Текст книги "Портрет"

Автор книги: Александр Кожедуб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

– Лидка, а он сегодня с черненькой не встречается, – внимательно посмотрела на меня Зина. – Тут что-то серьезнее.

– Пусть делает что хочет, – бросила зеркальце на стол Лида. – Мы в писатели не собираемся.

– Какие из нас писатели, – осмотрела подруг Зина. – Но у них там у каждого маститого писателя по дочке. А у некоторых и по две. Как бы не окрутили нашего Сашеньку.

«И про дочек знает, – покрутил я головой. – Ну и Зинка».

– Была бы я моложе да без мужика с дитём, никуда бы ты от меня не делся, – вздохнула Зина. – У меня тогда и щеки были не такие.

«Зато все остальное на месте», – покосился я на нее.

– Это и сейчас хоть куда, – выгнула спину Зина. – Разве я не вижу, как вы все поглядываете?

– За погляд не платят, – сказал я.

– А я и не требую. Ну, так куда ты собрался?

– На кудыкину гору.

– Лида, не отпускай его сегодня, – повернулась к подруге Зина.

Лида фыркнула.

– Не понимаю я теперешнюю молодежь, – разочарованно отвернулась Зина. – Валя, а ты что молчишь? Так они и не сойдутся никогда.

– Отвяжись от них, – не поднимая головы, сказала Валя. – Каждый живет своим умом. Саша решил стать писателем – и пусть.

– А Лида?!

– Она будет женой писателя.

– Ну, разве что… – неопределенно протянула Зина. – Но что-то они не спешат в ЗАГС.

– Без нас с тобой разберутся. Лариса, что скажешь?

– Мне бы ваши заботы, – хмыкнула Лариса.

За все время она не промолвила ни слова.

«Железная девушка», – подумал я.

– Не железная, а воспитанная, – сказала Валя. – В нашей комнате все хоть куда.

Здесь она была права. В нашей комнате простачков не было.

4

Студия телевидения находилась на Круглой площади. Обелиск, возведенный в честь победы в Великой Отечественной войне, Дом-музей Первого съезда РСДРП, широкая петля реки Свислочи – наиболее известные у нас места.

Редакция литературно-драматических программ размещалась на первом этаже дома, стоящего на площади. Напротив, чуть левее от входа в редакцию, музей Первого съезда РСДРП. Казалось бы, неприметный деревянный домик, в котором когда-то собрались представители российской социал-демократии, а какие мировые сдвиги произошли после этой встречи! И абсолютно неважно, что это здание принадлежало еврейской организации БУНД. Как истинные сыновья своего народа, бундовцы просто зарабатывали деньги, сдавая домик в аренду. О результатах, как мне представляется, ни те, ни эти тогда не думали.

Я с уважением посмотрел на дом-музей и вошел в редакцию.

– Нам молодые сотрудники нужны, – сказал Роман Шарпила.

По его взгляду я понял, что кажусь ему чересчур молодым для должности редактора.

– А мы можем зачислить его пока что младшим редактором, – послышался голос из соседнего кабинета.

– Пойдем к главному, – поднялся со стула Шарпила.

Мы перешли в соседний кабинет.

Там сидел солидный человек с кудряшками волос вокруг лысины на большой голове.

«Настоящий главный редактор», – подумал я.

– Валентин, – подал он мне руку.

«И рука как лопата, – отметил я. – По всему видно, простой человек. Белорус».

– Из Пухович родом, – кивнул Валентин. – А ты откуда?

– Из Ганцевичей.

– Это где-то на Брестчине?

– Недалеко от Слуцка, – сказал Шарпила.

Оба неплохо знали белорусскую географию. У меня отлегло от сердца. Я уважал людей, которые знали географию.

– Съездил в Слуцк, съел полбатона и по-русски уже говорит! – засмеялся Валентин.

«Как его отчество? – подумал я. – Неловко к главному редактору обращаться по имени».

– Николаевич, – сказал Роман. – А я Яковлевич.

– Ты вроде из Мира? – перестал смеяться Тисловец. – Еврейское местечко.

– У нас все местечки были еврейские, – побагровел Шарпила. – А Яковом отца назвали по святцам.

– Я и не говорю ничего, – пожал широкими плечами главный. – После войны многие переезжали с хуторов в местечки. А мой дед был плотогоном. Уважаемая в Белоруссии профессия.

