, что я приеду к тебе в Минск, – шепнула мне в ухо Галочка. – Готовь квартиру.

Однако квартиры в Минске у меня не было, лишь место в общежитии. На что она рассчитывает?

– На Господа! – засмеялась Галочка. – Если Он захочет, все у нас будет хорошо.

С этим я был согласен целиком и полностью. У нас было кому вести человека за руку – родители, начальство, друзья. А над всеми властвовал Господь. Галочка в Него верит?

– Конечно! – отшатнулась она от меня. – Я по воскресеньям в церковь хожу. А католики у нас чуть не каждый день в костеле.

Да, это был Гродно, может быть, лучший в Белоруссии город. Недаром в нем столько церквей и костелов. Хотел бы ты здесь остаться навсегда?

– Лучше в Минск, – снова прижалась ко мне Галочка. – В столице легче жить, чем в провинции.

Хорошо, что в нашей жизни есть женщины. Они знают, откуда у коня хвост растет.

С этой мыслью я и устроился на своем диване.

10

На сборах все опять вошло в свою колею. Даже прапорщик на кухне остался тот же.

– Мог бы и обидеться, – сказал я Лисину.

– На что?! – удивился тот. – Подумаешь, по морде дали. Тем более – зам по тылу.

– Не зам по тылу, а ему по скуле, – вмешался в наш разговор Зябкин. – Слышали, что с майором Петровым случилось?

– Нет.

– Получил звание подполковника и влип.

– Куда может влипнуть подполковник? – усмехнулся Лисин. – Он же не партизан.

– Жуткая история! – не поддержал его игривый тон Зябкин. – Знаешь, как в армии отмечают очередную звездочку?

– Конечно, – кивнул Александр. – Опускают звездочку в стакан с водкой и выпивают.

– Вот именно! Я, например, стакан водки выпить могу, а некоторые…

Он посмотрел на меня.

– Нет, – сказал я. – Мой батька выпивает легко, а я не могу.

История, случившаяся с подполковником Петровым, бывшим майором, действительно далеко выходила за границы обычной.

Получив на руки приказ о присвоении очередного звания «подполковник», Петров отметил это событие в кругу сослуживцев. А в Советской армии все празднования проходят по одному распорядку: наливают и пьют. Погуляв как следует, а точнее, выпив все, что было, отцы-командиры разошлись по домам. Но Петров жил чуть дальше, чем остальные, а проводить его до двери квартиры никто из собутыльников не догадался, и новоиспеченного подполковника подобрал на улице военный патруль. Наверное, он не очень хорошо держался на ногах. А может, и совсем не стоял на них. Как бы там ни было, Петрова задержали, как пишут в протоколах, в непотребном виде, доставили в комендатуру и сообщили о случившемся по инстанции.

– Отвезли в вытрезвитель? – спросил Лисин.

– Домой, – ответил Зябкин, – но лучше бы они его туда не возили.

– Почему? – удивился я.

– Жена так врезала по морде, что один глаз совсем не видит. Теперь на больничном.

– А звездочка? – спросил я.

– Какая звездочка? – уставились на меня друзья.

– Подполковничья.

– Наверное, заберут назад, – подумав, сказал Зябкин. – Будет и дальше служить майором.

– Могут совсем уволить, – сказал Лисин.

– Вряд ли, – покрутил головой Зябкин. – Он же больше ничего не умеет, только стрелять и маршировать.

Кстати, на прошлой неделе нас возили на стрельбище, и командовал стрельбами как раз Петров.

– Не уволят, – согласился я. – Это же не измена родине, обычная пьянка.

– Зигзаг удачи, – вздохнул Лисин. – Почему он случается в самый неподходящий момент?

– Иначе не было бы интереса к жизни, – хмыкнул я. – Спали бы не только ночью, но и днем. Посмотри на наших партизан – байбаки!

– Не все! – запротестовал Зябкин. – Я, например… Слушай, а из нашей части можно выйти другим путем, не через КПП?

– А что?

Теперь мы с Лисиным уставились на товарища.

– На КПП Наталья будет ждать, – вздохнул Володя. – Она знает, когда наши сборы заканчиваются.

– Проститься хочет? – спросил я.

– Проститься! – хохотнул Зябкин. – В ЗАГС она хочет. Сказала, из Гродно меня не выпустит.

– У тебя семья, – сказал я.

– Это ты знаешь, что семья. А ей никто об этом не говорил.

– Придется через забор! – присвистнул Лисин.

– Высокий…

Мы посмотрели на кирпичное ограждение вокруг воинской части, возвышавшееся неподалеку.

– Не все так просто! – вспомнил я любимое высказывание Славы Кирзанова.

– Зато жизнь бьет ключом! – подмигнул мне Лисин.

– И больше по голове… – согласился Зябкин.

Сборы заканчивались. На кухне снова стали плохо кормить, но на это уже никто не обращал внимания. В казарме воцарился дембельский настрой, а это самое вредное из всего, что бывает на службе. Даже есть не хотелось.

В прошлые выходные я распрощался со своими гродненскими друзьями. Произошло это на квартире у Раи.

– Где родители? – спросил я, когда она открыла мне дверь.

– В санатории, – усмехнулась она.

– Значит, ночевать буду у тебя?

– Ночуй.

– Галочка придет?

– Ей дочку не с кем оставить.

– Есть Синичкин.

– Вот он и не отпускает. Хватит, говорит, по задворкам шляться.

«А мы и не ходили по задворкам, – подумал я. – Один только раз на кладбище заглянули».

– Упустил девушку, – покивала Рая. – А она у нас самая красивая. К Инне тоже под бочок не пристроился. Думаешь, мы просто так тебя к ней подселили?

– У нее тоже дочка, – сказал я.

– И нет мужа. Эх ты, офицер!

Я стал красный, как свекла, в большом зеркале, стоявшем в прихожей, это было хорошо видно.

– Что означает название улицы Фолюш? – спросил я.

Вопрос был нелепый, но мне это и надо было.

– Не знаю, – пожала плечами Рая. – Видимо, что-то польское. Снимай ботинки и проходи.

Мы выпили вина, послушали песни Володи, и я лег спать на диване, который был значительно больше, чем у Инны. Никто меня не беспокоил, и я хорошо выспался.

В последний день сборов у КПП действительно дежурило несколько выряженных девчат. Они напряженно высматривали своих ухажеров, но через ворота те не проходили. Я знал, что Зябкин с соратниками направились в тыл, туда, где в ограждении был потайной лаз. Ни одна воинская часть в нашей стране без него не существовала.

Часть шестая

Шарж

1

– Ну что, люты больш браўся завеямі? – подмигнул мне Саня Камлыга.

Он учился на филфаке двумя курсами младше меня, и мы сначала играли вместе в КВН, а теперь соперничали на баскетбольной площадке. Саня женился на моей одногруппнице Тамаре, и я иногда заходил к ним домой. Тамара, кстати, нравилась всем ребятам, которых я знал, но выбрала Камлыгу. Видимо, имела на то основания. Высокий, бородатый, остроумный, преподает болгарский язык на филфаке. Это был, что называется, счастливый брак.

– Браўся, – кивнул я.

Я не обижался на подначки друзей. Нравится им начало моего рассказа «В февральскую вьюгу», и ладно. Камлыга придумал еще одну шутку обо мне. «У Шуры шары, шоры и шайба», – обязательно говорил он при встрече. Все смеялись и добавляли к шарам и шорам шарфик, шкаф и даже шушун. Не хватало одного шурупчика. Так меня дразнили пацаны в Речице, где я учился с пятого по восьмой класс. Но слово «шурупчик» было чужим для филологов, и я с ним не вылезал.

Кстати, Шуриком меня звали только родители.

– Саньки, идите за стол! – позвала из кухни Тамара.

Сегодня я зашел к ним после баскетбола. Саня с Тамарой жили у ее родителей. Отец, Иван Иванович, был деканом филологического факультета пединститута, и квартира у него была большая.

– Чем занимаешься? – спросила Тамара.

– Работаю, – пожал я плечами.

– Иногда смотрю твои передачи, – улыбнулась уголками губ Тамара. – Мало чем отличаются от других передач Белорусского телевидения.

От этой ее улыбки уголками губ мне всегда становилось не по себе.

– Если бы отличались, меня бы давно оттуда выгнали, – сказал я. – Норовистых коров в колхозном стаде не держат.

– А передача про Короткевича получилась хорошая, – сказала Тамара. – Выговор за нее получил?

– Нет, – качнул я головой. – Выговор был за выступление поэта Антона Белькевича.

– Не те стихи прочитал?

– Те, но после того, как он полез под стол, передачу пришлось остановить.

И я рассказал, что произошло в студии на передаче «Поэзия».

Саня с Тамарой хохотали так, что из своей комнаты вышла не только мама Тамары, но и папа.

– Пойдем в нашу комнату, – сказала Тамара.

Одной рукой она вытирала слезы, второй держала тарелку с нарезанной колбасой.

Я опять подумал, что Камлыге повезло с женой. Смеяться до слез умеет не каждая.

– Жалко, что я не видела этого по телевизору. Ты в следующий раз звони, когда выходишь в эфир.

– Ладно, – кивнул я.

Квартира у декана была хорошо спланирована, и если в комнате молодых пели, например, под гитару, родители этого не слышали. К тому же они были воспитанными людьми.

– Книгу написал? – спросил Саня.

– Написал, – кивнул я.

– Про лютый?

– Про лютый тоже.

– О чем еще? – присоединилась к расспросам Тамара.

– Мало ли о чем пишут, – снял я с полки томик Хемингуэя. – О рыбалке, например.

– На майские поедем в пущу, – сказал Саня. – Я новое удилище купил.

В Налибокской пуще мы ловили липеня – европейского хариуса, и выезд туда для меня был, пожалуй, самым ожидаемым событием в году.

– Для меня тоже, – согласился со мной Саня. – Баскетбол, липень и пиво – что еще нужно для жизни?

На третьем месте у него были, конечно, девушки, однако не обо всем можно говорить при жене.

– Я тоже поеду, – сказала Тамара. – И тоже буду пить пиво.

Видимо, она все же о чем-то догадывалась, но какое мне до этого дело?

– Правильно, у Шуры шары, – усмехнулась Тамара. – Жениться не собираешься?

– На ком? – удивился я. – Уже всех расхватали.

– А Светка?

Со Светкой Ивановой на пятом курсе у меня действительно был роман, но кто об этом помнит?

– Я помню, – сказала Тамара. – Хорошая девушка.

– Все хорошие, – согласился я.

Тамара знала, что в студенчестве она мне нравилась, вместе с Натальей, конечно. До пятого курса они были подружками не разлей вода – Наташка Калмыкова и Тамара. На четвертом курсе Саня Камлыга начал встречаться с Наташей. Я, конечно, переживал, но куда мне до Камлыги. Все шло к свадьбе, но перед защитой диплома Саня неожиданно женился на Тамаре. Они и не встречались особенно, во всяком случае, я этого не заметил. Наташа и Тамара не то чтобы поссорились – они выкинули друг дружку из своей жизни. Довольным выглядел один Саня, но это и понятно: квартира у родителей Тамары была намного больше, чем у Калмыковых.

И вот я в гостях у Тамары с Саней. Калмыкова преподает русский язык и литературу где-то в Зеленом Луге. И никто из нас студенческие времена не вспоминает.

– Почему? – посмотрел на меня Камлыга. – Хорошие были времена. Виталик Шаталин каждый год заводил новую подругу.

Мы засмеялись.

– Он так ни на одной и не женился? – спросила Тамара.

– Дочку сотрудника ЦК партии взял, – вздохнул Саня. – Виталик у нас птица высокого полета.

Я не знал, где сейчас летает Виталик, однако студентом он звезд с неба не хватал. Или это теперь не главное?

– Главное – это тесть, – сказал Саня. – Он Виталика на киностудию устроил.

– Кем? – спросил я.

– Ассистентом режиссера.

– Перестаньте говорить о грустном, – отодвинула от себя фужер с вином Тамара. – Шура, куда ты в последний раз ездил в командировку?

– В Ташкент, – ответил я. – Снимал передачу про Якуба Коласа. Он там во время войны жил в эвакуации.

– Интересно было?

– Конечно. Записал интервью с поэтессой Зульфией. Она рассказывала, что Константин Михайлович помогал материально поэтам, которые были вместе с ним в эвакуации. Например, Анне Ахматовой.

– Он был такой богатый? – удивился Камлыга.

– Зульфия говорила, что Колас получил так называемые депутатские деньги, ну и поделился ими с Ахматовой. Просто поэты редко бывают богатыми.

– Бедность и богатство – понятия относительные, – сказала Тамара. – Ты уже стал богатым?

– Откуда? – посмотрел я на нее.

– Нужно романы писать, – сказал Камлыга. – Так ты едешь с нами в Налибокскую пущу?

– Обязательно, – кивнул я. – Смонтирую передачу про Якуба Коласа и поеду.

– Хорошая компания собирается, – усмехнулся Саня, – Дима, Петр, мы с Тамарой. Все хариусы будут наши.

Я в этом не сомневался.

2

Поплавок пропал с глаз, и я подсёк. Удилище согнулось в дугу, и я понял, что на крючок засеклась хорошая рыба.

– Не спеши! – крикнул Дима. – Это может быть форель.

Я и сам знал, что спешить не надо.

Сегодня утром мы отправились ловить парами – Саня Камлыга с Петром пошли вверх по реке, мы с Димой вниз. Дима бросал под берега искусственную муху, а я набрал ручейника. На Днепре ручейники сидели в своих хатках на ивняках, окунувших нижние ветки в воду. На этой реке ивняков не было, и ручейники цеплялись за обломанные сучья на перекатах и даже за камни. Но это был тот самый ручейник, любимая пожива речной рыбы.

Я подвел рыбу к берегу и выбросил на песок. К счастью, она не сорвалась в воде.

– А это не форель, – сказал Дима.

Я опустился на колени и взял добычу в руки. Красные плавники на белой чешуе не оставляли сомнений – голавль.

– Классная рыба, – сказал Дима. – За килограмм.

Да, голавль был хорош. На удочку никому из нас он еще не попадался, только на перемет, на который мы наживляли речную миногу. Находить миног в песке под берегом нас научил Петр. Собственно, он был нашим наставником во всем, жена, и та у него была красивее других.

– Так я же биолог! – в недоумении смотрел на друзей глубоко-синими глазами Петр. – Мы пьем только спирт.

Но голавля на удочку не ловил и Петр.

– На что поймал? – спросил Дима.

– На ручейника.

От волнения у меня дрожали руки.

Месяц назад Дима пришел работать в редакцию литературно-драматических программ, и по моей, конечно, протекции. Но его родители были не последние люди в минском литературном окружении, это тоже сыграло свою роль. Мы с ним вместе учились на филфаке, он на белорусском отделении, я на русском. Близкими друзьями не были, но и не враждовали.

– Может, и мне перейти на ручейника? – посмотрел на свою муху Дима.

Мушки он делал сам, и отказаться от них для него было непросто.

– Продолжай бросать, – сказал я. – Если здесь есть хариус, обязательно возьмет. А он есть.

Мы по излучине вышли на открытый берег реки, и я в ошеломлении остановился. На песке под кручей загорали три хорошенькие девушки – черная, светлая и рыжая.

– Наяды! – присвистнул Дима.

«Старшеклассницы», – подумал я. Все-таки у меня за плечами был не только филфак университета, но и год физруком в средней школе.

Судя по взглядам, девушки были не очень рады появлению рыболовов.

– Из деревни, что стоит на шоссе, – высказал догадку Дима. – Но это далеко отсюда.

– Подвез кто-то, – сказал я. – Или на велосипедах приехали.

Мы миновали девушек и опять полезли в кусты. Вдогонку нам долетел смех.

– И зачем ржать? – встопорщил усы Дима. – Рыбаков никогда не видели?

– Школьницы, – хмыкнул я. – Им покажи палец – попадают от смеха. К тому же здесь на всей реке ни души.

– Вот и я об этом.

Девицы девицами, но на первом месте у нас рыба. Я взвесил в руке пакет с голавлём. Есть что показать парням.

Где-то через полчаса повезло и Диме. Из-под кручи, заросшей лещиной, он выдернул хариуса. Он был вдвое меньше моего голавля, но Дима все равно был счастлив.

– Удачный день! – сказал он, засовывая рыбу в мешок.

Руки у него дрожали еще сильнее, чем у меня. Однако ни его, ни меня это не смущало. Рыбацкое волнение отличается от любого другого.

– Слушай, а что у тебя с Мариной? – вдруг спросил Дима.

– С какой Мариной, радисткой? – посмотрел я на него.

– На днях я встретил ее в коридоре, и она передала тебе привет. В гости пригласила. Обещала познакомить с Валькой. Кто такая Валька?

– Красавица, – сказал я. – Влюблены все видеоинженеры.

– Марина тоже красавица, – хмыкнул Дима. – Так что, идем в гости?

– Идем, – кивнул я. – Еще по парочке хариусов возьмем – и к девочкам. Только там не мы будем ловить, а нас.

Дима засмеялся. Здесь, на реке в лесных дебрях, все виделось в розовом свете. И девушки были нисколько не хуже серебряных хариусов, на ощупь такие же упругие.

3

Я зашел в новый дом Союза писателей. Как мне казалось, это было одно из самых шикарных зданий Минска. На втором этаже в нем сидели председатель и секретари Союза писателей, на третьем – консультанты и сотрудники вспомогательных служб. Но самым желанным для молодых писателей был первый этаж, где располагался бар.

И я сразу направился туда.

За одним из столов я увидел Мишу Сухно и Столярова, с которым познакомился на совещании в Королищевичах. Было это, правда, довольно давно. Он меня помнит?

– Помню, – кивнул Столяров. – Директор Бюро пропаганды литературы должен всех помнить, даже молодых. Ты еще от нас не выступал?

– Нет, – сказал я.

– Зайди на следующей неделе ко мне, поговорим.

– А его вахтер не пропустит! – засмеялся Михаил. – Он еще не член Союза.

Он уже был под мухой, а в этом состоянии Миша ни для кого не находил доброго слова. Ну, может, за исключением Столярова. Выступления по линии Бюро пропаганды, как я знал, хорошо оплачивались.

– Пропустят, – сказал Столяров. – У нас вахтеры грамотные люди.

– Отставники, – согласился Миша. – Выпьешь?

Я встал и заказал в баре три рюмки водки, бутерброды с колбасой и три кофе.

– Вот это правильно! – похвалил меня Столяров. – У наших писателей один недостаток – пьют и не закусывают.

– Я тоже не закусываю, – сказал Миша, – но мне можно. Я художник.

– Хороший художник, – поднял рюмку Столяров, – но это не дает тебе права оскорблять старших.

– Я не оскорбляю.

– Тогда закусывай!

Мы выпили и закусили. Сухно запил водку кофе.

– Уезжаю на историческую родину, – посмотрел на меня Столяров. – Я уже Мише сказал.

– Так вы же Столяров, – сказал я. – При чем здесь Израиль?

– А ты послушай, как я стал Столяровым.

И он поведал нам свое семейное предание.

Дед Столярова был выкрест, то есть еврей, принявший Православие. Началась Первая мировая война, и его забрали в армию. «Фамилия?» – спросил писарь из призывной комиссии. «Хаим Лейба Модель», – назвал дед имена своих предков. «Профессия?» – снова спросил писарь. «Столяр». «Столяров», – записал в свидетельстве писарь.

Мы засмеялись.

– Можно ехать на историческую родину, – сказал Сухно, отсмеявшись. – Там примут.

– Писари всюду одинаковы, – сказал я. – Вы ведь воевали?

– Воевал.

– Ветерана всюду примут. Это самые заслуженные люди на земле.

Столяров поднялся и принес еще три рюмки с бутербродами.

– Обязательно приходи на следующей неделе в бюро, – сказал он мне. – Тебя Чигринов выделяет среди молодых.

Это было приятно слышать.

– А меня никто не выделяет, – посмотрел на меня из-под очков Сухно. – Я сам выделился. И рисую тех, кого захочу.

– У тебя редкая профессия, – сказал Столяров. – Шаржистов всегда было мало, даже в Москве.

– В Москве есть несколько, – согласился Сухно, – но я лучше.

– Кто тебе сказал?

Мы со Столяровым переглянулись.

– А это видно, – пожал плечами Сухно. – Рисуй не рисуй, а мои шаржи лучшие. Я, может, один во всем мире.

Я еще студентом знал, что Сухно скромность не присуща. Догадывается ли об этом Столяров?

– У талантов скромности не бывает, – махнул рукой Столяров. – Тебе только пить надо меньше.

– А я брошу, – сказал Михаил. – Еще полгода попью – и брошу. Организм не позволяет.

Это были первые трезвые слова, которые я услышал от Миши. Может, и правда бросит?

– Я уеду в Израиль, а Миша бросит пить, – кивнул Столяров. – Может, не через полгода, но через год обязательно. Попомни мое слово.

Я через плечо посмотрел на бармена. Здесь, в Доме литераторов, спиртное в баре стоило столько же, сколько в магазине. Поговаривали, что этой поблажки для писателей добился Шамякин, который, кроме должности первого секретаря Союза писателей, занимал пост председателя Верховного Совета республики. И если тебе повезло попасть в этот бар, не спи, как говорил языковед Степун, в шапку.

– Иди, – сказал Михаил. – За это я нарисую на тебя шарж. Тем более с твоим носом это легко сделать. У тебя он больше, чем у Столярова.

Столяров хмыкнул.

Я поднялся и пошел к стойке. Чего только не выдержишь, чтобы тебя нарисовали. Правда, известных писателей Сухно при этом не оскорбляет, одних молодых. А если они еще и друзья…

К столу я вернулся с тремя рюмками и двумя бутербродами.

– А на меня, значит, пожалел денег? – посмотрел на тарелку с бутербродами Миша.

– Ты все равно не закусываешь, – сказал я.

– А сейчас закусил бы. Ну, тем больше ты будешь похож на себя на рисунке. Но это не мой выбор.

– Хлопцы, не ссорьтесь, – положил нам руки на плечи Столяров. – Вы даже не подозреваете, как я вам завидую. Там у меня таких друзей не будет.

В баре несколько раз подряд включили и выключили свет. Надо было расходиться по домам.

4

– Позвони Юзику и спроси, почему он не на работе, – велел мне Тисловец. – Сценарий надо сдавать, а его нет.

Я сел за стол и набрал номер. Трубку поднял Сережа, сын Юзика. Недавно я его видел в редакции.

– Сколько тебе лет? – спросил я мальчика.

– Даст Бог, в воскресенье шесть будет, – ответил он.

Воскресенье было вчера. А неделей ранее Сережа приехал из деревни от бабки.

– Где папа? – спросил я.

– Бацька з дзядзькам сядзяць на кухні, п’юць гарэлку і закусваюць селядцом! – ответил Сережа.

В переводе на русский язык: «Папа с дядей сидят на кухне, пьют водку и закусывают селедкой».

«Прекрасный белорусский язык, – подумал я. – Но он недавно приехал из деревни, еще не отвык».

– Ну? – послышалось из кабинета главного редактора.

– Заболел, – ответил я и положил трубку. – Через пару дней выйдет и сдаст сценарий.

– Чем это он заболел? – вышел из своего кабинета Тисловец. – Чтобы Юзик заболел, нужна эпидемия. Да и та не возьмет. Ничего не передавал?

– Нет, я говорил с сыном.

Валентин Николаевич с подозрительностью посмотрел на меня, вздохнул и вернулся в свой кабинет.

«А он хорошо знает подчиненных, – подумал я. – Обо мне тоже догадывается?»

– О тебе пока что нечего знать, – услышал я, – но через год-полтора… Сухно шарж на тебя еще не рисовал?

– Нет, – сказал я.

Мы прекрасно слышали друг друга из своих кабинетов. Людей в редакции сейчас было немного.

– Талантливый, гад… – сказал редактор после паузы. – Жена с утра до вечера смеется.

– А вы порвите газету с шаржем.

– Я порвал, но она пошла в киоск и скупила все экземпляры. Еще и соседям показала.

«Вот, а ты жениться хочешь, – посмотрел я на портрет Якуба Коласа на стене. – А, дядька Якуб?»

«Женитесь, паничи, да знайте скутка, – усмехнулся классик, – три дня веселья, целый век смутка».