Текст книги "Портрет"

Автор книги: Александр Кожедуб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

– У тебя тоже будут, – сказал Володя. – Писателей у нас любят.

«Мы еще не писатели», – подумал я.

– Будем! – сказал Володя. – Им ведь тоже смена нужна, не одним большевикам.

От большевиков я был еще дальше, чем от писателей, и промолчал.

– Тем более ты прозаик, – сказал Володя. – Как тебе это дается?

– Что? – спросил я.

– Писать рассказы. Или ты уже за роман засел?

– Какой роман… – махнул я рукой. – Пойдем лучше заселяться.

В большой комнате, в которую меня поселили вместе с Володей и еще двумя парнями, было довольно холодно.

– От окон дует, – сказал Володя. – Надо было девчат с собой брать, это самые лучшие печки.

– С девчатами не заселят, – сказал один из новых соседей.

– Это да, – почесал затылок Пилипович. – Тоже прозаик?

– Прозаик.

– Откуда?

– Из Славгорода, раньше он назывался Пропойском.

– Название в самую точку. Привез с собой?

– Что? – не понял парень.

– То самое. Ты же пропойский, лучше нас должен знать.

– Мы сюда не пить приехали.

– Ну, с вами каши не сваришь. Пойду к соседям.

Пилипович вышел из комнаты. Я посмотрел на парней. На поэтов они не были похожи.

– Какие из нас поэты! – сказал пропойский парень. – Миша Рабенков вон из Речицы, в районке работает.

– Я в Речице жил, на улице Заслонова, – обрадовался я. – А учился в школе номер шесть, на улице Ленина.

– Да я из деревни, – смутился Михаил. – В Речицу после университета направили.

– Вот и познакомились, – сказал пропойский. – Меня Владиславом зовут, фамилия Кирзанов. А поэты здесь в основном девчата, и они еще младше, чем мы.

– Они начинают писать стихи с первого класса, – кивнул Михаил.

Видимо, он был не большой любитель поэзии.

– Главное, что мы все из Восточной Белоруссии, – сказал Владислав. – Я могилевский, вы гомельские. Витебского не хватает.

– Пилипович витебский, – усмехнулся я, – работает в пединституте. А у меня батька речицкий. Сам я родился в Ганцевичах, школу заканчивал в Новогрудке.

– Это почти Польша, – покрутил головой Михась. – Адам Мицкевич оттуда.

Мне было приятно, что хлопцы, с которыми я поселился, образованные люди. Хотя наш Новогрудок был не таким уж и польским. Из тех, кого я знал, по-польски ругался только Войт, местный сумасшедший. Рассказывали, что у него крыша поехала после прихода Советов. А может, просто прикидывался дурачком.

– Хлопцы, пойдем ужинать! – послышался из коридора голос Пилиповича.

– Настоящий преподаватель, – уважительно сказал Владислав. – И не захочешь, будешь слушаться.

– Почему? – спросил я.

– Его с последней парты хорошо слышно. У нас с тобой не такие голоса.

Я вынужден был с ним согласиться.

– Вам хорошо, вы в столице работаете, – сказал Михаил. – А в моем «Днепровце» не очень попишешь. Каждый день по району мотаюсь.

– Увольняйся, – пожал плечами Владислав.

– Семью кормить надо, – вздохнул Михаил.

Мы со Славой посмотрели друг на друга. Семья – это серьезно.

7

– Ну что, еще не подрались между собой? – спросил Володя, когда мы сошлись в комнате после занятий.

– Мы же не поэты, – сказал Владислав. – Это у вас там искры летят.

– Какие искры! – скривился Пилипович. – Сплошь девчата, и одна глупее другой. Если бы знал, с кем здесь встречусь, не поехал бы.

– Неужели так плохо? – посмотрел на него Владислав.

– Кто этих поэтесс выбирает? – фыркнул Владимир. – Ноги еще ничего, а в голове полная пустота. Даже мои студентки умнее.

– Так их и берут за ноги, – сказал Михаил. – Я слышал, как их наши руководители обсуждали.