– Так сколько у нас лесов было, – посмотрел в окно Шарпила. – Я уже не говорю о реках. Свислочь и речкой не назовешь.

«Видимо, сейчас не надо говорить, что я вырос на Днепре, – подумал я. – Ишь, как обиделся, что родом из местечка».

– Я не обиделся, – сказал Шарпила. – Мне за леса обидно. У нас одних пущ было около полусотни. А в войну немцы весь лес вывезли.

– Так у нас больше нечего было взять, – кивнул Тисловец. – Бульба и лес. На лугах лен теребили.

– В Ганцевичах была большая эстакада, – вмешался я. – Мы щепу для розжига мешками таскали. Сгорела, когда мне было лет пять.

– Подожгли? – посмотрел на меня Тисловец.

– Не знаю, – развел я руками.

– После войны у вас еще бульбаши были, – сказал Тисловец. – Могли и поджечь.

– Бульбаши сидели ближе к Сумам и Ровно, – заступился за меня Шарпила. – Ганцевичи ближе к Слуцку.

Я с благодарностью посмотрел на него. Хотя отец мне рассказывал, как ездил вместе с милиционерами на хутор ликвидировать банду бульбашей. Он работал бухгалтером райпотребсоюза, но его тем не менее взяли на операцию и даже выдали пистолет. «Стрельнуть удалось?» – спросил я. «По чашечкам на столбах пуляли, – ответил отец. – Когда уже с операции возвращались. А на хуторе эмгэбисты стреляли».

Про банду говорить сейчас тоже не стоило. Мало ли что подумают.

– Не подумаем, – сказал Тисловец. – Ну так зачем ты пришел?

– На работу устраиваться, – усмехнулся Шарпила.

– А где работаешь?

– В Институте языкознания.

– Отлично! – обрадовался Валентин Николаевич. – Значит, язык знаешь. Это сейчас самое важное.

– Язык языком, – сказал Роман Яковлевич, – но и писать тоже надо уметь.

– Ты же сказал, он писатель! – уставился на него Тисловец.

– Мне его Жарук посоветовал, – снова отвернулся к окну Шарпила.

– Ты что пишешь, стихи? – перевел на меня глаза главный редактор.

– Прозу.

– А ты говоришь! – торжествующе посмотрел на Шарпилу Тисловец. – Прозу у нас немногие пишут.

– Как и хорошие стихи, – хмыкнул Шарпила.

– Ну, стихоплётов у нас всегда хватало, – пренебрежительно махнул рукой Валентин Николаевич.

Я понял, что он ближе к прозаикам, чем к поэтам.

– Я публицист, – сказал Тисловец. – Надо тебе задание придумать. А, Роман? Что там у нас с юбилеями?

– Пока ничего стоящего, – побарабанил пальцами по столу Шарпила. – Стоп, а Короткевич? Сорок пять лет человеку.

– Это, конечно, не юбилей, – задумчиво обвел взглядом кабинет Тисловец, – но Короткевич и без юбилея заслуживает отдельной передачи. Правда, задание очень уж сложное…

Все замолчали.

– Творчество Короткевича я знаю, – неожиданно для себя сказал я. – А что нужно написать?

– Портрет, – вздохнул Тисловец. – Надо написать сценарий большой передачи, у нас она называется творческим портретом. Но с этим не справится и опытный журналист.

– У тебя в редакции опытных журналистов нет, – снова усмехнулся Шарпила. – Кроме меня, конечно.

В этот раз мне его усмешка не понравилась. Я бы сказал, это была усмешка поэта.

– Попробую, – сказал я и поднялся со стула. – На чем заострить внимание – на поэзии или прозе?

– На всем, – обвел меня взглядом с головы до ног Валентин Николаевич.

Чувствовалось, он не верил в мои возможности. Я и сам о них мало что знал.

5

Снова прозвучало слово «портрет».

«Не чересчур ли часто я его слышу? – подумал я, глядя на портрет Якуба Коласа на стене напротив. – А, дядька Якуб?»

Колас усмехнулся. Сегодня он был в хорошем настроении.

– С кем ты разговариваешь? – спросила Зина.

– С собой.

– С собой разговаривают только сумасшедшие, – хихикнула Зина. – Ты пока на них не похож.

