Текст книги "Портрет"

Автор книги: Александр Кожедуб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

– У комсомольцев свои лекции. Меня, например, будут учить правильно держать в руке карандаш.

– А меня, значит, ручку? – засмеялся я. – Некоторые писатели свои романы сразу на машинке долбят.

– И правильно делают, так быстрее, – сказал Михаил. – Сколько времени потеряешь, царапая свой рассказ на бумаге.

Михаил был художник, и не просто художник – шаржист. Откуда ему знать, что высокохудожественный текст должен появиться сначала на бумаге?

– Ерунда! – покосился на меня Михаил. – Глянь, какая девица!..

Мимо нас прошла видная особа. На мой несовершенный вкус, они здесь все были видные.

– Далеко не все, – проводил девушку долгим взглядом Миша. – Курносый нос, скошенный подбородок… Одни ноги.

Когда он успел рассмотреть ее нос и подбородок?

– Профессиональная привычка, – вздохнул Михаил. – Издалека ничего, а станешь рисовать – ужас! Светке тоже до Софи Лорен далеко.

– Так это была не Светка?

– Нет.

Мы вошли в свой вагон. Михаил здоровался с каждым встречным. Я никого из молодых творцов не знал.

– Но ты же их не рисуешь, – сказал Михаил. – И по редакциям мало ходишь.

– Зачем по ним ходить?

– Заводить связи! – удивился Михаил. – Вся жизнь проходит в редакции. Писатель за столом с утра сидит, после обеда бежит в издательство или в Союз. Ты, правда, не писатель.

Мне стало обидно за телевизионную братию.

– На телевидении девушки красивее, чем твои актрисы, – сказал я. – Да и на радио…

– Что, радистку заимел? – толкнул меня локтем в бок Михаил. – Не женись, пока не вступишь в Союз. Мне тоже надо было еще пару лет погулять.

Поезд тронулся. Михаила позвали в соседнее купе, а я стал оглядываться. Мне казалось, что в нашем вагоне все друг друга знают. Во всяком случае, галдеж стоял такой, что не было слышно стука колес. С другой стороны, нас и собирают ради того, чтобы мы ближе познакомились. Михаил, например, и без совещания всех знает, а мне это не повредит.

В двери показался Сухно, держащий за руку девушку.

– Это Светка, о которой я тебе говорил, – представил он свою спутницу. – А это писатель Шура, мы вместе учились.

– Настоящий писатель? – удивилась Светка. – Они же все старые.

– Шура талант, – сказал Михаил. – Пока работает на телевидении, но лет через десять станет секретарем. Ты за это время разведешься с очередным мужем, и вы поженитесь.

– У меня еще нет мужа! – засмеялась Светлана.

– Будет, – успокоил ее Михаил. – Артистки, тем более красивые, в девках не засиживаются. Я думал, вы с Виктором расписаны.

– Это пройденный этап, – слегка покраснела Светка. – Ты сам почему не женат?

«А она не все про Мишу знает, – подумал я. – Он умышленно не говорит ей про Веру?»

– Так сложилось, – сказал Михаил. – А с тобой мы просто друзья. Пока что тебе нравятся одни Аллены Делоны, а вот через десять лет…

– Ничего ты обо мне не знаешь, – высвободила свою руку из его Светлана. – Мне нравятся высокие брюнеты.

Я не был ни тем ни другим, и мне стало чуть легче.

– А о чем пишет наш писатель? – спросила артистка.

– О таких, как ты, – пожал плечами Михаил. – О чем ему еще писать?

– И правда, – улыбнулся я.

– Обо мне не напечатают, – вздохнула Светлана. – И не заплатят гонорар. А это для писателей главное.

– Не для всех, – сказал я.

– У Шуры люты больш браўся завеямі, – засмеялся Миша.

Словами «февраль был богат метелями» начинался один из моих рассказов, и друзья частенько дразнили ими меня. Я не обижался.

– Мой февраль тоже богат метелями, – подошла ко мне вплотную Светлана.

Она говорила серьезно, и мне стало не по себе. С февралем вообще шутить нельзя, тем более в этом рассказе я написал про смерть своего деда Александра.

– Хорошо, что сейчас сентябрь, – сказал Михаил. – Говорят, нас поселят в пансионате на берегу Немана. Знаешь эту реку?

– Знаю, – сказал я.

