Текст книги "Портрет"

Автор книги: Александр Кожедуб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– Наоборот! – посмотрел на меня сверху вниз Алесь. – Постель только обостряет их! Например, ей нравится находиться сверху, а тебе нет. Или…

– Замолчи! – остановил я его. – Все это не про Наташу. О постели она даже не думает.

– Тем более! – остановился, растопырив руки, Алесь. – Зачем тебе девушка, которая не хочет ложиться в постель? Это абсурд!

Иногда Гайворон любил употребить крепкое словцо. Мне это в нем нравилось.

– Давай лучше о твоем журнале, – сказал я. – Влился в коллектив?

– Нормально, – пожал плечами Алесь. – Здоровый коллектив. Не пьют одни Дашкевич с Миколой.

– Весь отдел прозы? – удивился я.

– Максим Петрович не пьет принципиально, а Микола просто не умеет. Хорошего учителя не было.

Да, учителя в этом деле много значат. Попал бы Микола в мою литр-драму, сразу бы человеком стал.

– Нет, и у вас ничего из него не получилось бы, – покивал Алесь. – Бездарь!

– У него повесть в журнале «Знамя» вышла, – опять запротестовал я. – Перевел сам Солоухин. А это в Москве фигура!

– Я не литературу имею в виду, – сказал Гайворон. – В прозе все вы одинаковы. А вот водку пить…

– Так у вас и главный редактор не пьет. Во всяком случае, с коллективом.

– Главный имеет право, – посмотрел на меня как на ребенка Гайворон. – Он пьет с министрами или сотрудниками ЦК. У каждого своя компания. А Микола бездарь, от одной рюмки косеет.

– Неужели от одной? – не поверил я.

– От одной, – кивнул Алесь. – Он чай с нашими девчатами пьет.

– У вас и девчата есть? – удивился я.

– Конечно, есть, их в каждом коллективе хватает. У нас самая интересная Лариса Петровна, машинистка.

– Молодая?

– За пятьдесят. Но выглядит лучше техреда и корректорши. «Беломор» курит.

– Папиросы?

– Бывает, и «Приму», но чаще «Беломор». Чарку тоже берет, но не на работе. Лет двадцать назад красивая была женщина. Да и теперь…

Я промолчал. Женщины за пятьдесят интереса у меня не вызывали.

– Вообще-то самые красивые у нас ходят по коридору, – вздохнул Алесь.

– В ЦК комсомола? – опять не поверил я.

– Так у них конкурс! – почмокал губами Алесь. – Человек сто на одно место. Ноги от ушей и чтоб красивая.

– А способности?

– Там нужны другие способности. Приходи как-нибудь, покажу.

Собственно, красивых девушек хватает и на телевидении. А Марина с радио? На выходные, кстати, приглашала к себе. Идти или не идти?

– Идти, конечно, – сказал Алесь. – Без подруги не проживешь.

Как всегда, мой товарищ был прав. Он прекрасно сочетал теорию с практикой. У меня пока что знания были больше теоретические.

– Так я еще студентом начал! – махнул рукой Алесь. – Одна болгарка чего стоила.

Я знал, что после второго курса Алесь хотел жениться на болгарке Милане, которая училась параллельно с ним на биофаке. Они даже в посольство в Москву ездили, чтобы получить разрешение на брак. Но что-то не получилось.

– А в жизни всегда получается не так, как хочешь, – сказал Алесь. – Но я не жалею. Тем более у меня после болгарки еще и вьетнамка была.

Интересно, как весь этот интернационал выдержала его жена?

– А она не знает ничего, – посмотрел на меня как на дитя Алесь. – Зачем ей знать?

Действительно – зачем?

Я подумал, что такие друзья, как Алесь, нужны ради того, чтобы не зацикливаться на собственных проблемах. Его любимое выражение: подними руку вверх и резко опусти. В народе говорят: наплюй.

2

– Что нового выдал в эфир? – спросил Слава Кирзанов, с которым мы встретились в баре «Ромашка».

– «Поэзию слова народного», – ответил я. – Столинские женщины колядки пели.

– Да, скоро коляды, – кивнул Слава. – К родителям поедешь?

– Передачи одна за другой, даже на Новый год буду сидеть в монтажной.

– А я в Пропойск, – глотнул из стакана Слава.

Мы пили «казачок» – водку, разбавленную апельсиновым соком.

– В Пропойске хоть выпьешь, – посмотрел на свой стакан я.

– Что за девица тебе рукой помахала?

– Ассистентка из детской редакции.

– Симпатичная. Познакомишь?

– Она тебе не подходит.

– Почему?!

Слава отставил в сторону стакан и вытаращил глаза. Они у него были похожи на круглые пуговицы.

– Внучка народного артиста. Писатели ей не интересны.

– А кто?

– Наверное, фарцовщики, – тоже отставил я стакан. – Ты за сколько свои джинсы купил?

– За сто рублей.

– Почти твоя зарплата. А у того, кто тебе их продал, таких, как ты, сотня. Вот и считай, у кого сколько денег. И Наташа это понимает лучше тебя.

«Опять Наташа!» – досадливо поморщился я.

– У некоторых писателей тоже есть деньги, – встопорщил усы Слава. – А у народных писателей их не счесть.

– Ну, лет через пятьдесят и у тебя они будут, – согласился я, – однако, боюсь, в этом возрасте Наташка тебе уже не будет нужна. Как и ты ей.

Мы не сговариваясь взяли свои стаканы и сделали по глотку. Я хорошо видел, как в голове Славы толкутся суетливые мысли.

– И все равно останусь писателем, – поднял на меня глаза Слава. – Без этого я уже не могу.

Да, мы оба пропащие для Наташи и ей подобных. Кстати, самых красивых девушек.

– Родители ждут, когда им невесту покажу, – посмотрел по сторонам Слава, – а кого показывать? Те, что мне нравятся, не замечают меня, и наоборот. Ты еще не собираешься жениться?

– Нет, – сказал я.

За стеклом больших окон бара сгустился сумрак. Скоро бар закроется и его посетители разойдутся по домам. Меня в общежитии ждет Марина, но почему я не спешу туда?

– Потому, – сказал Слава. – Повесть про Любу закончил?

Он был в курсе моих творческих планов.

– Нет, – вздохнул я. – Сегодня сижу в баре. Завтра играю в баскетбол. Послезавтра с Гайвороном и Доцентом встречаюсь. Кстати, Доцент со своей Ниной разводится.

– Почему? – удивился Слава.

– Она у него без царя в голове, гуляет.

– Вот потому мы и не женимся, – засмеялся Слава.

И тут я вспомнил, что не сказал Владиславу главное.

– Ты повестку из военкомата не получал? – спросил я.

– Нет.

– А меня на сборы офицеров запаса вызывают. Причем уже во второй раз после университета. В первый раз из деревни забрали.

– Из какой деревни?

Сегодня Слава удивлялся значительно чаще, чем обычно.

– Из Крайска, что на Долгиновском шляху. Разве я тебе не рассказывал, что после филфака работал в школе физруком?

– Нет.

Слава даже перестал разглядывать девушек, которых в бар перед закрытием набилось много больше, чем парней.

– Месяц под Борисовом в казарме сидел. Про Печи слышал?

– Слышал, – кивнул Слава, – самая знаменитая в Белоруссии «учебка».

– Я тоже там учился. Не знаю, правда, чему.

– Маршировать на плацу, – засмеялся Слава.

– Нет, на плац нас не пускали. И стрелять из АКМ не давали. Теорией овладевали.

– И правильно делали, – сказал Слава. – Партизан вообще никому нельзя показывать. Позор Вооруженных сил СССР.

У самого меня в тот раз и форма, и ушанка, не говоря уже о сапогах, были велики. А у рослых ребят наоборот, и они выглядели еще смешнее, чем недомерки.

– Я учился курсом младше тебя, – сказал Слава. – Моя очередь идти на сборы через год.

Как всегда, он был прав. Прозаик!

– Ты тоже прозаик, – посмотрел на меня Слава. – Скоро бар закрывается. Добавлять будем?

– Конечно, – сказал я. – Зачем мы сюда пришли?

Пока отстояли очередь у стойки и взяли еще по одному «казачку», в помещении пригасили свет. Свободных мест за столиками не было, и мы допили свои коктейли стоя у двери.

– Ну так что со сборами? – спросил Слава уже на улице.

– Поеду, – пожал я плечами. – От сборов в нашей стране не отвертишься. «Броня крепка, и танки наши быстры».

– «Артиллеристы, Сталин дал приказ!» – поддержал меня Слава.

3

Мое телевизионное начальство новость о сборах восприняло с неудовольствием.

– Может, письмо в военкомат напишем? – посмотрел на меня Тисловец. – Еще год не отработал, и уже на сборы. Что ты там забыл?

– Каждый год забирают, – согласился я. – Видимо, в какой-то список попал. Из крайской школы тоже одного меня взяли. Но в военкомат пиши не пиши, толку мало. Военные по своим законам живут.

– Это правда, – посмотрел в окно Тисловец. – Я думал, ты в ЗАГС навострился, а тут казарма. В армии служил?

– Нет, – сказал я, – после военной кафедры в университете присвоили лейтенанта.

– А я три года на Балтийском флоте. Там умеют мозги на место поставить. Сразу после службы женился. – Он тяжело вздохнул.

«Какая связь между службой на флоте и женитьбой?» – подумал я.

– Непосредственная! – откашлялся Валентин Николаевич. – Вот побудешь на сборах, поймешь. Где они будут проходить?

– В Гродно.

– Ты же только что оттуда вернулся! – удивился Тисловец. – Может, дивчину там заимел?

– Нет, – покивал я, – мне в Минске своих хватает.

– Конечно, – хмыкнул Тисловец, – Люда Крук все глаза проплакала, увольняясь. Я думал, и ты за ней помчишься. Хорошая девушка. Был бы я помоложе…

Валентин Николаевич был слишком уж толст для такой девушки, как Людмила. И лысоват.

– Человек лысеет от ума, – стал ковыряться в бумагах на столе главный редактор. – А у Люды волосы густые, как у цыганки. Гладил?

«Знает, – подумал я. – Интересно, откуда?»

– А этого не спрячешь. В редакции все тебе завидовали, даже Корнилович.

– А он здесь при чем?

– Первый бабник у нас, даже Колотков за ним не угонится.

Невысокий, худощавый, с большими очками на маленьком носу, Корнилович никак не тянул на роль первого бабника. Но чего не бывает в жизни.

– Бывает, – согласился Тисловец. – Он и пьет в меру.

«Не то что вы», – подумал я.

– Жизнь такая, – опять посмотрел в окно главный редактор. – И не хочешь пить, а станешь. Тебе пока что девчата пить не дают, но женишься – и начнешь. Книгу в издательство отдал?

– Отдал, – сказал я.

– Вот это самое главное – писать хорошие книги. Тогда и деньги, и слава, от девчат тоже отбоя не будет. Мы ведь тебя и взяли в редакцию, потому что пишешь. На сборах, правда, не до писания. Может, все-таки позвонить в военкомат?

– Позвоните, – кивнул я.

Тисловец положил большую пятерню на телефонный аппарат, и тот почти весь в ней спрятался. Могучий мужчина!

– Иногда говорю себе: надо было оставаться в деревне, – усмехнулся Валентин Николаевич. – Коровам хвосты бы крутил. Но захотелось в город. Кстати, это самая большая наша беда – заниматься не своим делом.

– Чья – наша?

– Белорусов, – пожал плечами Тисловец. – В поле надо пахать, а не…

Он запнулся.

«С меня там не много пользы было бы», – подумал я.

– И тебе бы занятие нашлось, – сказал главный редактор. – Счетоводом был бы. Или бухгалтером.

– Считаю плохо, – сказал я.

– А что там считать? – удивился Тисловец. – Один трудодень – одна палочка. Нехитрое дело.

– А нули? – посмотрел я на него.

– Да, с нулями сложнее, – вздохнул главный. – Даже у нас их больше, чем надо. Ей-богу, половину режиссеров выгнал бы к чертовой матери… Элементарную мизансцену построить не могут!

– Валентин, надо звонить заместителю председателя! – заглянул в дверь Шарпила. – Опять мне студию для записи не дают!

Я давно заметил, что Тисловец никогда не закрывал дверь своего кабинета. В этом не было никакого смысла, ежеминутно он был кому-нибудь нужен. И чаще всего режиссерам.

– Ладно, завтра утром позвоню, – сказал Тисловец, поднимаясь со стула. – Со студией разберусь и позвоню.

Я знал, что его звонок ничего не даст. Военкомы слушаются только старших по званию.

– Призывают на сборы? – спросил меня в коридоре Рем Корнилович. – А я думал, мы после работы пульку распишем.

– На занятиях по тактической подготовке будет расписывать, – подмигнул мне Колотков, заходя в кабинет главного. – Я на сборах только этим и занимался.

Все в редакции уже знали, что я отправляюсь на военные сборы. Как и о том, чем я на них буду заниматься.

4

Я приехал в Гродно на поезде и прибыл в воинскую часть, к которой был приписан.

– Заходи, давно тебя ждем! – встретил меня в казарме Саня Лисин, с которым мы учились на филфаке. – Здесь почти все наши.

Да, в казарме я увидел почти всех своих однокурсников. Не было лишь Крокодила и Валеры Дубко. У одного маленький ребенок, у второго тесть проректор.

– Занимай вот эту кровать, снова будем рядом, – сказал Саня.

С ним мы после второго курса университета прожили в одной квартире целое лето в Сочи и здесь, в казарме, не могли находиться далеко друг от друга.

Я осмотрелся. Историки, журналисты, географы, филологи – все как один боевые мотострелки, по-простому – пехота. И все как один лейтенанты запаса, получившие звездочки на погоны после военных сборов в университете. Незабываемое время!

– Как думаешь, на выходные нас в город выпустят? – спросил Володя Зябкин.

Он на тех самых сборах нашел себе девушку в деревне, стоявшей недалеко от лагеря. Можно сказать – в лесу.

– К девицам? – спросил я.

– Конечно! – подмигнул мне Володя. – В Гродно шикарные паненки.

Действительно, как это я забыл о Рае, с которой познакомился недавно на семинаре? Всего месяц назад это было.

– Здесь еще есть отличный ресторан «Белосток», – снова подмигнул мне Володя. – Вроде нашего «Потсдама». Деньги с собой взял?

– Взял, – кивнул я.

– Во всем надо находить плюсы, – посмотрел на меня Зябкин.

Он был рослым парнем и на тех, кто был ниже ростом, смотрел как петух на зернышко. Потому девушки и не могли устоять перед ним – видели в нем петуха во всей его красе.

– Третьим будешь? – спросил его Лисин.

– Выпивать? – обрадовался Зябкин.

– Расписывать пульку.

– Нет, я в картах не мастак, – отказался Володя. – Среди журналистов ищи.

«Между прочим, и Гайворона здесь нет, – подумал я. – Этот как никто умеет обходить препятствия».

– Сколько времени нас здесь будут держать? – спросил Зябкин.

– Больше месяца, – ответил Лисин.

– Долго, – вздохнул Володя.

– Зато стрелять научишься.

– Как называется улица, на которой стоит наша воинская часть?

– Фолюш.

– Что это слово означает?

– Не знаю.

В каптёрке прапорщик нам выдал военную форму. Моя шинель опять оказалась велика. У Зябкина руки из рукавов его шинели вылезали по локоть. Мы обменялись.

– Более-менее, – придирчиво осмотрел себя перед зеркалом у входа в казарму Володя.

Видимо, он и впрямь готовился к встрече с гродненскими паненками.

Начальник сборов подполковник Иваньков выстроил курсантов на плацу и сделал перекличку. Почти сто человек, целая рота.

– Вас призвали на сборы для усовершенствования боевой выучки! – сказал Иваньков. – Но на первом месте остается дисциплина, никаких самоволок!

Голос у него был громкий. Да и вид молодцеватый, настоящий служака.

– Магазин далеко отсюда? – спросил кто-то за моей спиной.

– Отставить разговоры! Это кто там в магазин собрался?

– За сигаретами, товарищ подполковник.

Курсанты грохнули от смеха.

Подполковник поднял руку, собираясь что-то добавить, – и резко опустил. Видимо, ему уже приходилось встречаться с партизанами.

– Это же кадрированная часть, – сказал все тот же голос за спиной. – Служит одно начальство и хлеборезы. В столовую давно пора.

– Разойдись! – скомандовал подполковник.

Что-либо доказывать партизанам было ниже его достоинства. И бесперспективно.

– Строиться на обед! – послышалась команда.

Здесь торопить никого не надо было, обед считался святой обязанностью даже у партизан.

– Капустные щи могли быть и гуще, – сказал Лисин, с которым я оказался рядом и в столовой. – Сало не хочешь?

– Нет, – отказался я.

Вареное сало я не любил с детства. А некоторые из курсантов заглатывали его с удовольствием.

– Видно, на гражданке их совсем не кормили, – хмыкнул Саня. – У нас в Сочи…

Я покивал. Забыть надо про Сочи, как и про Ганцевичи, Речицу и Новогрудок. В трех последних городах я рос, и в каждом из них были свои деликатесы. В Ганцевичах я впервые познакомился с сальтисоном, паляндвицей и кровяной колбасой. В Речице все наши родственники угощали по праздникам котлетами, форшмаком и фаршированной щукой. У новогрудских хозяек особенно вкусными были колдуны, домашние колбасы и кумпяк – сыровяленый свиной окорок. Какое из блюд предпочитал Саня в своем Сочи?

– Долму, – посмотрел на меня выразительными черными глазами Саня, – шашлык по-карски и царскую форель. Знаешь, что это такое?

– Слышал, – вздохнул я. – Если нас выпустят в увольнение, пойдем в ресторан. Хоть по солянке съедим.

– Ладно, – согласился Саня. – И выпьем по рюмке.

– Не без этого.

Из-за стола курсанты вылезали неспешно. Хоть и бедноват обед, настроение все же улучшилось.

– Так и не начал курить? – спросил меня Зябкин.

– Нет, – сказал я.

– А я начал, – полез в карман шинели Зябкин. – После женитьбы, знаешь, новые привычки появляются.

А он, оказывается, женился. Какие же тогда паненки?

– Одно другому не мешает, – сказал Зябкин. – Наоборот, только укрепляет семью.

Он и студентом любил пофилософствовать. А сейчас, отработав два года в школе, и подавно.

– Директором школы еще не назначили? – спросил я.

– Берут инструктором в районо, – со значением посмотрел на меня Зябкин. – А там и в райком могу попасть.

– Партийный? – удивился я.

Володя кивнул. В отличие от меня, он знал, что такое карьера.

5

Служба на сборах проходила по давно заведенному распорядку: подъем, физическая зарядка, завтрак, теоретические занятия в классах, обед, снова занятия, ужин и отход ко сну. Как ни странно, в субботу курсантов отпускали в увольнение до понедельника в город. Понятно, касалось это только тех, кому было где ночевать.

В первую же субботу я позвонил Рае.

– Ты в Фолюше? – обрадовалась она. – Многие мои знакомые проходили там сборы.

Я на ее слова не обратил внимания. В нашей стране многих молодых мужчин призывают на сборы.

– Приходи ко мне домой, – распорядилась Рая. – Найдем, где переночевать. Все наши тебе будут рады. Особенно Галя.

– Какая Галя? – удивился я.

– Синичкина. Она с тобой на филфаке училась, курсом или двумя младше.

Действительно, с Галей Синичкиной я вместе учился. Кажется, и видел ее на совещании. Но она замужем, дочке года три.

– У нее сейчас с Сергеем сложности, – подслушала мои мысли Рая. – Говорит, разводятся. На днях тебя вспоминала.

Как тесен мир. Оказывается, в Гродно обо мне думает не только Рая, но и Галя. Все мы звали ее Галочкой. Маленькая, изящная, легкая на ногу, с приветливой улыбкой. Она нравилась многим парням, в том числе и мне. А замуж вышла за физика Синичкина, с которым я боролся на первенстве университета и легко положил на лопатки в первом периоде. Но я все-таки кандидат в мастера, а он зеленый новичок. Единственный плюс Синичкина – рыжий чуб. Им, видимо, и соблазнил Галочку.

– Сказала, глупее рыжих никого нет, – засмеялась Рая. – Придешь, она сама тебе расскажет.

У меня не было большого желания слушать о глупости рыжих, но хозяева знают, кому и о чем рассказывать. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Тем более у меня на тумбочке возле кровати теперь лежит совсем другой устав, воинский.

– Хорошо, – сказал я, – диктуй адрес.

– А мы по рублю и в магазин, – сказал Саня, когда я рассказал ему о своих гродненских знакомых. – Он здесь рядом.

– На воротах пропускают? – спросил я.

– Мы же офицеры! – потрогал недавно отпущенные усики Лисин. – Главное, на глаза начальству не попадаться. Но они по выходным сидят дома. У каждого жена, дети… Знаешь, кто наши наставники?

– Кто?

– Служили советниками во время арабо-израильской войны. Там отличились при исполнении служебных обязанностей, и их направили на заслуженный отдых к партизанам. Боевые офицеры!

Это было похоже на правду. От всех наших майоров и подполковников припахивало порохом, и на нас они смотрели если и не свысока, то снисходительно. Каждый из них на своей шкуре узнал, почем фунт лиха.

– А начальника сборов ранило, – кивнул Саня. – Видел, хромает?

Действительно, Иваньков передвигался с осторожностью. Теперь понятно, в чем дело.

– У всех боевые награды, но здесь они их не надевают, – вмешался в наш разговор Зябкин.

– Стесняются? – спросил я.

– Не хотят привлекать внимание. Тот, кто воевал, рубашку на груди не рвет.

Это было правдой. Фронтовики, которых я знал, своими подвигами не хвастались. У моего дяди Васи два ордена Славы, Боевого Красного Знамени, Красной Звезды и Отечественной войны, медали «За отвагу» и «За боевые заслуги», польский крест, но ни одной из этих наград на его пиджаке я не видел.

– Мы будем носить, – подмигнул мне Володя. – Если наградят, конечно.

– А за что тебя награждать? – хмыкнул Саня. – За соблазнение малолеток?

– На малолеток я не претендую, – вздохнул Зябкин. – Мне и двадцатилетних хватает.

– За них даже медаль не дадут.

– «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…» В магазин идем или не идем?

Ребята двинулись в верном направлении. Я остался на месте. Может, и правда надо было становиться третьим в их компании?

«Успею, – сказал я себе, – впереди еще целый месяц. За это время магазин закрыться не успеет. Главное, чтоб деньги были в кармане».

Ко мне подошел Иван Фурман. С ним мы тоже учились на филфаке, он на белорусском отделении, я на русском. В общежитии на Парковой жили в соседних комнатах, но близкими друзьями не стали. На пятом курсе Ваня женился на однокурснице Вале Корневич и пропал из моего поля зрения.

– Меня они тоже с собой звали, – сказал Иван.

– Почему не пошел?

– Нельзя, – вздохнул Фурман. – Пока все деньги не пропью, не остановлюсь. Мне жена и денег с собой не дала.

– Совсем? – удивился я.

– Ну, немного припрятал, – оглянулся по сторонам Ваня. – Давай я их лучше тебе отдам.

– Не надо! – решительно отказался я. – В город к девушкам отправляюсь. Здешние паненки хорошо трясут таких, как мы.

Ваня покивал. Его Валя была как раз гродненская.

6

С Раей мы встретились на улице Ожешко. Я знал, что на ней встречаются все гродненцы.

– Пойдем к Инне, там собираются все наши, – взяла меня под руку Рая.

– Кто такая Инна?

– Работает со мной в училище. Мы всегда у нее собираемся, квартира в центре города.

– Почему не у тебя?

– Родители, – коротко ответила Рая.

– У Инны нет родителей?

– Разведенка с отдельной квартирой. У тебя гражданскую одежду забрали?

– Нет, лежит в сумке под кроватью.

– Тогда почему не переодеваешься? По улице лучше в гражданской ходить.

Я вдруг увидел на противоположной стороне улицы Иванькова. Он медленно шел под ручку с дамой в норковой шубе. А меня под правую руку держала Рая. Я поспешно ее высвободил и козырнул. Подполковник сделал вид, что не заметил меня.

«Его жена под левую руку держит», – подумал я.

– Вот из-за этого и надо ходить в гражданской, – сказала Рая.

– Умная…

– А я должна быть умной. Моя фамилия Кац.

Для белорусских местечек распространенная фамилия. У меня и однокурсница была Дина Кац. Симпатичная.

– А я не симпатичная? – усмехнулась Рая.

Я обошел девушку и взял ее под руку своей левой рукой. Козырять так козырять.

– Очень симпатичная, – сказал я. – Для меня даже слишком.

– Поэтому я и пригласила Галю. Вот наш подъезд. Можешь меня отпустить.

«С норовом», – подумал я.

– А тебе нравятся послушные?

– Конечно!

В квартире уже было шумно. Володя, еще один коллега Раи, перебирал струны гитары. На совещании творческой молодежи он прекрасно исполнял шлягер Юрия Антонова «Гляжусь в тебя, как в зеркало…». Все девушки были от него в восторге. Интересно, с Раей они просто друзья?

– Володя женат на Тамаре, – сказала из-за спины Рая.

Она всегда была рядом. Хорошо это или плохо?

– Кому как, – засмеялась Рая. – Хорошо, что ты в шерстяных носках. Вам портянки выдают?

– Выдают, – кивнул я. – В следующий раз обязательно в них приду.

– Я пошутила.

– А я нет.

За столом я оказался рядом с Галей.

– А тебе форма идет, – улыбнулась она. – Вообще-то она идет всем молодым мужчинам, даже Синичкину.

– Где он?

– Уехал к родителям в Волковыск. Нам надо отдохнуть друг от друга.

– Устали?

– Уже даже дрались! Он, конечно, не осмелился поднять на меня руку, а я от души пощечину отвесила.

Я не узнавал Галю, которую знал студенткой. Неужели в замужестве они все распускают руки?

– Все, – сказала Галя. – Ни одной не знаю, которой не хотелось бы убить своего мужа. Ты женат?

– Нет.

– Молодчина, – вздохнула Галя. – Давай выпьем вина.

Мы выпили.

«Будто и не уезжал с семинара, – оглянулся я по сторонам. – Володя поет. Девушки льнут к парням. Я высматриваю ту, которой здесь нет. Отчего у меня не получается с Наташами?»

– Потому что тебе нужна Галочка.

Рая снова оказалась рядом со мной.

– А вдруг мне ты нравишься? – спросил я.

– Нет, – усмехнулась Рая. – Можешь пойти с ней погулять, а ночевать возвращайся сюда. Тебе уже и диван приготовили.

«Хорошо, когда за тобой приглядывают, – подумал я. – Рая позаботилась о диване. Галочка поведет гулять. Инна накормит. Живешь на всем готовом, как в армии».

– Распорядок немного другой, – подмигнул мне Володя. – Во-первых, подъем не так рано, во-вторых, на завтрак вместо каши кофе с булочкой, в-третьих, по плацу не надо маршировать. Или вы не маршируете?

Сразу видно, что человек отслужил в армии.

– Мы офицеры, – ответил я. – Стратегия, тактика, ночные стрельбы…

Про стрельбы я соврал. Нас вообще еще не возили на стрельбище. Но повезут обязательно.

– Партизанам в армии лучше всех, – согласился Володя. – Одевают, кормят, и жена далеко от тебя. Некоторые сборы считают курортом.

– Ну, не совсем курорт, но здоровье поправить можно. Питание, правда, могло быть и лучше.

Я поднялся из-за стола. Галя уже надела шубку и махала мне из прихожей. Выглядела она очень привлекательно, чтобы не сказать – соблазнительно. Не то что я в своей солдатской шинели.

– В следующий раз приходи в куртке, – шепнула мне в ухо Рая. – Мы вам и подходящую квартиру найдем.

«Что она так заботится обо мне? – снова удивился я. – Натуральная сватья».

– Потому что мы все тебя любим, – засмеялась Рая. – Ты наша гордость, и мы хотим, чтобы ты остался в Гродно.

Это было что-то новенькое. Но я уже привык к любым изменениям в своей жизни. Не то хорошо, что хорошо, а что кому нравится.

7

– Товарищ курсант, какой ориентир вы выбираете для наступления своего взвода? – остановился возле меня майор Козлов.

Он у нас вел занятия по тактике и любил задавать каверзные вопросы.

– Отдельно стоящее дерево на возвышенности, – уверенно ответил я.

– Правильно, – посмотрел на меня майор. – Мне показалось, что вы играете в карты и не следите за ходом моих рассуждений.

– Следим, – ответил за меня Лисин.

Мы на самом деле играли в карты, и отказываться от этого не было смысла.

– Сочинка? – склонил голову набок майор.

– Так точно! – подскочил Лисин.

Он любил строить из себя бывалого служаку.

– Спрячьте карты, – приказал майор. – Не буди лихо, пока оно тихо.

Вот за это мы и уважали своих учителей. Они не делали из мухи слона и хотели этого же от нас.

Мы послушно засунули в карманы карты.

– Товарищ майор! – поднял руку Лисин. – А какое направление наступления нашей дивизии в случае начала боевых действий? Например, натовцы напали на нас, и мы перешли в наступление. На Варшаву?

– Да, наша дивизия наступает в направлении Варшава – Берлин – Лондон, – внимательно посмотрел на него Козлов. – Вас это направление устраивает?

– Так точно! – снова подскочил Лисин.

Сейчас он был очень похож на бравого солдата Швейка. Как раз перед сборами я перечитывал Гашека, и мне хорошо запомнился Швейк в роли денщика фельдкурата Каца. Собственно, они оба там неповторимы, Швейк и Кац.

– А меня не устраивает, – неожиданно для себя сказал я. – Хотелось бы в Париж заглянуть.

Кто-то хохотнул.

– В Париж? – всем корпусом повернулся ко мне майор Козлов.

Какое-то время он изучал меня с головы до ног.

«Куда ты лезешь? – подумал я. – Сейчас будет тебе преферанс в “Мулен руж”. Давно на губе не сидел?»

– Ну, что ж, – перестал сверлить меня глазами Козлов. – Пишите рапорт с подробным обоснованием своего предложения. Не забудьте указать объекты, которые вас интересуют. А я передам рапорт по инстанции.

Он повернулся и подошел к большой карте, висевшей на стене. Ни Варшавы, ни Берлина, ни Лондона на ней не было. Не говоря уже о Париже…

– Я думал, нам хана, – шепнул мне в ухо Лисин. – А он ничего мужик.

– Они у нас все ничего, – согласился я. – Начальник сборов увидел меня в городе с девушкой и отвернулся.

– Ты по городу ходишь с девушкой? – удивился Александр.

– А где еще с ней ходить? – тоже удивился я.

– Лучше по квартире, – пожал плечами однополчанин. – Что касается меня, то я лежал бы с ней в кровати.

Это было интересное предложение, но я оставил его без комментариев. Тем более Александр был женат на Ирине, тоже нашей однополчанке, точнее, однокурснице.

– Про кровать я чисто теоретически, – усмехнулся Лисин. – Жена предложила сделать меня инвалидом, чтобы не ходить на сборы.

– Инвалидом по какой части? – спросил я.

– Не по той, о которой ты думаешь, – искоса глянул на меня товарищ. – У нас же тьма знакомых врачей. Тесть болеет.

Тесть Александра был директором гастронома на Ленинском проспекте. У таких людей врачи сплошь светила.

– От сборов освободили бы, – кивнул Лисин, – но я не захотел.

– Почему?

– Отдохнуть от семьи тоже полезно.

За пару недель службы на сборах физически я значительно посвежел, на турнике подтягивался не менее тридцати раз. На сборах в университете, правда, у меня было шестьдесят подтягиваний, но там я был кандидатом в мастера спорта по борьбе, а здесь всего лишь редактор телевидения.

– Все бы ничего, – сказал Лисин, наблюдая, как я подтягиваюсь, – если бы не питание. Одно вареное сало с гороховой кашей.

– Точно! – поддержал его сослуживец Сивцов, который был много старше нас. – Даже солдат кормят лучше, а мы все же офицеры. Надо объявлять забастовку.

Я соскочил с турника, и мы с Лисиным уставились на Сивцова.

– Отказаться от питания! Зайдем в столовую, посидим, не дотрагиваясь до еды, и выйдем. Вот тогда забегают!

Вокруг нас столпились сослуживцы.

– А что, это мысль!

– Правильно, в рот ничего не лезет!

– Свиней, и тех лучше кормят!

– Не пойдем в столовую!

– Главное, – поднял руку Сивцов, – не дотрагиваться до миски с ложкой! На столе все должно остаться нетронутым!

– А масло? – спросил кто-то.

– Не трогать ни масло, ни сахар! – осмотрел друзей-партизан Сивцов. – Сегодня же на завтраке и осуществим акт неповиновения! Кто против?

Офицеры были единодушно «за».

8

До столовой мы дошли строем и, что характерно, громко отбивая шаг. Даже Лисин попадал нужной ногой под команду «левой!». Меня это беспокоило. Лейтенант Лисин ходил в ногу только в исключительных ситуациях, точнее, никогда.

– А я еще ни разу не объявлял голодовку, – усмехнулся Лисин. – Интересно, сколько дней продержусь?

– До завтра, – сказал я.

Мы зашли в столовую и заняли свои места за столами.

– Ничего не трогать! – отдал команду Сивцов. – Лейтенант Пискунов, положи масло на место!

– Хлеборезам достанется, – сказал мне на ухо Лисин, – а у них и так разъевшиеся хари.

Один из хлеборезов, узбек, выскочил из кухни, в недоумении посмотрел на партизан и пропал. Вскоре оттуда вышел прапорщик, начальник кухни.