– Ну, посмотришь на эти ноги, – продолжал возмущаться Пилипович. – А дальше что? Не в постель же ее тащить.

«В постель – это интересно, – подумал я. – Но разве они пойдут?» Я ни одной поэтессы пока не знал, оттого и сомневался.

– Пойдут, – сказал Михаил. – Это самый правильный путь в литературу.

«А ты откуда знаешь? – взглянул я на него. – Неужели об этом в “Днепровце” пишут?»

– Не пишут, но люди рассказывают.

– У вас в Речице хорошие девчата, – сказал я. – Некоторых с танцев провожал. Ходишь в парк на танцы?

– Жена меня сюда едва отпустила, а ты про танцы. Напрасно я взялся за эту прозу. Надо писать очерки.

А люди здесь знают, что надо писать и зачем. Меня очерки не интересовали.

– У тебя рассказ хороший, – сказал Володя. – Все прочитали, даже начальство.

Об этом я знал. Виктор Михайлович, отвечающий в Союзе писателей за молодых, сегодня отвел меня в сторону и сказал:

– Тебя Чигринов хвалил. Знаешь, кто такой Чигринов?

– Нет, – сказал я.

Хотя на самом деле я знал, что Иван Чигринов занимает в Союзе писателей какую-то высокую должность.

– Секретарь по прозе! – поднял вверх палец Виктор Михайлович. – Это тебе не огурец с морковкой. Короче, в этом году моя дочка школу заканчивает. Заходи как-нибудь, познакомлю.

«Зачем?» – подумал я.

– Обсудите, куда ей поступать, и вообще… Ты же университет заканчивал?

– Заканчивал, – сказал я.

– Вот, подскажешь ей, что и как. Правда, она на полголовы выше тебя… Но и моя жена выше меня.

Мы с Виктором Михайловичем были одного роста. Видимо, это вызывало в его жизни некоторые проблемы.

– Ерунда! – махнул рукой руководитель. – Ну, выросла баскетболисткой, и что? Надо за головастых цепляться.

У Виктора Михайловича была большая голова. У меня – нет.

– Ты тоже выйдешь в люди, – похлопал меня по плечу Виктор Михайлович. – Мы способными хлопцами не разбрасываемся. После совещания заходи ко мне в Союз.

– Зачем? – спросил я.

– Заявление на материальную помощь напишешь. Ты же еще не получал?

– Нет, – сказал я.

– Пятьдесят рублей никому не помешают. Главное, не забывай о том, что обещал.

– Что?! – вытаращился я на него.

– Зайти ко мне в гости, – пожал тот плечами. – Бутылку покупать не надо, у меня в холодильнике стоит.

Он вздохнул.

Но говорить парням про дочку нашего руководителя я не захотел. Не исключено, что их тоже звали в гости.

– В Речице бываешь? – спросил Михаил.

– Конечно, – сказал я. – У меня там родни полно. Каждое лето приезжаю рыбу ловить. Ты ловишь?

– Какая рыба! – махнул рукой Миша. – Ты, видно, в газете никогда не работал.

В газете я еще не работал.

– Я за него поработаю, – усмехнулся Владислав. – У нас в Пропойске тоже рыбалка хорошая. Приезжай ко мне летом, половим.

– Хорошо, – согласился я.

– Произведения писать надо, а не махать удилищем, – сказал Пилипович. – Слыхали присказку: «Кто рыбу удит, тот хозяином не будет»?

– Это не про нас, – посмотрел я на Владислава.

– Нет, – кивнул тот.

Мы с ним были ровесники, Володя и Михаил на несколько лет старше.

– Лучше девицами займитесь, – сказал Пилипович. – Все больше толку.

– Поэтессами? – спросил я.

– Да, с поэтесс толку мало, – согласился Володя. – Но других здесь нет.

– Дочки у писателей есть, – сказал я.

– Какие дочки?

Парни как по команде уставились на меня.

– Есть тут… – смутился я.

– А он не спит в шапку, – подтолкнул локтем Михаила Володя. – Мы еще ни одной дочки не видели, а этот уже по углам тискается. Разве так надо поднимать белорусскую литературу?