В Белоруссии моей любимой рекой был Днепр, на котором я жил в Речице. Но и Неман был не на последнем месте. От Новогрудка до Любчи, стоявшей на Немане, двадцать километров, и мы с Саней Сварцевичем ездили туда ловить рыбу. Течение в реке намного быстрее, чем в Днепре, оттого и рыба ловилась хуже. Во всяком случае, я винил в этом именно течение.

К тому же Неман был «домовой» рекой самого Адама Мицкевича.

– Комсомольцы рыбу ловят? – посмотрел я на Михаила.

– Они даже водку не пьют, – скривился тот.

– Я пойду с вами ловить, – взяла меня за руку Светлана.

Рука у нее была теплая и сухая. По своему спортивному прошлому я знал, что это хорошая примета. Борцы, у которых во время приветствия были теплые и сухие руки, выигрывали значительно чаще, чем те, у кого они были холодные и влажные.

– У вас тоже хорошая рука, – улыбнулась Светлана. – Видимо, вы никогда не волнуетесь.

– Нет, не волнуется, – сказал Михаил. – Писателю в наше время не о чем волноваться. Да и запрещено. Как этот ваш метод называется?

– Социалистический реализм, – ответил я.

5

В Белоруссии, тем более Западной, в сентябре обычно стоит хорошая погода. Наш сентябрь исключением не был.

Светило солнце, струилась под его неяркими лучами вода, плескалась под ногой мелкая волна.

– Я уже устала пить! – пожаловалась Светлана. – В какую комнату ни войдешь – пьют! Где они берут эту водку? В нашем буфете ее нет.

– С собой привезли, – пожал я плечами. – Или в Гродно ездят. На автобусе отсюда до города двадцать минут.

– Ты уже ездил?

– Нет.

За несколько дней семинара мы со Светланой перешли на «ты», хотя встречались только урывками. Но это и не странно, дни здесь полностью заняты.

Не успел я разместиться в своей комнате, как в нее без стука вошел Сухно:

– Ты один?

– Пока что один.

– Возьми бутылку и спрячь так, чтобы никто не нашел.

Он достал из сумки бутылку водки.

– Зачем?

– В последний день семинаристы все выпьют, и за бутылку можно будет не только душу продать, но и девственность. Спрячь так, чтобы даже я не нашел. И отдашь мне в последнюю ночь, не раньше.

Я спрятал бутылку в бачок для слива воды над унитазом. Михаил несколько раз приходил ко мне за бутылкой, однако я ни разу не дрогнул.

– И правильно делаешь, – говорил мне на следующий день Миша. – Еще рано. В последнюю ночь отдашь.

– Почему в последнюю?

– В этот момент нет ничего слаще. Ни у кого нет, а у тебя есть. Кайф!

Наверное, Сухно знал, о чем говорил. Для меня она была в любое время горькой.

– А ты еще не настоящий писатель, – посмеивался Сухно. – Может, хоть в литр-драме научат.

Далась всем моя литр-драма. Ну, пьют мужики, но кто сейчас не пьет? Жизнь такая.

Больше всего меня беспокоило не обсуждение моих рассказов, а игра в Клубе веселых и находчивых. Опять она меня догнала, эта игра. В первый же день семинара на общем собрании один из комсомольских начальников объявил, что все семинаристы делятся на четыре команды.

– Соревнование между ними состоится в предпоследний день, – сказал он. – Капитаном команды писателей и журналистов назначен Алесь Кожедуб.

– Поздравляю! – толкнул меня локтем Сухно, сидевший рядом. – Откуда они узнали, что студентом ты был персидской княжной?

Действительно, в университете в финальной игре между физиками и лириками я исполнял роль княжны, которую Стенька Разин выбросил за борт. Стенькой была длинноногая Ленка Кофман. Говорили, что именно этот номер принес победу лирикам.

– А ты в какой команде? – спросил я.

– С художниками, – глянул на меня из-под очков Михаил. – Но я не капитан, у нас Столбун. Пусть у него голова болит.

Сухно, как всегда, зрил в корень. Люди будут веселиться, петь под гитару, вполуха слушать лекторов, а я – готовиться к игре.

– Зато все о тебе станут говорить, когда ты со своими журналистами опозоришься, – обнял меня за плечи Михаил. – Выиграют режиссеры с артистами, это же их хлеб.

К счастью, мои журналисты оказались не такими уж слабаками. Как ни старалась команда артисток во главе со Светланой прыгнуть выше головы, победить нас она не смогла.

– А ты играешь лучше, чем пишешь, – подошел ко мне после игры Сухно. – Но я это еще на филфаке заметил. Плюс ко всему медаль в борьбе завоевал.

– И не одну, – кивнул я.

– Я и говорю – откуда что берется? Признайся, ведь все, с кем ты боролся, были сильнее тебя.

– Были, – согласился я. – Но мой тренер говорил: раз здоровый, значит, дурной. Этим и пользовался.

Михаил с подозрением посмотрел на меня, но ничего не сказал. Сам он был скорее здоровый, чем хилый.

На танцах, которые начались сразу после ужина, ко мне подошла высокая, худощавая девушка.

– Я Наташа, – сказала она.

– Очень приятно.

– Из Большого театра, – уточнила она.

«Балерина! – догадался я. – Та самая».

– Да, – кивнула она, – меня недавно Дубко фотографировал. Он ваш друг?

– Друг, – подтвердил я, – ближайший.

– А я?! – оскорбился Сухно, как раз в этот момент вынырнувший из толпы. – Дубко, между прочим, в команде КВН не было.

– И вы меня рисовали, – успокоила его Наталья. – Неужели у меня такой курносый нос?

– Еще хуже! – махнул рукой Сухно. – Но тебя он не портит. У остальных ваших балерин носы как рубильники.

Сухно всем говорил «ты», никто на это не обращал внимания.

– Я давно стараюсь попасть вам на глаза, но вы меня не замечаете, – повернулась ко мне Наталья. – Он вас тоже с носом нарисовал?

Без носа нарисовать меня невозможно, не самая мелкая деталь на лице.

– Я Шурика еще не рисовал, – пренебрежительно махнул рукой Михаил. – Молод еще. Ко мне классики в очереди стоят.

– А я? – снова повернулась к нему Наташа.

– Ты классик! – удивился Михаил. – У артистов балета своя градация, не такая, как у писателей.

«Ишь, какие слова знает, – подумал я. – А на филфаке на одни трояки учился».

– У меня и четверки были! – обиделся Сухно. – С английским плохо, а литературу я нормально сдавал.

Плохо с английским языком было не у одного Михаила. Но когда это было? При панах.

– Так вы, значит, вместе учились?

Разговаривая, Наталья поворачивалась лицом к собеседнику и серьезно смотрела ему в лицо. Их этому учат в театре?

– И этому тоже, – сказала Наташа. – Но прежде всего – не пить вино. Для нас это самоубийство.

– А нам можно, – отвернулся от нее Михаил.

Сразу видно, что к театру он не имеет никакого отношения.

– Пойдем танцевать! – схватила меня за руку Наталья. – Это мой последний шанс!

6

На экскурсии по Гродно мы с Наташей уже были неразлучны. Держать ее за руку и тем более за талию я не отваживался, но шел рядом. Иногда мы сталкивались бедрами. Наталья улыбалась. Ее бедра были такие же твердые, как и мои.

– Чудесный город! – восхищалась она. – В отличие от Минска, здесь много старых зданий.

– И костелов, – добавил я.

– Да, и костелов. Это польский город?

– Белорусский.

– А почему костелы?

– Церкви тоже есть. У Гродно сложная история.

– Теперь я понимаю, почему в замке Стефана Батория располагается обком партии.

– Потому что это лучшее сооружение в городе, – пожал я плечами. – Отсюда и до Польши, и до Литвы близко. При царе Гродно считался курортным городом, на летние вакации сюда из Санкт-Петербурга приезжали.

– Я бы тоже приезжала. Но мне из Томска далековато.

– Ты из Томска?! – удивился я.

– Родилась в Томске, училась в Новосибирске, теперь работаю в Минске. Для такой страны, как наша, это нормально.

Я покивал. Хотя представить себя в Томске мне было трудновато. Что бы я там, собственно говоря, делал?

– Работал бы на телевидении, – усмехнулась Наташа.

Она с легкостью читала мои мысли. Однако этим отличались почти все мои знакомые девушки. Марина, и та угадывала почти все мои желания. Интересно, почему я вспомнил о ней именно сейчас?

– Потому что в путешествиях человек вспоминает самых близких людей, – сказала Наташа. – Путешествия ведут нас в космос.

Это что-то новенькое. С космосом я еще не сталкивался.

– Все мы пытаемся туда прорваться. Но удается это единицам. Я думаю, ты сумеешь.

– Не хочу я в космос, – сказал я и притянул Наталью к себе.

На этой узкой улочке мы были одни, и если бы я, например, поцеловал Наташу, никто бы этого не увидел.

– Целуй, – шепнула Наташа и закрыла глаза.

Мы долго целовались, стучась зубами. Я старался проникнуть своим языком как можно глубже, и в какой-то момент она укусила его. Было и больно, и сладко одновременно.

– Не умеем, – шепнула мне в ухо Наташа, когда я разжал объятия.

– Что?

– Целоваться.

Мне уже не раз говорили, что я не мастак в этом деле.

– Может, и не умею, но ведь ты в театре работаешь.

– Балерин этому не учат. Мы артистки от сохи, пашем с утра до вечера. А потом падаем и спим как убитые.

Мы засмеялись. Мне нравилось, что Наташа говорит то, что думает. Все балерины такие?

– Далеко не все, – прижалась ко мне Наташа. – Мы вообще говорить не любим. Это вы, писатели…

– Писатели тоже разные. Хотя баюнов среди них больше, чем суглобов.

– Как ты сказал?

– Суглоб – это молчаливый, мрачный человек.

– Ты не мрачный. Расскажи про свой Новогрудок.

Это для меня было просто. Я даже выучил спич про первую столицу Великого княжества Литовского на английском языке и с блеском его выдал на вступительных экзаменах в университет.

– Поставим «отлично», чтобы приняли мальчика, – сказала молодая преподавательница своей напарнице. – А там и произношение ему поставят.

К сожалению, этого у моих университетских наставников не получилось. В нашу группу на каждом курсе приходил новый преподаватель, и ему приходилось начинать с нуля. А нуль, умноженный на нуль, остается нулем.

Наташе я рассказывал, конечно, на русском, и в моем повествовании все новогрудские князья, начиная с Миндовга, были сказочными богатырями, женщины – Марьями-царевнами, и самые красивые из них исчезали в прозрачных водах Свитязи, превращаясь в свитязянок.

– Хочу на Свитязь! – снова прильнула ко мне Наташа.

– Нельзя, – обнял я ее за талию. – Ты нам нужна живой.

– Нам?

– Мне. Но ведь есть еще и любители балета. Валера Дубко, например.

– Он фотографирует, – тихо сказала Наташа. – А Миша рисует. Это не считается.

– Пойдем, автобус уедет без нас.

– Пусть едет, неужели мы сами до своего пансионата не доберемся?

Конечно, доберемся. Отчего-то я был уверен, что с Наташей доберусь куда угодно, даже в Новосибирск.

– А что, нам там было бы хорошо! – оживилась Наташа. – Мои друзья вывезли бы тебя в кедровник. Знаешь, как собирают кедровые орехи?

– Откуда мне знать? – вздохнул я. – В Налибокской пуще он не растет.

– А что там растет?

– Дубы. Как написали мои друзья в эпиграмме: «Кажа дуб, і кажа елка». Это на белорусском, конечно.

– Елка – это я?

Я внимательно посмотрел на Наталью. Она была очень похожа на ель – прямую, высокую и сильную. Чтобы пробиться к ее стану сквозь плотные иголки, все руки исколешь.

– У елок иголки не такие колючие, как у терновника, – усмехнулась Наталья. – Главное – не бояться.

Все правильно, не побоишься – и сможешь обнять этот стройный стан. Второго такого в Минске нет.

– Нет, – согласилась Наталья. – Твой друг говорит, что и ног таких нет. Часами снимает мое антраша.

– Что?

– Прыжок, когда я зависаю над сценой. Придешь смотреть?

– Приду, – пообещал я, – но без Валеры. Мне он будет мешать.

– Наверное, и ты ему, – кивнула Наталья. – Вы по-разному на меня смотрите.

Она была умная девушка, а для балерины излишне умная.

Наталья хорошо понимала, о чем я думаю, но на этот раз ничего не сказала.

7

В последний вечер я попал к музыкантам. Здесь пили вино и пели под гитару. Но в этом формате проходили почти все вечера в пансионате. В отличие от Королищевичей, в Гродно почти не было занятий, на которых семинаристы обсуждали творчество друг друга.