– Наш институт настоящий сумасшедший дом, – подала голос Лариса.

Она говорила редко, но метко.

– Ты думаешь, мы все сумасшедшие? – выпрямилась Зина.

Когда Зина выпрямлялась, в вырезе кофты у нее показывались полушария грудей.

– А разве ты думаешь иначе? – посмотрела на нее Лариса.

Я оглянулся на Лиду. Как всегда, на глупости она не обращала внимания. Единственный разумный человек в комнате.

«Нужно немедленно бежать отсюда», – подумал я.

Дядька Якуб на стене кивнул: беги, парень, беги, я благословляю тебя.

Хорошо, что у нас на стене висит именно этот портрет, а не какой-то другой.

К портретам у меня с детства было особое отношение. Первый портрет, который я запомнил, был портрет Сталина. Это произошло в Ганцевичах.

Мы жили в доме, когда-то принадлежавшем панскому лесничему. До войны в Западной Белоруссии все более-менее стоящее принадлежало панам. Наш дом от других отличался не архитектурными изысками или размерами – вокруг него располагался сад. По ганцевичским меркам это был не сад, а райские кущи. Кроме слив и вишен, в нем росли груша слуцкая бэра и яблоня медовка. В дальнем конце сада находился небольшой пруд в окружении плакучих берез. В начале зимы, пока пруд не заметало снегом, я катался по молодому льду на коньках.

Но я не о саде с прудом.

На стене в нашем доме висел большой портрет Сталина. Вождь Страны Советов всматривался куда-то вдаль, не замечая мальчонку, стоящего перед ним. Однако я относился к этому как к должному. Кто я такой, чтобы меня замечать? К тому же мне нравились густые усы Сталина. У моего отца усов не было.

Но вот в какой-то день портрет со стены исчез. Теперь я не заметил этого. В нашем ганцевичском детстве были дела поважнее, чем портрет вождя на стене. Например, футбол на приречном лугу или рыбалка на Цне. Я уж не говорю о походах на железнодорожную станцию, где в деревянных ящиках хранились рулоны фольги. Фольга у нас не имела цены, на нее можно было выменять любую марку или спичечный коробок.

Как-то я полез в кладовку и наткнулся на портрет Сталина. Он стоял на полу лицом к стене среди другого хлама. Когда я отодвинул его в сторону, поднялся столб пыли, и я несколько раз чихнул.

– Простыл? – спросила из кухни мама.

– Пыль от Сталина, – ответил я.

Но вскоре о портрете вспомнил отец.

– Где Сталин? – спросил он маму. – Куда ты его девала?

– Сам куда-то засунул, – пожала плечами мама. – Зачем мне твой Сталин?

– После двадцатого съезда снова хочу его на стену повесить, – сказал отец. – Хрущев из мавзолея выкинул, а я на стену повешу. Историческую справедливость отменить нельзя.

– Какую справедливость? – не поняла мама.

– Ту самую. Сын, ты не видел Сталина?

– Валяется в кладовке, – сказал я, не поднимая головы.

Я читал книжку, и разговор родителей мне мешал.

– Завтра пойдем к портному и закажем тебе френч как у Сталина, – сказал отец. – Яловые сапоги тоже купим.

Мне на самом деле сшили френч, и я два года ходил в нем в школу. А вот яловых сапог в магазине не нашлось, там продавались только кирзовые. Отец все равно купил мне сапоги, но я носил их неохотно. Были они тяжелые и натирали ноги.

Итак, портрет Сталина снова появился на стене зала, но висел он там недолго. Жизненные обстоятельства зачастую сильнее наших желаний. Отца исключили из партии за несогласие с линией этой самой партии, когда он на отчетно-выборном собрании подбил своих товарищей проголосовать против кандидатуры, выдвинутой райкомом. Его сняли с должности главного бухгалтера, и он уехал работать простым бухгалтером в колхоз. В то время ему было не до Сталина, и мама потихоньку сняла портрет со стены и опять запихнула его в кладовку.

Второй портрет, которым я занялся вплотную, был портрет Ивана Грозного. Это произошло уже в Новогрудке. Как теперь принято говорить, у моего отца был неугомонный характер. Из Ганцевичей, которые в начале шестидесятых годов утратили статус райцентра, он подался в родную Речицу, где я учился в школе номер шесть с пятого по восьмой класс. В Речице ему не дали квартиру, на которую наша семья имела полное право, и мы переехали в Новогрудок. Там я учился в школе номер четыре, находящейся на улице Адама Мицкевича. Позже, когда я уже учился в университете, отец с матерью и моей младшей сестрой Галькой перебрались в Хадыженск, что в Краснодарском крае, но об этом как-нибудь в другой раз.

Сейчас мы говорим о портрете.

Мне в руки попала книга про Ивана Грозного, и в ней был большой портрет царя. «Нужно нарисовать», – подумал я. В Речице я пару лет ходил в студию изобразительного искусства, кое-чему научился, и надо было как-то использовать приобретенные навыки. Я взял большой лист белой бумаги, акварельные краски, кисточку, банку с водой и принялся рисовать. Как ни странно, портрет Ивана Грозного у меня получился не хуже, чем в книге, а в чем-то он был и лучше. Во всяком случае, глаза царя были более страшные. Я полюбовался на портрет и положил его в папку. Все-таки показывать эти глаза неподготовленному человеку было нельзя.

И вот в мемориальном кабинете имени Якуба Коласа я сидел перед портретом народного писателя и размышлял, как написать сценарий передачи о Владимире Короткевиче. Мне что, теперь до конца своих дней носиться с портретами?

– Лида, наш Саша опять не о том думает, – сказала Зина. – Бери его за руку и уводи куда-нибудь.

– В кусты, – не поднимая головы, сказала Валентина.

Лариса прыснула.

Мы с Лидой переглянулись и начали убирать со стола карточки. Рабочий день закончился.

6

– Идешь, значит, в литр-драму? – спросил Алесь Гайворон.

Мы с ним сидели в баре и пили коктейль «Казачок» – водку пополам с апельсиновым соком.

– Куда? – не понял я.

– Так называется литературно-драматическая редакция нашего телевидения – литр-драма. В ней работают хлопцы с радио.

– С телевидения, – поправил я его.

– Нет, все они перешли на телевидение с радио. Знаешь, на какие категории делятся журналисты?

Я отрицательно помотал головой.

– Ну откуда тебе, филологу, знать, – махнул рукой Алесь. – У вас Толстой с Достоевским.

– Я в школе работал физруком.

Хотя на самом деле в школе у меня была и половина ставки учителя русского языка и литературы и я рассказывал своим ученикам как раз о Толстом и Достоевском.

– Наш физрук в школе любил девок за бока щупать, – ухмыльнулся Алесь.

Я решил пока не обижаться.

– И правильно, – кивнул Алесь. – Журналисты делятся на газетчиков, телевизионщиков и радийников. Последние совсем писать не умеют, только диктофоном щелкают.

– Ты, значит, газетчик? – посмотрел я на товарища.

– Конечно! На нашем курсе писать умели человек пять, не больше. У вас, видимо, тоже физруков немного.

– Одна Тельпукова, – согласился с ним я. – Она мастер спорта по гребле на байдарках.

– Вот видишь, – сказал Гайворон. – Не все так просто.

Он слово в слово повторил Владислава Кирзанова, с которым я был на совещании в Королищевичах. Тоже, между прочим, журналиста.

– Кирзанов курсом младше учился, – сказал Алесь. – Способный хлопец. А твои литрдрамовцы только пить умеют. Еще не предлагали?

– Нет, – сказал я.

Меня не удивило, что журналисты с телевидения пьют. В нашем творческом окружении не пили только больные люди.

– И партийные, – согласился Алесь. – Они, правда, тоже пьют, но под одеялом. В баре им нельзя.

Мы глотнули из стаканов.

– На телевидении можно работать, – сказал Алесь. – Зарплата хорошая. О девчатах я и не говорю – одна краше другой.

Это был важный момент.

– Откуда они там берутся? – спросил я.

– Дочки, – пожал плечами Алесь. – Артистов, режиссеров, писателей. Дочка поэта Милюгина как раз помрежка в твоей редакции.

– Еще не моей.

– Будет твоей, – заверил меня Алесь. – Ты перспективный кадр, сейчас это главное. Радийники хорошие хлопцы, однако звезд с неба не хватают. На таких, как ты, надо ставить.

Я молча пожал плечами.

– У них общежитие есть, – хлопнул меня по плечу Гайворон. – Однажды я в нем был. Живут по два человека в комнате. Слыхал об этом?

– Нет, – сказал я.

– Это, брат, не твоя академия. Подругу себе найдешь. Хотя у тебя и в академии есть.

«Откуда он знает про Лиду?» – подумал я.

– На проспекте видел тебя с ней. Симпатичная.

Правильно говорят, что Минск большая деревня. Спрятаться здесь практически невозможно.

– А зачем прятаться? – усмехнулся Алесь. – В нашем возрасте можно гулять с тремя девицами одновременно. Конечно, если есть деньги. С твоей институтской зарплатой больно не погуляешь, а с телевизионными деньгами можно. Хотя на самом деле больше всех у нас зарабатывают писатели. Ты правильный путь выбрал.

– Ничего я не выбирал! – возмутился я. – Точнее, не ради денег начал писать рассказы.

– Ладно, – кивнул Алесь. – Главная наша задача – осчастливить человечество. Ну и при этом немного заработать. Вступишь в Союз писателей, сразу квартиру дадут. Там с этим строго.

Он посмеивался надо мной, но на то они и друзья, чтоб ковыряться в открытой ране.

– Еще и солью посыплем, – согласился Алесь. – Ну так что, будешь писать сценарий?

– Буду, – вздохнул я. – Куда я денусь?

Действительно, деваться мне было некуда. Тем более сам дядька Якуб разрешил. Я хорошо видел его улыбку, когда спросил о переходе на телевидение.

Портрет дядьки Якуба на стене в мемориальном кабинете был для меня в чем-то похож на портрет Дориана Грея из новеллы Оскара Уайльда, которую я студентом читал на английском языке. Как ни плохо знал я этот язык, однако понял, что Дориан Грей на портрете был живой. И ко всему волшебник.

Я был уверен, что портреты всех знаменитостей, с которыми свела меня судьба, были необычные. Оставалось только выяснить, в чем эта необычность скрыта.

7

В выходной день я пошел в Ленинскую библиотеку. Читать Короткевича на работе было нельзя. Там вообще запрещалось читать кого-либо, кроме дядьки Якуба. Да и того, только расписывая карточки.

Я заказал книги Короткевича и устроился за столом в полупустом читальном зале.

«Давненько здесь не был, – подумал я, озираясь. – Все как и прежде, даже симпатичная девушка за соседним столом».

Девушка, почувствовав мой пристальный взгляд, сначала нахмурилась, затем улыбнулась. Так и должно быть, девушки не меняются. Как, собственно, и ты сам.

«А с годами ты больше на них заглядываешься, чем они на тебя», – усмехнулось мое второе «я».

«Старею, – ответил я. – Давно ты не появлялось».

«В библиотеку не заходил. Где еще поговоришь с умным человеком?»

Я вздохнул и открыл «Дикую охоту короля Стаха». Спорить со вторым «я» было бессмысленно.

Я уже читал и «Дикую охоту короля Стаха», и «Колосья под серпом твоим», и «Христос приземлился в Гродно», и многие рассказы Короткевича. Надо было выбрать, на каком из произведений строить сценарий. Больше других меня привлекал роман «Христос приземлился в Гродно», но что-то подсказывало, что о нем лучше вообще не упоминать. Рассказ «Ладья отчаяния» тоже не подходит, как и мой любимый «Были у меня медведи».

Оставались «Колосья под серпом твоим».

Я набросал план передачи. Главное место в нем занимало интервью с писателем.

Но кого взять ведущим? Тут нужна знаковая личность. Во-первых, не всем из современных критиков нравятся произведения Короткевича. Во-вторых, это должен быть критик, близкий к властям предержащим. А я в критиках разбирался слабо.

Без подсказки Жарука не обойтись.

И в понедельник я снова помчался в издательство «Художественная литература».

– Короткевич? – усмехнулся Жарук. – А они тебя не пожалели.

– Кто? – удивился я.

– Хлопцы с телевидения. Сами за сценарий этой передачи не взялись.

– Радийники, – тяжело вздохнул я. – Только и умеют тумблерами диктофона щелкать.

– Ничего, поможем, – достал из кармана пачку с сигаретами Жарук. – Это должен быть критик немного оппозиционного направления.

– Разве такие есть? – снова удивился я.

– В Греции всё есть.

В отличие от меня, Жарук говорил серьезно.

«Надо бросать эту кавээнщину, – подумал я. – Речь идет о твоей судьбе».

– Вот я и говорю – серьезное дело, – взглянул на меня исподлобья Жарук. – Кто у тебя ведущий передачи?

– Ведущий?!

Я уже устал удивляться.

– В любой передаче, тем более творческом портрете, должен быть человек, который держит в руках все нити. А тут сам Короткевич!

Мы уставились друг на друга.

Никто, кроме моего институтского шефа, мне в голову не приходил. Доктор наук, заведующий сектором, академик, единственный недостаток – не литературный критик.

– Пока никого не называй, – сказал Жарук. – Пусть сам Валентин подскажет. У него нюх хороший, недаром главным редактором поставили.

– И голова большая, – кивнул я.

– Какая голова?

– У нас говорят: пусть кони думают, у них головы большие.

Мы засмеялись.

– Я сразу понял, что из тебя будет толк, – сказал Жарук, отсмеявшись. – Не каждый большую голову заметит. У хорошего писателя особое зрение. Мне твои выпившие учителя из повести запомнились. Вот и пиши о них. Это твое.

Он пожал мне руку, и мы разошлись.

На троллейбусной остановке я увидел Гайворона.

– Куда едешь? – поинтересовался я.

– На работу, – пожал он плечами. – Мы с двух часов работаем.

– А я с девяти.

Я посмотрел на часы. Была половина третьего. Шеф отпустил меня до двух.

– Где два, там и три, – сказал Алесь. – Мы вчера с брательником очередную звездочку отмечали.

Я знал, что его брат Володя, физик по образованию, работал в физической лаборатории Комитета госбезопасности, помечал изотопами валюту, когда ловили фарцовщиков. «У меня очень вредная работа, – говорил он нам с Алесем. – Изотопы всем сперматозоидам хвосты поотбивали». «А как же ты Пашку смастерил?» – спрашивал Алесь. Пашка был сыном Володи, очень шустрым парнишкой. «Пашка до лаборатории выскочил».

Мне юмор физиков нравился, впрочем, как и любой другой.

– Кто Володя теперь? – спросил я.

– Майор.

– Еще одну звездочку может получить?

– Вряд ли. В КГБ физики до полковников не дослуживаются.

У каждого в нашей стране свой потолок. А у меня критик. Кого взять ведущим?

– Давай после работы встретимся в баре, – предложил Алесь. – Может, что умное в голову придет.

Умное нам в голову попадало редко, но я согласился.

8

Тисловец взял в руки сценарий, который я принес ему на прошлой неделе. Был он уже порядком измят. Видимо, не один главный редактор читал.

– Вот тут ты пишешь… – поднес он близко к глазам лист бумаги, – что передачу ведет… Кто у тебя ведущий?

Фамилию ведущего, как и советовал Жарук, я в сценарии не написал.

– Нет ведущего, – сказал я.

– Как это нет? – удивленно уставился на меня Тисловец. – Ведущий должен быть.

Мы помолчали.

– Ну? – произнес главный редактор.

Я пожал плечами. Гори оно синим пламенем, это телевидение. Можно и языковедом остаться. Никто меня из института не гонит.

– И мы не гоним, – бросил на стол сценарий Тисловец. – Надо подумать. Роман, что скажешь?

– А я сценарий не читал, – сказал из соседней комнаты Шарпила. – Сами разбирайтесь.

– Вот так всегда, – с укором посмотрел на меня Тисловец. – Все сложные вопросы должен решать главный. У меня что, вместо головы Дом Советов?

– Тебе и платят, чтобы решал, – показался в дверях Шарпила. – В чем загвоздка?

– Кто проведет передачу о Короткевиче?

Тисловец встал со стула, и его фигура заняла почти всю комнату. Гренадерских размеров мужчина, не то что мы с Шарпилой. Может, посадить его на место ведущего?

– А что! – засмеялся Шарпила. – Короткевич тоже не маленький, вы с ним будете гармонично смотреться.

– Я публицист! – обиделся Тисловец. – А тут нужен критик.

– Возьмите Колоновича, – послышался тихий, но выразительный голос.

Никто не заметил, как в комнате появился еще один человек. Был он среднего роста, седой, в руке дымящаяся сигарета.

– Что ты говоришь, Юзик? – повернулся к нему Тисловец. – Он же в Бресте живет.

– И хорошо, – сказал Шарпила. – На телевидение надо и провинциалов приглашать. Колонович критик смелый, острый, Короткевич против него возражать не станет.

– И правда, – почесал затылок Тисловец. – Единственное, характер у него… Скажет, что это за автор сценария, которого никто не знает. Мол, я сам напишу сценарий.

– Не скажет, – усмехнулся Юзик. – Я с ним поговорю. А сценарий хороший, у нас такой никто бы не написал.

– Нет, против сценария я ничего не имею, – снова сел за редакторский стол Тисловец. – Удачные места из произведений выбрал. Хороших артистов пригласим, чтоб почитали за кадром. Дубашинского, Овсянникова, Станюту, Мархель, Захаревич… У нас есть кого пригласить.

Мне стало жарко. Оказывается, похвала переносится тяжелее, чем ругань.

– Кривко прав, – сказал Шарпила. – А парня можно хоть завтра в штат зачислять. У нас и ставка редактора есть.

– Редактором я взять не могу, – посмотрел на меня Тисловец. – Молод больно. Зачислим на три месяца младшим редактором, так сказать, с испытательным сроком. Пойдешь?

Я опять пожал плечами. В институте у меня тоже была должность младшего научного сотрудника. Никуда мне от этой «младшести» не уйти.

– Всего лишь на три месяца, – подмигнул мне Юзик Кривко. – Не заметишь, как они пролетят. Все мы начинали с младшего.

– Ну, меня сразу назначили редактором, – сказал Шарпила. – В то время я уже был членом Союза писателей.

– Все мы члены, – засмеялся Тисловец. – Главное, чтоб жены были довольны. А у Алеся еще и жены нет. Вот тебе бумага, пиши заявление.

Он подсунул мне лист бумаги.

– На чье имя писать? – спросил я.

– На имя председателя Гостелерадио! – удивился Тисловец.

– Скоро придет Михалкин, – перебил его Шарпила. – Мне ребята из ЦК сказали. Но пока что, конечно, надо писать на имя Загорского.

– Ишь ты! – покрутил головой Валентин Николаевич. – Так он и до председателя Совета министров дойдет.

– Поэтов руководителями правительства не ставят, – сказал Шарпила. – Не то рыло.

«Очень уж независимо он держится, – подумал я. – Неужели тоже на новую должность метит?»

– А Шамякин? – спросил Кривко.

Он говорил тихо, однако его услышали все.

– Шамякин, во-первых, прозаик, – строго посмотрел на него Тисловец, – а во-вторых, председатель Верховного Совета республики. На эту должность можно и писателя ставить. И в-третьих, иди лучше в магазин, надо отметить вхождение в наши ряды молодого сотрудника.

– Под шпиль? – остановился в дверях Кривко.

– У нас другого магазина нет, – по-прежнему строго сказал Тисловец. – Деньги есть?

– Есть, – кивнул Юзик. – С прошлого раза остались.

– Много не бери, – посмотрел на меня главный. – Ты с нами?

– В институт надо, – вздохнул я. – Пока что я там работаю.

– Иди, – разрешил Тисловец. – Отметим, когда Загорский заявление подпишет. С Короткевичем уже встречался?

– Нет.

– С ним тоже пока не надо. Согласуем ведущего передачи, тогда и встретишься. Говорят, в последнее время он много пьет.

«Неужели больше, чем сотрудники литр-драмы?» – подумал я.

– Каждый пьет столько, сколько позволяет здоровье, – окинул меня внимательным взглядом Валентин Николаевич.

Кажется, мое здоровье его не впечатлило. У него самого оно было богатырское.

9

К моему заявлению об увольнении по собственному желанию коллеги отнеслись по-разному.

Заведующий сектором, Василий Николаевич, подписал, ни о чем не спрашивая. Вероятно, он видел мой рассказ в «Маладосці».

А вот Григорий Николаевич Степун спросил.

– Сбегаешь? – поймал он меня за руку в коридоре. – И куда вы все рветесь?

– Не куда, а за чем, – ответил я. – Жар-птицу ищем.

– У нас в институте хорошие жар-птицы, – отпустил мою руку Степун. – Взять хотя бы Лиду.

Оказывается, у нас все обо всем знают. А ты ходишь задрав голову. Не все так просто, как говорит один твой знакомый.

– Нет, рассказ у тебя хороший, – сказал Григорий Николаевич. – Но ведь и нам языковеды нужны. Кому я передам свою хоругвь?

– Валере Дубко. Прекрасный языковед, лучше меня в сто раз.

– Дубко тоже не в ту сторону смотрит, – махнул рукой Степун. – Писатели, конечно, у нас лучше живут. Но глянь на своего шефа – должность, зарплата, квартира в новом доме. Ты был в ней?

– Был, – кивнул я, – помогал вещи перевозить. У него среди книг много ценностей нашлось.

Ценностями мы с Валерой называли плоские бутылочки коньяка, которые Василий Николаевич прятал среди книг. Почти все они были нераспечатанные. Но говорить о них Григорию Николаевичу не стоило.

– Настоящие ценности были в библиотеке Закревского, – по-своему понял меня Степун. – Там одних словарей под тысячу. Жалко, преждевременно умер. Но тот, кто ищет праязык, долго не живет.

Мы с Валерой разбирали библиотеку Закревского, когда тот умер в психиатрической больнице. Почти вся она состояла из раритетов. Умер Закревский лет в пятьдесят, не больше. Мне до этого возраста еще жить и жить.

– Живи себе, – согласился Григорий Николаевич. – Жалко только, что не на моих глазах. Я на тебя надеялся.

Мне стало неловко. Я уже знал, что один из самых больших моих грехов – не соответствовать надеждам близких людей.

– Чтобы хорошо писать, надо работать не меньше, чем языковеду, – строго посмотрел на меня Степун. – Знаешь об этом?

– Знаю, – сказал я.

Девушки из моего сектора приняли новость спокойно.

– Жалко, что ты недолго побыл с нами, – сказала Зина. – Если бы не Лида, я, может, тоже…

Она кокетливо поправила рукой прическу.

– Ох-ох! – фыркнула Валентина. – Давно тебя муж не гонял с ремнем в руках.

– На прошлой неделе, – стыдливо опустила глаза Зина. – Только не он меня, а я его. А Сашеньку я так сжала бы в объятиях, что он бы и не вякнул.

– Задушила бы? – спросил я.

– Нет, ты у меня обмер бы от наслаждения. Лидка, что молчишь?

– Правильно делает, что увольняется, – оторвалась от карточек Лида. – Нормальному человеку в нашем институте делать нечего.

– У нас полно нормальных, – возразила Лариса. – Викентий из фонетической лаборатории в командировку за границу собирается.

– Куда? – напряглись девушки.

– В Западную Германию.

В мемориальном кабинете стало тихо. Западная Германия была сильным аргументом. Неопровержимым.

Якуб Колас на портрете по-свойски подмигнул мне.

«Кому в Немеччину, а кому на телевидение, – сказал он. – Лично я с телевидением дела не имел, но ведь кому-то надо его вперед двигать. О ком из писателей будешь им рассказывать?» – Он кивнул на девчат.

«О Короткевиче, – ответил я. – Его “Колосья” чем-то ваши “Росстани” напоминают».

Колас скептически пошевелил губами. Нынешних белорусских писателей он ставил не очень высоко. Собственно, как и предыдущих.

«Не забывай обо мне, – свел он брови на челе. – Заходи как-нибудь. На Люсинском озере давно был?»

«Давно, – вздохнул я. – Хочу в него забросить удочку. Что у вас там клюет?»

«Плотва, окуньки, щуки шныряют. Но я не рыбачил ни разу. Учителям не до удочек».

«Как и писателям, – согласился я. – За клюквой на болото ходили?»

«Нет, – покивал классик. – К молодым учительницам захаживал, а за клюквой нет. Деревенские бабы ходили».

«Бывайте, дядька Якуб, – склонил я голову перед портретом. – Под вашим приглядом, может, и в люди выйду».

«Выйдешь, – усмехнулся классик. – Куда ты денешься?»

Он был настоящий белорус, с юмором.

Для Валеры Дубко мое увольнение было событием микроскопического масштаба. Оно не шло ни в какое сравнение с проявителем, который он изобрел.

– Вытягивает даже ночные снимки, – похвастался Валера.

– А подводные? – спросил я.

– Надо попробовать, – с уважением посмотрел на меня Валера. – Куда ты, говоришь, переходишь?