– Ее без нас поднимут, – не поддержал товарища Михаил. – Приедешь в Речицу, заходи в «Днепровец». С редактором познакомлю.

«Зачем мне редактор? – подумал я. – Хотя и у него, наверно, есть дочка. Без них, как говорится, и ни туда, и ни сюда».

– Пойдем на сосны поглядим, – сказал Пилипович. – Когда еще попадем в Дом творчества.

– А что, и попадем, – подмигнул мне Владислав.

В отличие от всех нас, он был оптимист.

8

В последний день совещания намечался торжественный ужин.

– Все начальство приедет, – озабоченно сказал мне Виктор Михайлович.

– Зачем? – спросил я.

– На вас посмотреть! – удивился тот. – Надо же своими глазами увидеть, как вы живете, чем дышите. Ну и как пьете, ясное дело.

Это было что-то новенькое. Какая кому разница, что я пью и как?

– Не скажи, – усмехнулся куратор. – Знаешь, сколько наших писателей пропили свой талант?

Этого я не знал.

– Скоро узнаешь, – утешил меня куратор. – Старшие товарищи помогут.

– Вы?

– Я тоже. Вот придешь ко мне, мы и обсудим.

На горизонте вновь показались очертания дочки. Интересно, как она выглядит в сравнении, например, с Лидой?

– В шестнадцать лет все хорошо выглядят, – хмыкнул Виктор Михайлович. – Тебе сколько стукнуло?

– Двадцать четыре.

– То, что надо. У меня с женой такая же разница.

Он что, шутит? Не буду я знакомиться ни с его дочкой, ни с любой другой.

– Это мы еще посмотрим, – погрозил пальцем Виктор Михайлович. – У нас, брат, как в армии: не умеешь – научим, не хочешь – заставим. А теперь иди и готовься к ужину.

А что к нему готовиться? Едят и пьют всюду одинаково.

Однако здесь я ошибался.

Во-первых, ужин действительно был необычный. На него приехало почти все начальство Союза писателей. Одна за другой к Дому творчества подкатывали «Волги», и из них неспешно вылезали солидные мужчины в дубленках и пыжиковых шапках.

– Танк! – шепотом комментировал мне в ухо Пилипович. – Шамякин! Саченко! Вертинский! Чигринов! А это кто?

– Законников, – сказал Виктор Михайлович, который незаметно оказался рядом с нами. – А вон Пашков. Они в ЦК партии отвечают за писателей. Я же говорю, все начальство прибыло. И еще журналисты из центральных газет. Распишут так, что завтра вся Белоруссия о вас узнает.

– Может, не пойдем? – повернулся я к Пилиповичу.

– Куда? – уставился тот на меня.

– На ужин.

– Отставить, – сказал Виктор Михайлович. – В столовой уже столы от закуски ломятся. Водки тоже несколько ящиков, для небожителей коньяк.

«А вдруг услышат, как их называет простой инструктор?» – подумал я.

– Или донесет кто-нибудь! – расхохотался Пилипович.

Боги как по команде оглянулись на нас.

– Молчать! – дернул за рукав пальто Пилиповича инструктор.

– Молчу, молчу… – подался тот за угол здания.

Я хотел последовать за ним, но Виктор Михайлович твердо взял меня под руку.

– Поздно, – сказал он. – Раньше надо было убегать. Но от этого и не убежишь.

«От чего?» – подумал я.

– От литературы. Очень привлекательная штуковина.

Он усмехнулся. Я тоже усмехнулся, но не так игриво. Все-таки литература для меня была не обыкновенной музой из мифов Древней Греции, о которых еще не так давно рассказывал нам на филфаке Лапидус. Он был строгий преподаватель, студенты его боялись больше, чем Зевса. Но Лапидус на своих лекциях о музах распространялся мало. Для него героями, кроме богов, были Геродот и Гомер. Мне же нравились и Мельпомена, и Каллиопа, но больше всего Эрато. Но я в этом никому не признавался.

– И не признавайся, – отпустил мою руку Виктор Михайлович. – Пойдем лучше в столовую.