– А тут и не надо обсуждать, – сказал Сухно, когда я высказал ему свое удивление. – На этом семинаре собрали тех, кого уже знают.

Вероятно, он имел в виду себя. Лично я известным себя не чувствовал.

– Будешь, – утешил меня Михаил. – Я же тебе говорил – у писателей все не так. Чего стоят твои рассказы, выяснится лет через сто, не раньше.

Наверное, в чем-то он был прав. И сам он, и Наташа, и режиссер Дубинчик, который возглавлял команду артистов во время игры в КВН, были на самом пике своей творческой карьеры. Одна танцевала ведущие партии в спектаклях, второй снял фильм по Короткевичу, третий нарисовал всех, кого хотел. А вот будет ли моя физиономия в его галерее, никто не скажет.

– Я же говорю – лет через сто! – засмеялся Михаил. – Водку еще не выпил?

– Какую водку?

– Ту, что я тебе дал на сохранение, – встревожился товарищ. – Неужели не проверяешь?

– Да кто полезет туда?

Теперь засмеялся я. Уборщица, которая полезла бы в сливной бачок за бутылкой, действительно выглядела бы смешной.

– Тебе все хиханьки, – сказал Михаил, – а это серьезное дело.

Кстати, сегодня Михаил вывесил на стене новые шаржи на друзей-семинаристов. Возле них сразу собралась толпа. Те, кто узнавал себя, плевались, остальные смеялись. Больше других негодовал Дубинчик. Михаил под шаржем на него написал: «Валерио Феллинчик». А кому понравится такое сравнение? Нужно радоваться, что тебя в этой галерее нет.

Да, сегодняшний вечер был последний. Наталья уехала в город – побродить по вечерним улицам. Видимо, она ждала, что и я поеду с ней. Но меня затащили к себе музыканты, и я не отказался.

Как и на любом фестивале, у них было шумно и весело. Тасовались, как в колоде карты, парочки. Ко мне подсела Рая, преподавательница местного музыкального училища.

– Писатель? – прижалась она ко мне горячим плечом.

– Не похож? – отодвинулся я от нее.

– У нас тоже есть Карпюк и Быков, но они вдвое старше тебя.

– Молодость – это недостаток, который быстро проходит, – вспомнил я чье-то высказывание.

– И правда, – опять прижалась ко мне Рая. – В твоей комнате есть кто-нибудь?

– Есть, – соврал я.

– Можем поехать ко мне.

– Поздно уже.

«А гродненские девушки не менее шустрые, чем минские», – подумал я.

– Так у нас же Польша рядом, – усмехнулась Рая. – Мы должны бегать вдвое быстрее, чем вы.

В ее словах был какой-то смысл. Жизнь на границе предполагает больше усилий, чем в глубинке. А я родом из Ганцевичей, самой что ни на есть глубинки.

– Я слышала, ты из Новогрудка? – заглянула мне в глаза Рая.

– Школу там заканчивал.

– Частично наш, гродненский.

– Теперь минчанин.

– Я тоже хочу переехать в Минск. Пригласишь к себе в гости?

– Конечно, – легко согласился я. – Получу квартиру и сразу приглашу.

– Тебе на самом деле ее дадут?

– Когда вступлю в Союз писателей. Там с квартирами проще, чем в других Союзах.

Рая недоверчиво посмотрела на меня, но ничего не сказала. У людей, живущих на границе, какие-то свои расчеты. Как и взгляды на жизнь.

– Провинция всюду одинакова, – махнула рукой Рая. – Налей мне вина.

Я налил ей и себе, и мы выпили на брудершафт. Губы у Раи были горькие.

– Это от вина, – сказала Рая. – А так я сладкая.

Мы засмеялись.

В дверях комнаты показался Сухно. Я поднялся и подошел к нему.

– Весь вечер тебя ищу, – сказал он. – Срочно нужна бутылка.

– Может, тебе уже хватит?

Было видно, что он в хорошем подпитии, еще рюмка – и свалится.

– Не свалюсь, – оперся рукой о стену Михаил. – Пойдем.

Я послушно пошел за ним по коридору. Миша пошатывался, но тем не менее не падал. Крепкий мужик.

– Вы в своем общежитии пили еще больше, чем мы, – сказал он, не оборачиваясь. – Мне мама не давала.

Видимо, он имел в виду наши студенческие времена. Но когда это было? У каждого из нас своя жизнь.

– Все то же, – сказал Миша, остановившись перед дверью в мою комнату. – В жизни человека вообще ничего не меняется. Сначала живешь, потом умираешь. Гони водку.

Я залез на унитаз и достал из бачка бутылку. Она была холодная как лед.

– Хорошо спрятал, – кивнул Михаил. – Идешь со мной?

– Куда?

– К художникам. Там и твоя Наташка сидит.

– Она еще не моя. У тебя балерины были?

– Нет, – мотнул головой Миша. – Заметил, как она говорит? У того, кто занимается тяжелым физическим трудом, голос как труба. Сильная девушка. Хоть ты и борец, не поднимешь. Так ты идешь или не идешь?

– Позже, – сказал я. – В какой вы комнате?

– На третьем этаже.

Михаил повернулся и пошел по коридору. С бутылкой в руке походка его стала значительно тверже.

Я оказался перед выбором, в какую из комнат отправляться. Как и у буриданова осла, задача была неразрешимая. А в таких случаях один выход – ложиться спать.

8

В Минск из Гродно мы снова ехали на поезде, но в этот раз все семинаристы знали друг друга и размещались в купе по симпатиям. В нашем с Мишей купе сидели Наташа, Светлана и какой-то комсомолец.

«А этот зачем здесь?» – глазами спросил я Михаила.

Тот пожал плечами.

– В моем купе начальство, – сказал комсомолец. – Я лучше с вами.

– Как зовут? – повернулась к нему Наталья.

– Виктор.

– Победитель, значит, – кивнула балерина. – Но ты ведь тоже победитель? – Теперь она повернулась ко мне.

«А их в хореографическом училище муштруют не хуже, чем суворовцев», – подумал я.

– Конечно, не хуже, – сказал Михаил. – Не учеба, а каторга. У них и голоса одинаковы.

– Какие голоса? – одновременно спросили комсомолец с Наташей.

Они и внешне были похожи: высокие, стройные, серьезные. Прекрасная была бы пара.

Балерина при этом усмехнулась. Видимо, про свой голос она все знала и без Михаила. А вот комсомольцу было интересно.

– У вас голоса как пионерские горны, – сказал Михаил. – Потому тебя и записали в вожатые. Алеся вон не взяли. – Он подмигнул мне.

– Из Алесика тоже может получиться вожатый, – заступилась за меня балерина.

– Не получится, – хмыкнул Виктор. – Роста не хватает. За таким, как он, наша молодежь не пойдет.

– А вот и пойдет! – покраснела Наташа. – Светлана, как ты думаешь?

– Я ему не нравлюсь, – вздохнула Светлана. – Хотя как раз по росту мы друг другу подходим.

«Лебедь, рак и щука, – подумал. – Каждый в свою сторону тянет».

– Я тебе уже говорил – не раньше, чем через десять лет, – обнял ее за плечи Миша. – Выпить ни у кого нет?

Я развел руками – нет.

– В моем купе есть, – сказал комсомолец. – Но там не нальют.

– Почему начальники всегда пьют отдельно от подчиненных? – посмотрел на него Михаил. – Надо быть ближе к народу, иначе не построим.

– Что?

Мы все уставились на него.

– Коммунизм! – пожал плечами художник. – Ради этого и живем.

Я давно знал, что шуточки Михаила на грани допустимого. А вот Виктор не знал. Он тоже покраснел.

«Что они все сегодня краснеют? – подумал я. – Только мы с Мишей бледнолицые циники».

– Так ведь на филфаке учились, – сказал Миша. – С нашими девицами приличным человеком не станешь.

– Да, – покивал я. – Оттого ты и женился на однокурснице.

– Так ты женат? – удивилась Светлана.

Михаил посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

– У нас уже многие развелись, – попытался я спасти ситуацию.

– Один Крокодил, – пробурчал Миша. – Да и того Тонька выгнала. А ты сам почему Зинку не взял?

Мы перешли на личности, а это не украшало беседу.

– Своих подружек без нас будете обсуждать, – сказала Светлана.

– Да и не подружек – жен! – Виктор расхохотался.

– Лучше сходи и возьми у своего начальника бутылку, – поставил его на место Миша.

– Я принесу! – живо подскочила Наташа. – Знаю, у кого есть.

– Что ж ты до сих пор молчала?! – возмутился Сухно. – У человека трубы горят, а ей хоть бы что.

Наташа выскочила из купе. Сейчас она была похожа на зайчонка.

– Понравилась? – посмотрела на меня, прищурив один глаз, Светлана.

– Ему нравится балерина, но в жены он возьмет тебя, – сказал Михаил. – Я в таких вещах не ошибаюсь.

Я знал, что Сухно всегда был излишне высокого мнения о себе. Артистка могла об этом не догадываться.

– Догадываюсь, – хмыкнула артистка. – У него на лбу написано: оракул.

– Пойду и я попытаюсь, – поднялся Виктор.

Головой он был под потолок вагона.

– Иди, – разрешил Миша.

Как ни странно, они оба вернулись с бутылками вина в руках.

– Едва с руками не оторвали! – со смехом сказала Наташа. – Оказывается, у всех здесь трубы горят!

– А мое начальство сказало, что Михаилу Сухно последнее отдадут, – сообщил Виктор. – За что они тебя так уважают?

– Потому что я талант, – ответил Миша. – В отличие от всех остальных, кто едет в нашем вагоне. За исключением тебя, тебя и тебя.

Комсомольца он назвал талантливым, конечно, в благодарность за бутылку. А вот насчет себя я не был уверен. По поводу таланта у Михаила был свой гамбургский счет, который редко совпадал с общепринятым.

– У тебя люты больш браўся завеямі, – успокоил меня Миша. – Давай лучше выпьем.

Под стук колес мы пили вино и молчали. Видимо, устали за неделю. Я вспомнил, как горячо меня целовала при прощании Рая, хотя последний вечер она провела в компании минского журналиста Малькова. Возможно, не только вечер, но и ночь.

Меня, правда, это не волновало. Я уже знал, что постигать устремления женщин – не самая сильная сторона моего характера.

– А их никто никогда не поймет, – сказал мне на ухо Миша. – Даже классики марксизма-ленинизма.

Наташа внимательно посмотрела на меня и показала рукой, чтобы я сел рядом. Я так и не спросил Михаила, кого он имел в виду: Маркса, Ленина или Сталина.

9

На следующий день после возвращения из Гродно Наташа позвонила мне на работу и предложила встретиться.

– Хорошо, что наша работа рядом, – сказала она. – В середине дня у меня есть два свободных часа после репетиции.

У меня, как правило, середина дня была занята под завязку, но я никому ничего не сказал и вышел на набережную Свислочи.

Одета она была скромно, но со вкусом. На ногах туфли без высоких каблуков. Рассудительная девушка. Точнее – прима.

– До примы еще год нужен, – сказала Наташа.

– И что произойдет за этот год?

– Многое, – улыбнулась без пяти минут прима. – Валера Дубко снимет мое антраша и пошлет снимок на конкурс. Ты пригласишь к себе в гости. Я выступлю в сольной партии. Год в нашей жизни много значит.

В моей жизни год имел значительно меньшую ценность. Даже книгу не успею издать.

– Успеешь, – сказала Наташа. – Ты ее уже сдал в издательство?

– Сдал, – кивнул я. – Но там очередь большая. Прежде надо классиков издать.

– А семинар? – искоса глянула на меня балерина. – Зачем мы в Гродно ездили?

Как всегда, она была права. И сказала не «ты», а «мы». Это говорило о многом.

– Звонили из издательства, чтобы зашел к редактору, – признался я. – Может, и получится.

– Обязательно получится! – схватила меня за рукав Наташа. – Назло всем комсомольцам!

«Запомнила», – подумал я.

– Конечно, запомнила, – отпустила мою руку балерина. – Очень уж высоко они себя ставят. А пользы от них нуль.

– Может, и не нуль, – сказал я. – Совещание провели. Этот Виктор пришел в наше купе по заданию или по зову души?

– Выгнали начальники, вот и пришел, – презрительно скривилась балерина. – Он меня не интересует. Давай лучше о нас.

– Давай, – согласился я.

– У тебя девушка есть?

– И не одна, – вздохнул я. – На телевидении девчат – как в тыкве семечек.

– Я серьезно!

– И я серьезно.

Наталья отвернулась от меня и стала смотреть на реку. Свислочь не лучшая из белорусских рек, но и она местами красива. Вон кудрявые ивы опустили ветки в воду. Сморщил гладкую поверхность реки ветерок. Пролетела чайка. Сейчас бы забросить под глизой в Днепре удочку…

– О чем ты думаешь? – по-прежнему не глядя на меня, спросила Наташа.

– Про рыбалку.

– Обо мне, значит, не хочешь?

Я промолчал.

– Ладно, я пойду. Надо к спектаклю готовиться.

И у меня репетиция передачи «Поэзия слова народного». Но говорить об этом Наташе я не стал.

Она направилась в сторону оперного театра с высоко поднятой головой и прямой спиной. Видимо, этому прежде всего учат в хореографическом училище – красиво уходить. Писатели так не умеют.

«Писать учись, – услышал я чей-то голос. – Именно писать, а не писать».

Я оглянулся. Нигде никого не видно. Не надо было выходить тебе на берег Свислочи, паренек, ох, не надо было…

«На Днепр езжай, – услышал я тот же голос, – или на Неман. Припять тоже хорошая река».

«Дядька Якуб! – наконец догадался я. – Якуб Колас!»

Да, недаром я недавно повесил портрет народного песняра над своим столом. Лучше его никто о наших реках не написал. И только он мог сказать, на какую из них мне отправляться.

– Спасибо, дядька Якуб! – вслух сказал я. – Через неделю поеду.

На душе стало легко. Росстани не только разводят людей в разные стороны, но и обещают новые встречи. Я в это свято верил.

Часть пятая

Фолюш

1

Как ни хорошо человеку на творческих совещаниях, но главное его занятие все же работа.

Я делал передачи на телевидении и часами сидел за письменным столом. Точнее, мне хотелось бы сидеть за ним часами, но слишком уж много было обстоятельств, которые этому мешали. Друзья, подруги, водка – мало ли у человека занятий по душе? А я еще два раза в неделю играл в баскетбол и изредка выбирался в Налибокскую пущу на рыбалку.

– Разбрасываешься! – выговаривал мне Гайворон. – Надо уметь сосредоточиться на главном.

У него на первом месте была рюмка, ну и то, что ей сопутствует.

– Сегодня встречаюсь с Черной, – посмотрел он на меня. – А она без Таньки никуда не ходит. Присоединяешься?

– Не могу, – вздохнул я. – Допоздна монтаж передачи. Может, завтра.

– Завтра будет другой расклад. Придется взять с собой Доцента, но у него никогда нет денег.

Алесь всегда помнил, что гулянки без денег не бывает. В этом плане я был самый надежный спонсор.

– Значит, не можешь перенести свой монтаж?

– Нет.

– Тогда займи трояк до получки. А лучше пятерку.

Я знал, что Алесю нужен червонец, но он боялся спугнуть удачу. И правильно делал. Я дал ему пять рублей.

– Настоящий друг не тот, с кем ты пьешь, а тот, кто за тебя заплатит, – сказал он, засовывая в бумажник деньги.

Настроение у него существенно улучшилось. Мне тоже стало легче на душе от вида друга, у которого прояснилось лицо.

– Черная своего лейтенантика еще не бросила? – спросил я.

– А зачем его бросать? – удивился Гайворон. – Когда убедится, что со мной ничего не выгорит, выйдет за него замуж. Она умная девица.

Я с ним согласился. Среди девиц дуры мне еще не попадались.

– Твоя Люси с телевидения уволилась? – посмотрел на меня Алесь.

Люси он называл ассистентку режиссера Людмилу. А та и в самом деле ушла преподавать в Институте культуры. Ее папа был человек со связями. И я не пропал бы, если бы последовал за ней.

– Правильно сделал, что не пошел, – сказал Алесь. – Последнее дело – зависеть от женщины. Тем более такой красотки, как Люси. До гроба носил бы за ней тапочки.

– Я и с балериной распрощался, – вздохнул я.

– Ну, на балерину и я не покусился бы, – махнул рукой Алесь. – Издали посмотреть, не больше.

– Почему?

Мне стало обидно за Наташу. Для меня она была образцом чистой красоты. Может быть, чересчур высоким.

– Ну да, – сказал Алесь. – Она на полголовы выше тебя.

– На три сантиметра.

– В постели мерился? – покосился на меня товарищ.

– И в постели ничего не было.

Может, в этом и кроется причина нашей несовместимости? Частенько именно постель сглаживает неровности, без которых в жизни не бывает.