Текст книги "Портрет"

Автор книги: Александр Кожедуб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

– Иди, – кивнул он.

На следующий день мне в общежитие привезли телевизор «Темп». Это был большой ящик. И тяжелый.

Я подключил его к антенне. К сожалению, телевизор работал.

«Придется обозревать, – подумал я, уставившись в экран, где пели «Песняры». – А так хорошо все начиналось».

Пару недель назад прошла передача про Короткевича, которую похвалили на той самой общестудийной летучке. Даже критик Колонович смотрелся в ней относительно хорошо. Сам же Короткевич был на уровне бога.

– Вот каким должен быть настоящий писатель! – сказала мне Люда Крук. – Может, и тебе удастся что-нибудь написать. Поехали ко мне?

– Поехали.

В этот раз я решил на нее не обижаться. Все-таки она была необычайно красивая молодая женщина.

Я догадывался, что просматривать неделю подряд все передачи республиканского телевидения непросто. Однако в реальности это было мучение. Интересной была одна передача в день, не больше. В остальном же сплошная серость – что детские передачи, что молодежные, не говоря уж про «Сельский час» или «Новости». Чуть интереснее записи спектаклей, однако и они зачастую затянутые. Сказать на летучке все как есть? Нет, на это не способен даже недавний академический сотрудник.

На летучке я что-то похвалил, что-то поругал, и все остались довольны.

– Можешь, если захочешь, – сказал Валентин Николаевич. – А я уже думал, будем прощаться.

По его глазам я понял, что он не шутит.

«Как всё рядом, – подумал я. – Сегодня нежишься в лучах славы, а завтра падаешь в котел с кипятком. Не всё так просто!»

– А ты как думал, – сказал Тисловец. – Это же идеологическое учреждение!

– Нужно поэтов давать не всех подряд, – возразил я. – У некоторых строки не найдешь, не то что стиха.

– Других поэтов у нас нет, – твердо сказал Валентин Николаевич. – Что есть, то и даем. А тебе кто не понравился?

– Все хорошие, – отвернулся я от него.

– Правильно. У поэта Белькевича скоро книга выходит, надо помочь человеку. Хлопцы сейчас все заняты, будешь редактором его передачи.

– Я же прозаик.

– Ничего, справишься. На летучке выступать научился, в стихах тоже разберешься. Не боги горшки обжигают.

Я знал, что поэты ради экономии средств выступали у нас живьем. Ничего сложного в этих передачах не было. Посадил поэта за стол, дал в руки стопку бумаг со стихами и включил видеокамеру. Как-нибудь прочитает написанное, пусть и с запинками.

Впрочем, были у нас поэты, которые шпарили наизусть свои и чужие стихи часами, ни разу не споткнувшись, но не тебе их выдавать в эфир. Белькевичем обойдешься.

И я начал готовить выступление поэта Антона Белькевича.

– Хороший поэт? – спросила Людмила, которую назначили режиссером передачи.

Я пожал плечами.

– Читать хоть может? – не отставала она.

– Не один десяток книг стихов издал, – сказал я.

На самом деле я не знал, сколько книг стихов издал Антон Белькевич. Но разве в этом дело?

– Не в этом, – согласилась Людмила. – Ты сам пишешь стихи?

Я покрутил пальцем возле виска.

– Ладно, ладно, я пошутила, – прильнула она ко мне. – Нужно сделать хорошую передачу на прощанье.

– На какое прощанье? – отступил я на полшага от нее.

– Папа поговорил с ректором института культуры, пойду в преподаватели.

Вот так. Ничего у нас без блата не делается.

– А ты против? – засмеялась она. – О тебе, наверное, тоже кто-то слово замолвил, когда ты переходил сюда из академии.

Я почесал затылок. Считать блатом звонок Жарука Шарпиле насчет меня или не считать?

– Там все подсчитывается, – показала пальцем в небо Людмила. – А для нас с тобой это просто подарок судьбы. Не надо ни от кого прятаться.

Я понял, что у Людмилы относительно меня большие планы. Может быть, излишне большие.

– Время все расставит по местам, – взяла меня за руку Людмила. – Сначала надо передачу в эфир выдать.

Я кивнул. Людмила была умная молодая женщина. И, не исключено, тоже излишне.

8

Антон Белькевич на передачу пришел в лучшем виде: хорошо выбрит, причесан, под галстуком.

«Галстук вообще-то мог бы и не завязывать, – подумал я. – Не все белорусские поэты смотрятся утонченными панами».

– Пусть будет под галстуком, – озабоченно сказала Людмила. – Тебе не кажется, что он нервничает?

Я посмотрел на Белькевича. Ничего необычного в его поведении я не заметил. Может быть, слегка дрожали пальцы, когда он прикуривал сигарету. Но они перед записью у всех дрожат, даже у Людмилы.

– Мне можно, я молодой режиссер, – сказала Людмила. – Сколько, говоришь, у него книг?

– В данном случае это не имеет значения, – усмехнулся я. – Кто у тебя помощница?

– Танечка. Танечка, ты приготовила заставки?

– Приготовила, – ответила из студии помощница режиссера.

Пожалуй, она была самая красивая из помрежек: синие глаза, гибкая фигура, высокая грудь, длинные светлые волосы. Единственным недостатком было то, что она уже замужем и растит ребенка.

– Сколько ее дочке? – спросил я Людмилу.

– Три года. А тебе какая разница?

– Никакой, – согласился я.

Мы сделали предварительный прогон передачи. Но что здесь прогонять? Заставка с названием передачи, поэт в кадре, несколько слайдов с белорусскими пейзажами. Читать стихи я Белькевичу не позволил: от повторов они станут только хуже.

Эфир намечался на семнадцать часов, и я не сильно волновался. Большинство зрителей еще на работе, передачу увидят только близкие поэта и кое-кто из пенсионеров.

– Так, эфир начинается через пять минут! – послышался из динамика голос Людмилы. – Прошу всех занять свои места!

Белькевич сел за стол. Танечка застыла возле пюпитра с заставками. Операторы включили камеры. Одна держала в кадре поэта, вторая заставку с надписью «Поэзия». Я мог идти к себе в кабинет – режиссеры не любили, когда к ним в аппаратную заходят посторонние. Но я тем не менее поднялся к Людмиле. Как мне казалось, у меня уже было на это право.

Людмила покосилась на меня, но ничего не сказала.

Начался эфир. Белькевич бодро читал с листов бумаги свои стихи.

Я подумал, что передачу «Поэзия» любят многие люди. Больше всех, конечно, сами поэты. Стихи они читали, как правило, накануне выхода новой книги и получали за это хороший гонорар – один рубль восемь копеек за строчку. Сто строчек, таким образом, стоили сто восемь рублей. А сто пятьдесят строчек? Здесь хватало не только на выпивку, но и на приличную закуску. Тем более поэта ждал еще и гонорар в издательстве.

Любили передачу и на самом телевидении. Она не требовала тщательной подготовки, заводи только поэта в студию и включай камеру.

Ну и не надо забывать о зрителях, среди которых немало любителей поэзии…

Белькевич вдруг смолк, недоуменно вглядываясь в стол, на котором не было ни одного листка со стихами. В руках поэт держал лист со стихотворением, но его он уже прочитал.

– Сквозняк! – прошептала Людмила. – Откуда в студии сквозняк?!

У нее тоже пропал голос.

Оглянувшись по сторонам, Белькевич вздохнул и полез под стол. Человеку в годах, да еще с животом сделать это было непросто.

– Боже, куда он пополз?.. – с ужасом посмотрела на меня Людмила.

– Собирать стихи, – сказал я. – От сквозняка они, видимо, далеко разлетелись.

– У нас ведь живой эфир!

Людмила едва не плакала.

В кадре время от времени появлялись плечо выступающего, покрасневшее лицо, рука с листиками бумаги. Некоторые из них были измяты.

Худшее заключалось в том, что поэта никто не останавливал. Он как хотел, так и ползал по студии.

Через стекло аппаратной я видел, что видеооператоры едва не падали от смеха. Они знали, во время эфира в студии надо соблюдать тишину, и молча тряслись всем телом.

Наконец в кадре снова появился Белькевич. Вид его был далек от торжественного. По вискам стекали крупные капли пота, дыбом стояли волосы на голове, он тяжело дышал. Какое-то время поэт перебирал листки, беспорядочной кучей лежащие перед ним на столе. Он старался разложить их по порядку, но сделать это было невозможно. Тем более под оком камеры, которая целилась тебе прямо в лоб.

– Тьфу! – поднял он на зрителя набухшие от слез глаза. – Спутался! Пойду лучше домой.

Белькевич поднялся со стула и вышел из кадра.

– Где помощник режиссера?! – закричала Людмила. – Почему я не могу перейти на заставку?!

Оператор второй камеры послушно взял в кадр заставку с надписью «Поэзия». Людмила дрожащим пальцем нажала на кнопку и перешла на нее. И как раз в этот момент пюпитр с заставкой пошатнулся и обрушился на пол.

– Танечка пришла, – сказал я. – Сколько раз говорил ей, что курить вредно.

Я догадался, что произошло в студии. Когда Белькевич начал читать стихи, Танечка решила перекурить, помрежки часто это делали. Она тихо открыла двойную дверь студии и вышла. Но именно в этот момент случилось сильное дуновение сквозняка, и ветер смел листы бумаги со стола. У природы это довольно распространенная вещь – сквозняк.

Танечка спокойно курила за дверью, а поэт в это время ползал по полу, собирая свои произведения. Потом Танечка аккуратно погасила сигарету, положила ее в пепельницу и вернулась в студию. Увидев, что в ней происходит, она бросилась к пюпитру с заставкой и свалила его. Нервы!

– Надо бросать курить, – еще раз сказал я Людмиле и взял ее за руку.

Рука была холодная как лед.

– Хорошо, что я уже написала заявление, – подняла на меня глаза режиссер.

Зрачки ее были во весь глаз.

– Ты пойдешь со мной? – спросила Людмила.

– Куда? – удивился я.

– В Институт культуры. Я скажу папе, чтобы тебя туда тоже взяли.

– Посмотрим, – вздохнул я. – Хотя там вообще-то я мог бы преподавать современную белорусскую литературу. У нас есть роман под названием «Дыхание грозы». Слышала о нем?

– Слышала, – кивнула Людмила. – Я всегда знала, что ты предатель. Пошел вон, негодяй!

Она заплакала.

Я вышел из аппаратной, как наевшись мыла. Работа на телевидении, как выяснилось, была не такой уж легкой.

9

– Ну ты даешь! – сказал мне Юзик Кривко. – Зачем ты заставил поэта лезть под стол?

– Никто его не заставлял! – возмутился я. – Сам полез.

– А кто курил в студии?

– И в студии никто не курил. Трагическое стечение обстоятельств.

– Скорее – закон подлости, – покивал Юзик. – Как тебе удается все сразу: любить девушек, ссориться с начальством и портить передачи?

– Никого я не люблю, – буркнул я. – А передачи живьем давно надо запретить. Ходишь как по лезвию ножа.

– Именно из-за тебя и запретили, – согласился Юзик. – Заявление не подаешь?

– Какое заявление? – напрягся я.

– Людочка подала. Говорят, в пединститут переходит.

– В Институт культуры. А с меня институтов хватит, еще полгода назад в языковедческом страдал.

На самом деле в Институте языкознания работать было намного легче. И девушки не хуже ассистенток режиссера, не говоря уж о помрежках. Но больше всего мне не хватает портрета Якуба Коласа. Надо выдрать его портрет из школьного учебника и повесить над своим столом. Или нарисовать его масляными красками?

– Значит, не собираешься в институт? – усмехнулся Юзик. – Может, и правильно. У нас свои институты. Белькевич сказал, что его чуть инфаркт не хватил, спас только стакан водки.

– Все мы ей спасаемся, – хмыкнул я. – Рем предлагает сегодня после работы расписать пульку. Не играете?

– Нет, – сказал Юзик, – мне только пульки не хватает. Это что-то вроде дурака?

– Близко к нему, – кивнул я. – Кому дадут выговор: мне или Людмиле?

– Обоим. А могут и выгнать. Хорошо, пока никто ничего не заметил. У нас поэзию по телевизору не смотрят.

– Совсем? – удивился я. – А обозреватель?

– С ним Валентин поговорил. Наш человек.

– С радио? – догадался я.

– Да. Ну так что будем делать с поэзией? Закрываем передачу?

– Зачем, – пожал я плечами, – записывать будем. Живой эфир – это вчерашний день.

Юзик посмотрел на меня – и ничего не сказал. Чувствовалось, он не во всем понимал молодых сотрудников редакции.

Людмила ушла с телевидения, что называется, по-английски. Никому даже не помахала ручкой.

– И с тобой не простилась? – спросил я Володю Колоткова.

– А у меня с ней ничего не было, – усмехнулся он. – Не наша.

– Почему?

– Не в той семье выросла. Наши люди от сохи.

– Особенно Танечка, – рассмеялся я. – Выговор ей объявил?

– А какой смысл? Это на тебя выговор может подействовать, а для девчат он пустой звук. Сказал, чтоб закрывала за собой дверь.

– Лучше запретил бы ей курить.

– Ну, это нарушение прав человека. Они у меня свободные личности.

Я с уважением посмотрел на главного режиссера литр-драмы. На своем месте человек.

– Ты тоже на своем месте. Самогуд говорит, что очень уж легко относишься к своим обязанностям, а по-моему – нормально. О чем у тебя следующее народное слово?

– О пословицах и поговорках. Хорошего знатока нашел в академии.

– Доктора наук?

– Нет, кандидата. Галина Атрашевич, красивая женщина.

– У тебя талант находить красивых.

– Так на Беларуси пчелы как гуси!

Мы засмеялись.

Галина Михайловна Атрашевич и в самом деле была интересная женщина. Высокая, со вкусом одетая, на губах ироничная усмешка. Она была лет на пять старше меня, и это огорчало.

«Отчего они все либо старше, либо младше? – вздыхал я. – Где моя ровня?»

«А Лида? А Люда? А Марина с Валей из общежития? – тут же вылезло мое второе «я». – Или ты живешь по принципу “На что нам что, когда у нас вот что”? Вот так и профукивают свое счастье».

«С примитивными личностями вроде тебя мне не о чем говорить, – огрызался я. – Ко всему еще и пентюх».

Второе «я» обиделось и исчезло. Но с ним иначе нельзя. Я его знал не хуже, чем себя.

Если бы не проколы с начальством и поэтом в живом эфире, можно было бы сказать, что жизнь налаживается. Даже телевизор дали. После выступления на общестудийной летучке я его выключил и поставил экраном к стене. У меня не было времени смотреть футбол, не говоря уж о других передачах.

– А вдруг кто увидит? – спросил Женя Микушкин, ненадолго заскочив в общежитие.

– Кто «кто»? – спросил я.

– Главный редактор, например. Или они сюда не заходят?

– Не заходят, – согласился я.

Но на всякий случай повернул телевизор экраном к людям. Вдруг и в самом деле заглянет кто-нибудь из начальства? Мне хватило разговора с ним по телефону.

Кстати, главный редактор и впрямь стал поглядывать на меня если не с настороженностью, то с повышенным интересом.

– Ну и что дальше? – как-то спросил он.

– Готовлю передачу о пословицах и поговорках, – отрапортовал я.

– Я спрашиваю, какие отношения были у тебя с прежним начальством? Кроме Института языкознания, ты еще где-нибудь работал?

– Физруком в школе, – ответил я. – Там еще и половина ставки русского языка и литературы была, но ее можно не считать.

– И что директор школы? Хвалил?

Валентин Николаевич отличался необычайной прозорливостью, недаром дослужился до главного редактора. Как раз с директором школы Знаткевичем у меня были напряженные отношения вплоть до выпускных экзаменов. Его дочка заканчивала десятый класс, шла, естественно, на золотую медаль, и обеспечить эту медаль учительница языка и литературы Олимпиада Яковлевна не могла. В этом она честно призналась директору. «Старуха уже, – сказала Олимпиада Яковлевна. – Надо, чтобы кто-нибудь помоложе проверил Танино сочинение». «А кто у нас моложе?» – спросил директор. «Физрук». Деваться было некуда, директор вынужден был послать парламентером к физруку завуча Марию Сергеевну. «А я в десятых не преподаю, – отказался я. – Сами вычитывайте». «Александр Константинович, Христом Богом молю – спасайте!» – приложила руки к груди Мария Сергеевна. И я прочитал это сочинение, исправил две ошибки и усовершенствовал стиль произведения. «Директор тебе заплатил?» – спросила баба Зося, моя хозяйка. «За что? – удивился я. – Всего лишь мелкая услуга». «За поляками платили, – не согласилась баба Зося. – За Советами люди даром работают, так оно и выходит никчемное». Баба Зося была самогонщицей и хорошо знала, кто чего стоит в этой жизни.

– Значит, с директором школы у тебя были нормальные отношения? – с недоверием посмотрел на меня главный редактор.

– Отличные! – ответил я.

Часть четвертая

Антраша

1

– Тебя вызывают на республиканское совещание творческой молодежи, – сказал Тисловец, держа в руках какую-то бумагу. – Что у тебя с планом?

– Нормально, – ответил я.

– Ну, тогда езжай, – разрешил главный редактор. – Вернешься, отработаешь за всех нас.

Я подумал, что главный редактор литературной редакции телевидения относится к совещанию творческой молодежи значительно снисходительнее, чем директор академического института. Интересно, почему?

– Да я тоже через них проходил, – сказал Тисловец. – Пользы немного, зато связями можно обзавестись. Ты там особо не пей, больше слушай и запоминай. Но тебя учить не надо.

Видимо, он знал обо мне больше, чем я сам.

– А я тоже еду, – сказал Миша Сухно, которого я встретил в редакции еженедельника «Литература и искусство».

С Михаилом мы вместе учились на филфаке. Он шел двумя курсами младше меня, но выглядел вдвое взрослее. Рассказывали, что на первую лекцию в университете, когда никто из первокурсников еще никого не знал в лицо, Миша вошел в аудиторию чуть впереди преподавателя. Весь курс, а это больше ста человек, дружно встал. Михаил был лыс, вальяжен и в очках.

– Садитесь, – сказал Сухно, направляясь к галерке.

Настоящего преподавателя, показавшегося в двери следом за Сухно, студенты приветствовали гораздо скромнее. Тот, правда, и выглядел не так импозантно.

И едва ли не с первого курса Михаил стал рисовать шаржи, сначала на однокурсников, потом на артистов, певцов и писателей. Шаржи у него получались очень смешные.

В последнем номере «ЛіМ» был напечатан шарж на Тисловца. Публицист сидел под дубом: руки как медвежьи лапы, ноги что у слона, голова похожа на большой кочан капусты.

– Прекрасный шарж, – похвалил я Михаила. – Когда меня нарисуешь?

– А ты разве заслуживаешь? – посмотрел на меня, прищурив один глаз, Сухно. – Еще даже книжку не издал.

У самого Михаила недавно вышла книжечка шаржей с эпиграммами известного поэта Григория Бурбулина. Книжку хвалили те, кто в нее не попал, и ругали все без исключения герои. Бурбулин, и тот был недоволен своей физиономией. А как раз она, на мой взгляд, особенно удалась Михаилу.

– Можешь нарисовать, – сказал Евгений Гучок, сотрудник еженедельника, проходивший мимо нас. – Молодых мы тоже даем.

– Ладно, – согласился Михаил. – К совещанию нарисую.

– А что мы там будем делать? – посмотрел я на него.

– Пить, – удивился тот. – На совещаниях это самое главное занятие.

– И только?

В принципе я был согласен с Михаилом, все-таки побывал в Королищевичах, но просто пить – это скучно.

– Можно с актрисулей познакомиться, – хмыкнул Сухно. – Там Светка будет, я ее недавно нарисовал. Мужика ищет.

– Симпатичная? – спросил я.

– Актриса, – неопределенно ответил Михаил. – А они сегодня симпатичные, а завтра смотреть страшно. Все творцы такие.

– Ну, может, не все?

– Все! – махнул рукой Михаил. – Но ты ей не подходишь.

– Почему? – обиделся я.

– Простоват. И ростом не дотягиваешь. Почему на Зинке не женился?

Как бывший однокашник, Михаил кое-что обо мне знал. Сам он, кстати, женился на моей одногруппнице Вере, и она тоже мне нравилась. Но зачем говорить о том, что и так все знают?

– Я просто так сказал, – похлопал меня по плечу Михаил. – Зинку и я бы не взял, даже несмотря на то, что ее отец военком. Холостяку легче прожить.

Похоже было на то, что он меня утешал. А это самое неприятное в отношениях между друзьями.

– Как Вера? – перевел я разговор на нейтральную тему.

– Ленку воспитывает, – пожал плечами Михаил. – Что ей еще делать?

– Тебя воспитывать, – усмехнулся я.

– Я сам себя воспитываю. Мы с ней редко видимся.

– Почему? – удивился я.

– Она рано спать ложится, – объяснил Михаил. – А я поздно прихожу.

Я подумал, что именно в этом одна из причин, по которым люди не подходят друг другу. Я бы тоже или поздно приходил домой, или рано ложился в кровать. Хотя нет, рано ложиться спать мне никогда не научиться.

– И не такому учатся, – хмыкнул Михаил. – Книжку в издательстве сдал?

– Нет, повесть заканчиваю.

– Не тяни, тебя Жарук хвалил. А он мало кого хвалит.

Михаил давно уже был своим человеком в редакциях и издательствах, к его словам стоит прислушаться. Но люди редко делают то, что надо.

– Пойдем в Дом актера, – предложил я.

– Конечно, – посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков Михаил. – Я там со Светкой договорился встретиться.

– Лишним на вашей встрече не буду?

– Нет, – сказал Михаил. – Мы с ней не по этой части.

– А по какой?

– Творческой.

У меня творческой дружбы еще ни с кем не было. Что это такое?

– На совещании узнаешь, – засмеялся Михаил. – С гродненскими художниками познакомишься. Там есть хорошие.

– Они всюду есть.

Я оглянулся по сторонам. Мы стояли на углу Ленинского проспекта и улицы Урицкого, и за это время мимо нас прошло не менее десятка художников, среди которых были и хорошие.

– Это не то, – не согласился со мной Михаил. – Я имею в виду молодых.

– Девушек?

– И девушек тоже. Но среди них хороших мало, одни ноги.

Мы засмеялись.

В этом была особенность отношений между однокурсниками. Мы понимали друг друга без слов.

2

– Говорят, в командировку едешь? – спросила Марина, с которой мы опять столкнулись на кухне в общежитии.

– Еду, – ответил я.

– В Гродно?

Марина была осведомленной личностью. Но на Гостелерадио другие не работают, я это хорошо знал.

– Совещание молодых, – сказал я.

– Мне нравится Гродно, – вздохнула Марина. – Единственный город в Белоруссии, в котором можно жить. Кроме Минска, конечно.

– Я школу в Новогрудке заканчивал. Это в Гродненской области.

Марина посмотрела на меня. Она хотела о чем-то спросить, но не отваживалась.

– Как Валька?

– Работает, – пожала плечами Марина. – Ты сегодня вечером у себя?

– А что?

– Я зайду.

Мы оба почувствовали облегчение. На самом деле все значительно проще, чем нам кажется.

– Заходи, – тоже пожал я плечами. – У меня бутылка вина есть.

– Вот и хорошо.

Да, с сегодняшним вечером все решено. Я, правда, договорился встретиться с Гайвороном. Придется позвонить, что встреча откладывается. Мы и так каждый день видимся.

В последнее время мой график встреч значительно изменился. С Лидой видимся даже уже не каждую неделю. Но как у нас говорят? Что с воза упало, то пропало.

Однако больше всего меня волновала, конечно, проза. Именно она виделась главным делом жизни, и я должен был каждую свободную минуту, которых не так уж много, сидеть за столом и писать. Но вот же то Лида, то Марина, уж не говоря о Гайвороне или Славе Кирзанове.

Я собирался до отъезда в Гродно отнести в издательство рукопись книги, но много времени занимало печатание текстов. Я был еще та машинистка, но тем не менее не хотел отдавать рукопись профессионалке, хотя на это мне не раз намекала мама Толика Козловского. Под ее строгим надзором машинописная рукопись книги была бы давно готова.

И я вечерами сидел за столом в общежитии и, как говорил Гайворон, клепал двумя пальцами свои рассказы и повесть.

– Все прозаики вынуждены этим заниматься, – сказал Кирзанов, когда я пожаловался ему на свои мучения. – Кроме классиков, конечно.

– А они что, печатать не умеют?

– У них деньги, – усмехнулся Слава. – У тебя есть лишние сто рублей?

– Даже пятидесяти нет, – вздохнул я. – Надо тоже в классики пробиваться.

– Так тебя и пустили.

Слава работал в «толстом» журнале и знал значительно больше меня. Хотя я и сам догадывался, что надо отстоять очередь, и даже не одну.

– А талант? – спросил я.

Слава внимательно посмотрел на меня и ничего не сказал.

Да, я затронул запретную тему. О таланте говорили все, и никто не знал о нем ничего. Были, конечно, Купала, Колас и Богданович, однако о таланте современных писателей у каждого человека было собственное мнение. Некоторые даже Короткевича не считали неоспоримым талантом.

– А что он такого написал? – сказал мне Миша Рабенков в Королищевичах.

– «Колосья под серпом твоим», – с удивлением посмотрел я на него. – Уже не говоря о «Дикой охоте короля Стаха».

– Вся эта литература далека от жизни, – скривился Михаил. – Ни одного из героев Короткевича в жизни не встретишь. Все выдумки.

– Но и Григорий Мелехов с Аксиньей выдуманы. Как и Татьяна Ларина с Наташей Ростовой.

– Ну, эти хоть на людей похожи. А в Речице и таких нет.

Я в Речице жил и знал, что ни Татьяны, ни Наташи там не было. Как и Болконского вообще-то.

– В Речице родился и вырос Ефим Копелян, – сказал я.

– Кто это?

– Артист.

– Артистов у нас как собак нерезаных, – махнул рукой Михаил. – Я о литературе говорю.

– Из тебя бы получился хороший критик.

– А что, не работал бы в районке и написал бы…

Мне нравилась уверенность Михаила. Однако с его оценкой творчества Короткевича я не был согласен. Интересно, что о нем сказал бы Якуб Колас?

Но во времена Коласа писателей, похожих на Короткевича, не было, как, впрочем, и в любые другие. Надо становиться писателем, ни на кого не похожим.

Вот в этом и была тайна таланта, но все ли ее понимают?

– Далеко не все, – сказал Кирзанов, когда я поделился с ним своим открытием. – Как раз не похожих на других бьют сильнее всего. И особенно у нас.

– Почему?

– Строем в ногу не ходят. Начальство не уважают. Одним словом, пишут что вздумается. А у нас социалистический реализм!

Слава поднял вверх указательный палец, и было непонятно, шутит он или говорит всерьез.

– Большую притягательную силу имеет литература! – вспомнил я его слова.

Мы засмеялись.

– Писать надо ради того, чтобы печататься, – сказал Слава. – А печататься – чтобы приняли в Союз писателей.

– А вступать в Союз надо для того, чтобы дали квартиру, – поддакнул я.

– И это все не шуточки, а самая настоящая реальность, – кивнул Слава. – Жизнь как она есть.

С ним мы нашли общий язык. А вот как будет со всеми остальными, и в том числе с коллегами по литр-драме?

На этот вопрос могло ответить только время.

3

Я позвонил Валере Дубко и рассказал, что еду на совещание творческой молодежи в Гродно.

– А кто там будет? – спросил Валера.

– Творцы, – ответил я. – Писатели, артисты, художники, композиторы…

– Наташка будет?

– Какая Наташка?

Я должен был бы привыкнуть к Валериным Наташкам, но мне не удавалось это ни в студенчестве, ни сейчас.

– Балерина из нашего театра.

Я догадался, что Валера на том конце провода усмехнулся. Мало кто замечал его усмешку в усы, но я ее хорошо знал.

– Может, и будет, – сказал я. – Если она того заслуживает.

– Сразу видно, что ты не ходишь в театр, – вздохнул Валера. – У нее рост сто семьдесят два сантиметра!

– У твоей Наташки не меньше, – тоже усмехнулся я. – Да и у Калмыковой…

В моей жизни многое было завязано на Наташках. Взять хотя бы Калмыкову, которая нравилась мне во время учебы в университете. Но Калмыкова уже далеко, не исключено, что вышла замуж и воспитывает детей.

– Вышла, – сказал Валера, – но ребенка еще нет.

Он легко угадывал ход моих мыслей.

– Что касается балерины, то она такая одна, – продолжал Валера. – С партнерами трудно: чтобы ее поднять над головой, нужен сильный и высокий, а среди балерунов таких мало.

– Простаивает?

– На бенефисные спектакли партнера вызывают из Новосибирска, во всем Союзе он один, кто может ее поднять. Фамилия Комлюков.

– А у Наташки какая?

– Костромина.

«Тоже на букву “к”, – подумал я. – Надо будет познакомиться».

– Обязательно познакомься, – согласился Валера. – Привет от меня передай.

– Снимал?

– Конечно, – снова вздохнул Валера. – На ее антраша знатоки специально приходят. Таких ног ни у кого нет.

– Длинных?

– И длинных, и… Но это надо самому увидеть. Как-нибудь я тебе покажу фотографию. В космос летит, а не прыгает!

Я знал, что Валера увлекается всем необычным. Но это можно понять: чтобы выиграть какой-нибудь международный конкурс, требуется нечто исключительное. Кстати, жена Валеры скорее обычная, чем исключительная. За это она всем и нравится, в том числе мне. Как ему удается сочетать обычное с исключительным?

– Талант, – сказал на том конце провода Валера. – Слышал такое слово?

– Слышал, – сказал я. – На совещание, между прочим, меня посылают.

– А у меня на ваши совещания нет времени. Книгу про кактусы написал.

– Кто?

– Я. И без твоего совещания.

Я проглотил комок в горле и положил трубку. Долго с Валерой никто не может разговаривать, даже его Наташка.

Одним словом, не все приветствовали мою поездку на совещание в Гродно.

– А я тоже хочу в Гродно, – сказала Лида. – На чем вы туда едете?

– Наверное, на поезде, – почесал я затылок. – Какая разница, на чем ехать.

– Это тебе нет разницы, а мне есть. Там и Литва, и Польша рядом. Хороший город.

Я и сам знал, что Гродно хороший город, может быть, один из лучших в мире. Но каждый из нас по-своему его воспринимает.

– Чей замок там сохранился? – спросила Лида.

– Стефана Батория.

– Литовца?

– Польского короля.

Лида надо мной подшучивала, но я ничего не мог с собой сделать и злился. А она хорошо знала все мои мозоли, любимые и не очень.

Лично мне в Гродно больше всего нравился Неман, но стоит ли о нем говорить той же Лиде?

– Не стоит, – посмотрела она на меня своими ясными глазами.

Иной раз за эти глаза я готов был ее убить. Собственно, и нравилась она мне за них же.

– Познакомишься там с какой-нибудь Наташкой и перестанешь страдать, – усмехнулась Лида.

Откуда она обо всем знает?

– Оттуда.

Лида легонько зевнула, прикрыв ладонью рот.

– Значит, тоже поедешь в Гродно?

– Не в этот раз. И не с тобой. Свое совещание там проведу.

Я понимал, что мы с Лидой уже далеки друг от друга. Знала об этом и она. Жалеет?

– Больше ты жалеешь, – сказала Лида. – Ребенок, у которого отняли игрушку. Ничего, новую дадут.

– Я не люблю игрушки.

– А у тебя никто не спрашивает, любишь ты их или нет. Всунули в руки – и играй. На телевидении интереснее, чем в нашем институте?

– Конечно, – сказал я.

Перед глазами возникло лицо Людмилы, и мне стало совсем плохо. Отчего я теряю значительно больше, чем нахожу?

– Я же тебе сказала – ребенок, – снова посмотрела мне в глаза Лида. – А дети долго не грустят. У них впереди один праздник.

Самое обидное, Лида была права. Я от Гродно ждал праздника.

4

– И что, весь этот поезд будет занят одними молодыми творцами? – спросил я Михаила.

Мы с ним стояли на перроне железнодорожного вокзала, по которому сновали молодые парни и девушки. Девушек, как мне показалось, было больше.

– Парней тоже много, – не согласился со мной Михаил. – Некоторые вчера уехали. Комсомольцы, во всяком случае, уже там.

– Какие комсомольцы?

– Начальники, – посмотрел на меня Михаил. – Совещание проводит ЦК комсомола. Заставят ходить на занятия.

– На какие занятия?

Я понимал, что очень уж часто удивляюсь, но ничего не мог с собой сделать.

– А ты что, пить водку туда едешь? Нет, брат, надо их лекции послушать.

– Мало мы их в университете слушали.