Там, как и перед любым застольем, было уже шумно и весело. Почетные гости рассаживались во главе столов, расставленных буквой «п». Я с товарищами примостился на галерке.

– А это лучшее место для прозаика, – сказал Виктор Михайлович. Он тоже оказался рядом с нами.

– Почему? – спросил я.

– Отсюда хорошо видно, с кем сидят самые красивые молодые поэтессы.

Да, рядом с каждым литературным генералом сидело по поэтессе. А вон та черненькая даже в моем академическом цветнике не затерялась бы. Черненькая поймала мой взгляд и улыбнулась.

– Кто такая? – спросил я Володю.

– Павлович, – сказал он. – Хорошие стихи пишет.

«А говорил, что здесь ни одной стоящей», – подумал я.

– Я говорил аллегорически, – посмотрел на меня Володя. – И в каждом правиле есть исключения.

– Не все так просто, – поддержал его Слава. – Что будем пить – вино или водку?

– Прозаики пьют только водку, – с укоризной взглянул на него Виктор Михайлович. – Моя дочка красивее, чем она.

– Тоже стихи пишет? – спросил я.

– Нет, она у меня баскетболистка. Одни ноги… Придешь к нам, сам увидишь.

– Уже договорились? – засмеялся Володя.

Голос у него был такой громкий, что все гости застолья снова повернулись в нашу сторону.

– Надо было к журналистам идти, – сказал мне Слава. – Там спокойнее.

Журналисты сидели за отдельным столом неподалеку от нас. Я вдруг увидел среди них Алеся Гайворона, который учился параллельно со мной на журналистике. Тот помахал мне рукой.

– У них тоже симпатичные девчата, – сказал Слава. – Не хуже поэтесс.

– Лучше! – вскинулся Пилипович.

Снова у него получилось очень уж громко.

– Лучше молчи да пей! – одернул его Виктор Михайлович. – У вас в Витебске все такие горластые?

– Через одного, – взял в руки рюмку Володя. – Действительно, давайте выпьем.

И мы выпили.

9

Я с интересом смотрел на живых классиков белорусской литературы. Все они соответствовали своему званию. Во всяком случае, никто из секретарей не торопился опрокидывать чарку и налегать на салаты. Наоборот, они это делали неспешно.

– А у них уже все есть, – сказал Пилипович. – Произведения написаны, деньги заплачены, портреты висят на стене. У тебя уже есть свой портрет?

– Нет, – сказал я.

Только портрета мне не хватает. Тут бы повесть «Городок» закончить.

– Закончишь, – сказал Володя. – Куда ты денешься. А насчет портрета подумай. Пусть тебя кто-нибудь сфотографирует.

Об этом я мог попросить Валеру Дубко. Но куда спешить? Вся жизнь впереди.

– Это только кажется, что жизнь бесконечна, – вздохнул Виктор Михайлович. – Мне уже скоро на заслуженный отдых.

– На пенсию? – удивился я.

– Нет, до пенсии еще десять лет. В Союзе надоело прислуживать.

– А что, в Союзе хорошая работа, – пожал плечами Пилипович. – Воспитывай молодых писателей и ни о чем не думай. В институте работать труднее.

– Здесь тоже… – закряхтел Виктор Михайлович. – То книгу из плана выкинут, то какой-нибудь поэтессе вожжа под хвост попадет. Сам знаешь, что за публика.

– Знаю, – кивнул Пилипович. – Но вам спозаранку не надо бежать на лекцию с больной головой после вчерашнего…

– Зато у нас идеология, – покрутил большой головой куратор. – Ты человек подготовленный, а вот о чем они думают…

Он посмотрел на нас со Славой. Мы не сговариваясь пожали плечами.

– У них тоже все нормально, – сказал Пилипович. – Иначе они сюда не попали бы.

«Интересно, Ерофеева с его Петушками могли бы пригласить на совещание молодых литераторов? – подумал я. – Нет, вряд ли, он херес любит».

– Мы читаем правильную литературу, – сказал Пилипович. – И пишем правильно.

Он взглянул на меня. Его глаза смеялись.

Мы выпили еще по одной рюмке.

– Закусывайте, хлопцы, закусывайте, – пододвинул к нам тарелку с салатом Виктор Михайлович. – Это, может быть, самое главное в нашем деле.

– Закуска? – спросил я.

– А ты вон у него спроси. – Куратор показал пальцем на лысого человека с большим животом.

– Кто такой?

– Столяров из Литфонда. Никто лучше его не организует хорошее застолье.

– А что тут сложного? – пожал плечами Слава. – Главное, чтоб водки было побольше.

Володя с Мишей засмеялись, и начальники снова стали на нас оглядываться.

– Пил, но не закусывал, вот в чем проблема, – вздохнув, сказал Виктор Михайлович.

– Кто? – спросил я.

– Все, – махнул рукой куратор. – Это слова Столярова. Самая большая беда белорусских писателей как раз в том, что они пьют, но не закусывают.

– Только не секретари, – сказал я.

– Ну, секретари… Ты об этой должности даже не думай. Не по Сеньке шапка.

– Нам еще рано, – согласился Слава. – А вот лет через десять…

– Ишь, какой шустрый, – посмотрел на него куратор. – Что, уже на должность позвали?

– А хоть бы и позвали, – хмыкнул Слава. – Не сидеть же всю жизнь в Пропойске.

Меня никто никуда не звал, и я не обратил внимания на его слова. А вот Пилиповича они заинтересовали.

– Куда тебя зовут? – спросил он.

Володя говорил шепотом, но я его хорошо слышал.

– В отдел прозы журнала «Полымя», – тоже шепотом ответил Слава.

Было видно, что ему не очень хотелось об этом говорить.

– «Полымя» – самый толстый у нас журнал, – сказал мне Виктор Михайлович. – А отдел прозы – это ого!

Он с уважением посмотрел на Славу.

– Вот кого надо с дочкой знакомить, – сказал я.

– Холостой? – спросил куратор.

– Конечно, – ответил Слава. – И не собираюсь пока что жениться. Есть дела поважнее.

Тут я с ним был полностью согласен.

– Все поднялись из-за столов, и я направился к Гайворону. Но мне дорогу заступил моложавый человек с незажженной сигаретой в руке.

– Привет! – сказал он. – Хороший рассказ напечатал в «Маладосці». Книгу уже написал?

– Еще нет, – ответил я.

– Пишешь?

– Пишу повесть, – признался я.

– Показать не хочешь?

– Хочу.

– Приноси ко мне в «Художественную литературу». Спросишь Алеся Жарука.

– О чем ты говорил с Жаруком? – подскочил ко мне Владислав, когда я уже подошел к Гайворону. – Предложил книгу издать?

«А он здесь всех знает, – подумал я. – Они что, все из Пропойска?»

– Нет, могилевские Киреенко и Чигринов, – сказал Слава. – А Жарука все знают. Он же заведующий редакцией прозы в издательстве.

– Говорят, скоро к нам заместителем придет, – сказал Гайворон.

– Куда это – к вам? – спросил я.

– В «Маладосць».

– А ты уже там?! – Моему удивлению не было предела.

– Две недели, – как о чем-то обычном, сказал Гайворон. – Славик в «Полымі», а я в «Маладосці».

– В каком отделе? – спросил Владислав.

– Публицистики.

Я во все глаза смотрел на друзей. Ребята меня обскакали, и намного. А загнанных лошадей пристреливают, кино с таким названием я недавно смотрел.

– Ты у нас академик, – сказал Алесь.

– Рассказы, правда, пишешь, – добавил Слава.

Они засмеялись.

– Заходи как-нибудь к нам в Союз, – хлопнул меня по плечу, проходя мимо, Чигринов. – Есть разговор.

Мы гурьбой высыпали на улицу, провожая начальство, которое рассаживалось в белые и черные «Волги».

– И все равно молодым быть лучше, чем старым, – громко сказал Пилипович. – Поэтессы с нами остались.

– И водка еще есть на столах, – согласился с ним Алесь.

– А я за стол не пойду, – посмотрел на меня Слава. – В этом деле надо знать меру.

Мне тоже не хотелось возвращаться за стол. