Текст книги "Портрет"

Автор книги: Александр Кожедуб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

«Скутак» по-белорусски – результат, «веселье» – свадьба, а «смутак» – печаль.

Да, классики плохого не посоветуют. Что бы мы без них делали?

«Пиши, хлопец, – посерьезнел дядька Якуб. – Может, повезет, и тебя станут читать. Но что будет с народом, и там не знают». Классик кивнул вверх.

«Что-то у него сегодня настроение пессимистичное», – подумал я.

«Глядя на вас, хочется слезть со стены и в урну, – вздохнул дядька Якуб. – Ну что за стихи вы читаете с экрана людям?»

Я хотел было сказать, что к стихам не имею отношения, но только покачал головой. Какая классику разница, кто и к чему имеет отношение?

«А портрет пусть твой друг нарисует, – строго посмотрел на меня дядька Якуб. – Что-то же должно от нас остаться».

– С кем ты тут говоришь? – показался в двери Тисловец.

– Ни с кем, – ответил я.

– Я все слышу, – посмотрел по сторонам главный редактор. – За окном кто-то?

Наша редакция находилась на первом этаже, и иной раз мы переговаривались друг с другом через окно.

Но на улице было пусто.

– Черт знает что в редакции происходит! – махнул рукой Тисловец. – Нет, я разберусь, чем они там болеют. Где Микола с Романом?

Я пожал плечами.

– Микола в студии, на записи, Роман в издательстве штаны просиживает, – вспомнил Валентин Николаевич. – Нет, у нас у всех книжки выходят, но чтобы днями снимать с редактором вопросы… У тебя книжка в издательстве идет?

– Идет, – ответил я.

– Вот видишь. Рассказы?

– Повесть «Городок» и десяток рассказов.

– Повесть про детство?

– Конечно, – сказал я.

– Мне тоже надо было бы про детство написать, но я сразу начал с заводской темы. Кому-то ведь надо и об этом…

Я сочувственно покивал.

– А ты что, с этим Сухно вместе учился?

– Он шел двумя курсами ниже.

– Рисовал уже студентом?

– Да.

– И что, никто из вас не дал ему по морде за паскудные рисунки?

– Мы хлопцы смирные.

– Смирные!

От возмущения у Валентина Николаевича поднялись торчком волосы вокруг лысины и растопырились руки. Сейчас он как две капли воды был похож на себя на шарже Сухно.

– Я тоже спокойный человек, – сказал Тисловец, остывая, – но если бы выпил полстакана…

Я знал, что нашему главному полстакана как слону дробинка, но промолчал. Если человека допечь, он и от дробинки ошалеет. Правда, на Михаила у меня не поднялась бы рука и от литра водки.

– Потому что у тебя за плечами еще ничего нет, – объяснил Валентин Николаевич. – А написал бы, как я, пять книг про рабочего человека и занял бы должность – и ты не выдержал бы. Творческого человека обидеть легко. А ты вот боксера какого-нибудь нарисуй!

Боксеров Михаил еще не рисовал, разве что балерин. Надо посоветовать…

– Не такой он дурак, как кажется, – хмыкнул Тисловец. – Художников, и тех редко рисует. Пользуется, что писатели люди не мстительные. Рыдакторы, одним словом.

Вчера ассистентка режиссера Лена Павловская принесла ему на подпись микрофонную папку, на которой значилось: «Режиссер – Павловская, рыдактор – Кожедуб».

Главный сразу же вызвал меня и Павловскую к себе.

– Рыдактор – от слова «рыдать»? – спросил он, показывая папку.

– А что, по-белорусски разве не так? – округлила глаза Лена.

Они у нее и без того были большие.

– Прежде чем нести папку на подпись главному, – с укоризной посмотрел я на ассистентку, – надо показать ее старшим товарищам.

Я на год или два был ее старше.

– Подумаешь! – фыркнула Павловская.

– Вон отсюда! – схватился за телефонную трубку Тисловец. – Начальству надо звонить!

Он не любил, когда молодежь при нем ссорилась. Но сегодняшний разговор показал, что еще больше он не любил шаржи, какие молодые художники рисовали на маститых писателей.

5

Моя рукопись книги под названием «Городок» вышла в издательстве на финишную прямую.

– Пойдет в серии «Первая книга прозаика», – сказал Жарук. – Зато в очереди стоять не будешь.

– В какой очереди? – не понял я.

– Издательской, – усмехнулся он. – В нашей стране без очереди нельзя. За водкой, и той нужно стоять.

– Ну, водку мы покупаем без очереди, – тоже усмехнулся я. – Другое дело – джинсы.

Мы посмотрели друг на друга. Я был в джинсах, Жарук – в обычных штанах.

– У нас такая униформа – джинсы и кожаный пиджак, – объяснил я. – Без них на работу не пустят.

– За пиджаком в Польшу ездил?

– Из Венгрии привезли.

– Пока не научимся изготовлять свои шмотки, так и будем стоять в очереди, – покивал Жарук. – В «Маладосць» рассказ отнес?

– Отнес.

– А в «Полымя»?

– Нет.

– Почему?

– Для «Полымя» я чересчур молод.

– Неси. Пусть привыкают. Напечататься там, конечно, непросто, но не боги горшки обжигают. Да и твой друг там работает.

Слава Кирзанов, кстати, недавно спрашивал, почему я не даю им свои рассказы.

– Без очереди прочитаю, – сказал он.

Но я понимал, что не с любыми рассказами можно лезть в «Полымя». Этот журнал для классиков.

– Знаешь, как там называют рукописи обычных авторов? – посмотрел на меня, прищурив один глаз, Жарук.

– Нет.

– Мало высокохудожественные произведения.

Мы засмеялись.

– Но нести все равно надо, – сделался серьезным Жарук. – У нас говорят: носил волк, понесут и волка.

«О чем это он?» – подумал я.

– С годами узнаешь. Я, кстати, заместителем главного в «Маладосць» перехожу.

«Это хорошо», – мелькнуло в голове.

– А ты и так по всем параметрам автор «Маладосці». Но надо и в «Полымя» пробиваться.

– Лезть во все дыры?

– Ну, может, не во все, но в журналы надо. Да и свое служебное положение использовать. Творческие портреты на телевидении делаешь?

– Это моя работа.

– Для тебя работа, а для юбиляров – событие. Писатели уважают себя, любимых. А тут ты с портретом. Телевидение сейчас ого, сильнее газет с журналами. Так что не спи, брат, в шапку.

«А они со Степуном как родные братья, – подумал я. – Не из одной ли местности?»

– Все мы белорусы, – вздохнул Жарук. – А есть еще и Москва, столица всех столиц. Самые большие деньги там.

Кто о чем, а вшивый о бане. Хотя лично я начинал именно с «Юности». Напечатаюсь ли когда-нибудь в ней?

– Напечатаешься, если поставишь перед собой такую цель. Что до меня, то я мечтаю о «Новом мире». Читаешь этот журнал?

– Читаю, – сказал я. – Аксёнов, Владимов, Нагибин, Трифонов… Белорусы там печатаются редко.

– И я о том же. Даже Короткевич на его страницы не может пробиться. А он в Москве учился.

– На Высших литературных курсах?

– И на сценарных тоже. Роман об этом написал, но пока лежит в ящике стола.

«Откуда он знает про стол?» – подумал я.

– Оттуда, – хмыкнул Жарук. – Люди о нас знают больше, чем мы сами. Жениться не собираешься?

– Нет, – сказал я.

Отчего-то любой разговор в последнее время заканчивался как раз вопросом о женитьбе. Почему?

– Жена нужна всем, и в первую очередь прозаикам. Без хорошей жены хорошим писателем не станешь, это закон жизни.

Интересно, где писатели берут своих жен? Старшие по возрасту, скорее всего, в деревнях. А молодые?

– Кто где, – сказал Жарук. – Я свою в студенческом общежитии высмотрел. Ты ведь тоже в университете учился?

– На филфаке, – кивнул я.

Мне не хотелось говорить на эту тему, потерянное уже не вернуть. Да и неизвестно, упустил ли я там свою жар-птицу. А вдруг она вот сейчас кружит возле тебя, хлопая крыльями?

– Некоторые писатели совсем не женятся, – сказал Жарук. – Женщины, случается, ревнуют к литературе. Так что у каждого это личный выбор. Но опыт подсказывает, что классиками становятся только при живой жене.

«А он не просто так вспоминает классиков, – подумал я. – Неужто хочет стать вровень с Купалой и Коласом?»

Жарук внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. И правильно. Лишнее слово часто спугивает удачу.

– На телевидении много работы? – перевел разговор на более ровную дорожку Жарук.

– Хватает.

– Надо в журнал переходить. Правда, пока молодой, хочется как можно больше поездить, на людей посмотреть. Короткевич вон аж на Дальнем Востоке побывал. Тебя туда не тянет?

– В Ташкент недавно летал, – сказал я. – Теперь собираюсь в Кишинев. Может, и до Камчатки доберусь.

– Давай, – кивнул Жарук. – Главное, не пропусти госпожу удачу. Она капризная.

Это я знал. Какой стремительной ни была телевизионная жизнь, про укромное местечко, в котором могла затаиться удача, я помнил.

6

Я увидел Наталью, и у меня, что называется, сердце упало в пятки. Больше ни у кого нет такой походки. И такой осанки. И лебединого изгиба шеи…

– Привет! – улыбнулась она уголками губ.

У нашей примы-балерины похудело лицо. Или мне показалось?

– Работы много, – сказала она. – Гонка с утра до вечера, да и есть нельзя.

– Совсем?! – поразился я.

– Почти. Кусочек вареного мяса в день, а тортик совсем нельзя.

Она снова попыталась улыбнуться, но ей это удалось плохо.

– Партнера для тебя по-прежнему выписывают из Томска? – спросил я.

– Из Новосибирска. В Томске я родилась. И не выписывают, а вызывают на спектакль.

– Я думал, как посылку.

– А я тебя читала, – сказала Наташа.

– По-белорусски?! – опять поразился я.

– Язык как следует еще не выучила, но стараюсь. Тебя на русский еще не переводят?

– Переводят, – признался я.

Как раз на днях ко мне приходил прозаик Антон Козляев с предложением о переводе.

– В журнале «Неман» готовят подборку молодых авторов, и мне дали твой рассказ «В февральскую вьюгу», – сказал он. – Согласен?

– Конечно, – пожал я плечами. – С белорусского переводить легко.

– Не всех, – усмехнулся Антон. – Но у тебя язык простой.

Мне эти слова не понравились.

Козляев был на год или два старше меня. И писал он, как я слышал, чуть ли не с пеленок.

– Мы вместе в Королищевичах были, – опять усмехнулся он.

– Что-то не видел, – сказал я.

– А ты и не мог видеть. Я кидал в печь уголь в котельной.

Мне приходилось слышать о писателях андеграунда, которые работали дворниками или истопниками, изучая жизнь. А может, и просто выживая. Но своими глазами такого я видел впервые.

– И теперь там? – спросил я.

– Нет, перешел на велозавод. Там и зарплата лучше, и место в общаге дали. Ты мою Таньку знаешь?

– Таньку? – не понял я.

– Жену. В Литинституте вместе учились. Недавно она выступила на митинге, и ее с треском поперли из института.

– За что?!

– За антисоветчину, – пожал плечами Антон. – Теперь на моей шее сидит.

– В Минске?

– А где же еще? Живет, правда, с родителями. Если бы он не был полковником КГБ, совсем посадили бы.

– Кто полковник?!

У меня голова пошла кругом.

– Отец, – посмотрел на меня, прищурившись, Козляев. – Другим путем в знаменитые поэты не пробьешься.

Вот теперь я кое-что понял. Если хочешь стать знаменитым, нужно прочитать на митинге антисоветчину. А еще лучше, чтобы тебя за это посадили в тюрьму.

– Тебя не посадят, – успокоил меня Козляев. – Ты нормальный белорусский писатель. Да и вьюга у тебя хорошая. Ну так что, переводим?

– Переводи, – вздохнул я. – А ты сам на митингах выступаешь?

– Не пускают, – хмыкнул в усы Козляев.

Они у него были намного гуще моих.

Интересно, читала ли прима-балерина нашего театра русского писателя Антона Козляева? Я слышал, он из-под Архангельска.

– Из писателей я только тебя знаю, – сказала Наташа. – А читаю Сэлинджера. Тебе он нравится?

– Хемингуэй больше.

– У него много пьют, – посмотрела куда-то мне за спину Наташа. – Сухно давно видел?

– Давно.

– А я недавно. Рисует на меня шарж.

– Меня он только обещает нарисовать.

Уголки губ у Наташи опущены вниз. Совсем недавно я их целовал. Отшатнется от меня, если обниму ее?

– Не надо, – дернула плечом Наташа. – Ты это знаешь лучше меня. С Валерой мне есть о чем поговорить, а с тобой нет. Чужие.

Вот так и проходим мы мимо своего счастья. Почему?

– Потому что литература для тебя дороже всего остального. И неизвестно, найдется ли женщина, которая согласится быть второй. Я второй ни для кого не стану.

И она умнее меня, эта длинноногая балерина. И я это знал с самого начала.

– Сегодня спектакль? – спросил я.

– Спектакль. Не хочешь прийти?

– У меня вечером монтаж.

– Вот видишь. А ты обниматься лезешь.

«Унижает меня?»

– Нет, – сказала Наталья. – Говорю как есть. У тебя на телевидении девушка?

– Есть, – неожиданно для себя признался я. – Только она на радио.

– Это одно и то же. Ну, прощай.

– Прощай!

Она пошла вверх по улице, к Троицкой горе, я вниз, к Свислочи.

У каждого из нас была своя дорога.

7

На сегодня у меня был запланирован визит в Академию наук.

– Соскучился по сектору белорусского языка? – спросил Тисловец, когда я сказал ему, куда собираюсь идти.

– У меня там автор, – сказал я. – Очень интересная женщина.

– Атрашевич? – посмотрел на меня сверху вниз Валентин Николаевич. – Что в ней такого интересного? Высокая, худая, как оглобля. Можно было найти фольклористку и лучше.

– Толстую, как кадушка?

У нас с главным были разные взгляды на женщин.

Валентин Николаевич махнул своей большой пятерней и скрылся в кабинете.

– С главным спорить не надо, – сказал Юзик, присутствовавший при нашей беседе.

– А я и не спорю, – сказал я.

– У него там девица, вот и бежит в академию, – послышалось из кабинета главного редактора. – Фольклористка так, для отвода глаз.

– Я тоже люблю высоких, – присоединился к нашей компании Корнилович.

Мы с ним были одного роста.

– Недомеркам нравятся высокие, – согласился Юзик.

– А что, рост в кровати совсем не мешает, – хмыкнул Рем. – Была бы гибкая талия.

– И то, что под талией, – поддакнул Юзик.

Коллеги подразнивали, но меня это не раздражало.

– Творческий вечер Алеся Бусыги смонтировал? – спросил Юзик.

Он никогда не забывал, что на первом месте у нас работа и то, что с ней связано.

– Смонтировал, – кивнул я. – Начало передачи, правда, не вытанцовывается.

– А что такое?

Вокруг нас собрался почти весь коллектив литературно-драматической редакции, не хватало одного Тисловца.

– Ему надо сдавать план на полугодие, – сказал Юзик. – Ну так что с началом передачи? Где проходил вечер, в Доме литераторов?

– Да, в Доме. Алесь Петрович вышел на сцену, походил по ней, держась рукой за подбородок, потом говорит в микрофон: «Долгое время я жил вдали от родины. Я работал в Кремле».

Коллеги грохнули.

– Что ржете, как жеребцы? – показался в дверях своего кабинета Тисловец. – А ну, марш по местам! А ты в академию! И эту родину выкинуть к чертовой матери!

– Уже выкинул, – сказал я и вышел на улицу.

В Институте искусствоведения, этнографии и фольклора я встретился с Галиной Брониславовной Атрашевич. Мы набросали предварительный план нескольких передач «Поэзии слова народного».

– В академию вернуться не хотите? – спросила Галина Брониславовна.

– Нет, – сказал я.

– Напрасно, – усмехнулась она. – У нас хороших фольклористов не хватает. Впрочем, их всюду не хватает, даже в Москве.

Я о Москве ничего не знал и промолчал.

«Совсем она не оглобля, – подумал я в коридоре. – Старше лет на десять, но лицом и фигурой даст фору многим, кто младше ее. Ну что, к своим розам?»

Моими эти розы были год назад, но еще не забылись ни их запахи, ни изгибы лепестков, ни острота колючек.

Мое появление в мемориальном кабинете розы встретили радостными восклицаниями.

– А мы думали, уже не увидим тебя, – сказала Зина. – Похудел. Конечно, у нас сидел как у Бога за пазухой, мы тебе и баранку, и конфетку, и воды в рюмочку…

– И сладкой воды, и кислой, – подхватила Валя.

– Даже горькой, – добавила Лариса. – На телевидении дают?

– Дают, – кивнул я. – Догоняют и еще дают.

Лида молчала. А с ней мы иногда все же встречаемся. Может, реже, чем хотелось бы, но раз в месяц она у меня бывает.

Розы, видимо, обо всем знают, оттого и не спрашивают, почему Лида молчит. И не смотрит на меня.

– Много приходится ездить? – спросила Зина. Среди роз она самая бойкая на язык.

– В основном летать, – сказал я. – Страна уж больно большая.

– А мы автобусом, – кивнула Зина. – К матери в Слуцк не налетаешься.

Девушки засмеялись.

– Я слышала, в Ташкенте был? – уставилась на меня своими янтарными глазами Зина.

Про Ташкент рассказала, конечно, Лида. Там жил ее родной дядя, между прочим, белорусский писатель. Но о дяде никто из узбекских писателей мне ничего толком не сказал. Я, правда, не очень и расспрашивал. Меня там интересовал Якуб Колас.

Я посмотрел на портрет классика. Дядька Якуб был вполне удовлетворен происходящим в кабинете. Взгляд добрый, на губах улыбка. Нечасто его таким увидишь.

– К шефу не заходил? – спросила Валентина.

– А его нет сегодня, – ответила вместо меня Зина. – Заседание у президента академии.

– Откуда ты все знаешь? – удивилась Лариса.

– Оттуда, – хмыкнула Зина.

– Надо идти, – вздохнул я. – Приглашу как-нибудь всех вас на вечер в Дом литераторов. Мужья отпустят?

– Отпустят, – ответила за всех Зина.

Лида промолчала. За все это время она ни разу не подняла на меня глаза.

8

Я принес папку с тремя рассказами в журнал «Полымя».

– Зарегистрируйте, – велел Кирзанову заведующий отделом прозы Николай Иванович Сошников.

В этом журнале сотрудники друг к другу обращались на «вы».

Слава послушно раскрыл толстую тетрадь и сделал в ней запись.

– На современную тему? – спросил Сошников.

– Да, – ответил я.

– Это хорошо, нам нужна современность, – кивнул головой с большими залысинами заведующий.

Слава моргнул мне, чтобы я подождал в коридоре. Николай Иванович сделал вид, что не заметил этого.

– Ну как? – спросил я, когда Слава вышел ко мне.

– Работаю, – оглянулся он по сторонам. – Пойдем на улицу.

«Боится», – подумал я.

– Не боюсь, но лучше, чтобы никто не слышал.

– Почему?

Слава пожал плечами.

В «Маладосці», которая размещалась в здании ЦК комсомола, сотрудники не боялись говорить с авторами ни в кабинетах, ни в коридоре.

– У нас места мало, – сказал Слава. – Что ни скажешь, все сразу долетает до ушей главного.

– А мы ничего секретного не говорим.

Слава опять пожал плечами.

– Молодых авторов часто даете? – спросил я.

– Редко, – сказал Слава.

– Значит, напрасно принес свои рассказы?

– Они же у тебя, наверно, не про деревню.

– Нет, – признался я.

– Я, конечно, прочитаю и передам их заведующему, но у нас и заместитель читает, и ответственный секретарь. Я уж не говорю о главном.

– Строгий?

– Идеологически требовательный.

– Я ничего такого и не пишу.

– А язык?

Да, с языком могли быть проблемы. Как сказали мне в отделе прозы журнала «Маладосць», в моем языке хватало и русизмов, и канцеляризмов, даже молодежный сленг попадался.

– Хорошо, хоть азбукой Морзе не пишешь, – сказал Слава.

Мы засмеялись.

– А что на телевидении? – спросил Слава. – Поэты не выкаблучиваются?

– Теперь их выступления записываем. Но я вообще-то поэтами не занимаюсь. «Литературная Беларусь», «Поэзия слова народного», творческие портреты. Быстрее выходи в классики, сделаю к юбилею портрет.

– К какому юбилею? – вытаращил глаза Слава.

– Тридцатилетнему.

Мы опять засмеялись.

– Если на телевидении отметят мой тридцатилетний юбилей, из «Полымя» точно уволят. Здесь к юбилеям относятся строго.

– Потому что солидные люди. Это мы шпана подзаборная.

– Ну, не такая уж и шпана. Я повесть пишу.

– Про деревню?

– Частично. Главный герой – грибовар.

– Ишь, кого нашел. Что, и вправду варит грибы?

– Да у нас их хоть косой коси. А дед Микита варит. Тоже надо уметь.

– Все надо уметь, – согласился я. – В том числе писать рассказы и повести. За роман еще не брался?

– Нет, – вздохнул Слава. – Сошников тоже романы не пишет.

– У нас многие не пишут.

– Во-первых, нужен жизненный опыт. Ну и талант, наверно. Некоторые, правда, начинают сразу с романов.

Я вспомнил, что начал именно с романа. Начитавшись в энциклопедических словарях про антов, которые в эпоху Великого переселения народов двинулись завоевывать Византию, в восьмом классе я начал писать роман под названием «Анты». Написал две части, до того момента, когда один из вождей антов Мезамир оказался в Константинополе. И тут выяснилось, что я ничего не знаю не только о дворце базилевса в столице мира, но и о домах простых ромеев. Видимо, нужно было все же своими глазами увидеть Константинополь, уже несколько столетий называвшийся Стамбулом.

Но говорить сейчас об этом своем опыте я не захотел.

– Не так все просто, – усмехнулся Слава.

Я понял, что к писательскому делу Кирзанов относится намного серьезнее меня.

– Все из-за того, что на телевидении работаю, – сказал я. – У нас красивых девушек много.

Теперь не нашелся, что сказать, Слава.

– Один–один, – сказал я. – Ничья.

– После первого тайма, – уточнил Слава.

Мы с ним, не сговариваясь, принялись разглядывать студентов института иностранных языков, который находился рядом с редакцией журнала «Полымя». В основном это были студентки.

– Вот среди кого надо выбирать жену, – сказал я.

– Может быть, – согласился Слава. – Хотя иногда проще выучить какой-нибудь иностранный язык.

Для меня изучение иностранных языков было сложным делом, и я промолчал.

– Как-нибудь прорвемся, – сказал Слава.

– Обязательно, – кивнул я.

Мы с ним одинаково смотрели на жизнь, хотя и писали совсем по-разному.

9

В конце рабочего дня позвонил Миша Сухно и предложил встретиться. У меня сегодня не было ни записи, ни монтажа, и я согласился.

– К кому это ты? – вышел из своего кабинета Тисловец.

– Свидание с девушкой, – ответил я.

Я знал, что фамилию Сухно нашему главному редактору лучше не называть.

Валентин Николаевич с подозрительностью посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Обычно мы с Сухно встречались на Круглой площади, но сегодня Миша предложил троллейбусную остановку напротив входа в ГУМ.

– Что случилось? – спросил я, подходя к Михаилу.

– Ничего, – пожал он плечами. – Пойдем в ресторан.

Я удивился. Рестораны Миша не любил почти так же, как и комсомольских начальников. Что-то все же случилось.

– В какой? – спросил я.

– В «Зарю».

В ресторане «Заря» я был всего раз, но тем не менее хорошо знал о нем из рассказов отца.

Мы тогда жили в Ганцевичах. Отец работал бухгалтером райпотребсоюза, и ему дали квартиру в доме бывшего панского лесничего. Одну половину дома занимал директор школы с женой, моей первой учительницей, вторую наша семья. По ганцевичским меркам квартира была большая, даже с залом, и в нем по выходным отец с друзьями играли в карты. Приходили главный врач больницы Шаповалов, инструктор райкома Шингель, еще кто-то. Как я сейчас понимаю, они и научили отца играть в преферанс.

– Костя, – сказал как-то отцу Шаповалов, – ты посмотри, кто у тебя сидит за столом. Все люди с высшим образованием, уважаемые личности. А ты?

– Что я? – вытаращился на него отец. У него была привычка таращить глаза, удивляясь.

– Не поступишь в институт – не станем с тобой играть в карты, – усмехнулся Шаповалов. – Преферанс игра для людей с высшим образованием.

И отец вынужден был поступить заочно в Минский институт народного хозяйства. Однажды он приехал с экзаменационной сессии, собрал всех нас, даже мою младшую сестру Гальку, и рассказал историю.

– Сдал очередной экзамен, – рассказывал он, – и зашел в ресторан поужинать. Заочники могут себе это позволить.

– А мне кофточку не на что купить, – сказала мама.

– У тебя этих кофточек!.. – махнул рукой отец. – Слушай, а то не буду рассказывать. Выбрал я, значит, в меню блюдо, там бефстроганов очень хороший, жду официантку. А она уже идет и несет на подносе бутылку красного вина, котлету с гарниром и мясной салат. «Извините, – говорю ей, – я еще ничего не заказывал». «И не надо заказывать, – отвечает она. – Сегодня у народного писателя Белоруссии Якуба Коласа день рождения, и каждый посетитель нашего ресторана получает от него в подарок салат, котлеты и вино». И ставит на стол поднос!

Галька долго сидеть на одном месте еще не умела. Она соскочила с табуретки и побежала, громко топая ножками, в сени. Меня тоже подмывало помчаться за ней, но меня удерживали глаза отца. Они у него были вытаращены значительно сильнее, чем обычно.

– Бесплатно?! – удивилась мама.

– Он же народный писатель! – сказал отец. – На личной машине с шофером ездит! Денег у него больше, чем у всех жителей Ганцевичей, вместе взятых!

– Не может быть! – не поверила мама.

– Может! – твердо сказал отец. – Сын, ты понял, кто такой настоящий писатель?

– Понял, – кивнул я. – Ты целую бутылку вина выпил?

– Еще и сто грамм водки добавил, – сказал отец. – А в этот ресторан, между прочим, много людей ходит, он рядом с ГУМом.

– Как называется? – спросил я.

– «Заря».

И вот мы с Мишей сидели в этой самой «Заре» и выбирали в меню, чем будем закусывать.

– Здесь бефстроганов хороший, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? – посмотрел на меня из-под очков Миша.

– Знаю, – ответил я.

Говорить про Якуба Коласа мне сейчас не хотелось.

– А я закажу бифштекс с луком, – сказал Миша. – Знаешь, почему я тебя сюда позвал?

– Почему?

– Еду в Москву на кинофестиваль.

– На фестиваль? – удивился я. – Что ты там потерял?

– Буду рисовать шаржи на артистов. Они более известные, чем писатели.

– Почему это больше? – спросил я. Мне стало обидно за писателей.

– А их больше знают простые люди, – сказал Михаил. – Чтобы узнать о писателе, надо прочитать книжку. А у нас кто читает?

– Кто?

– Интеллигенция и студенты, и власть это хорошо понимает. Писателей она тоже уважает, платит гонорары и дает премии, но артист более подходящий для нее товар. Все, что требуется от артиста, это сказать несколько слов, которые легко заглотнет народ. Политика!

Из всей его речи я запомнил только слово «народ».

– А при чем здесь кинофестиваль? – спросил я.

– Шурик, ну ты же не такой дурень, как кажешься, – опять посмотрел на меня из-под очков Миша. – Рисовать надо тех, кого знает народ. А артистов он знает больше, чем писателей.

Мы уже съели свои бифштексы и бефстрогановы, можно было рассчитываться.

Одним из очевидных преимуществ работы на телевидении была зарплата. Я теперь не волновался, кто будет платить за ужин в ресторане.

– Конечно, ты, – кивнул Миша. – Я тебя и привел в ресторан, чтобы ты заплатил.

Я сегодня уже устал произносить слово «почему» и тем не менее спросил:

– Почему?

– Так я же на тебя нарисовал шарж! – с удивлением посмотрел на меня Михаил. – Ты, кстати, немного похож на молодого Коласа, только у него большой лоб, а у тебя маленький.

Я вспомнил слова бабы Зоси, у которой квартировал, когда работал в школе физруком в деревне Крайск за Плещеницами: «У него лоб маленький, зато мозги густые». Правда, говорила она это не обо мне и тем более не о Якубе Коласе.

Михаил показал мне лист бумаги с шаржем. На рисунке первым бросался в глаза нос и только потом очки.

– Хороший шарж, – сказал я. – Где будешь печатать?

– В «ЛіМе», где же еще, – вздохнул Миша. – Ну так что, платишь?

– Конечно, – тоже вздохнул я.

Я понимал, что этот шарж подводил черту под значительным периодом моей жизни.

Уже была написана первая книга. Уже было определено направление наступления кадрированной дивизии, к которой я был приписан. Уже меня оставила лучшая из девушек. Уже мне сказали, что я немного похож на Якуба Коласа.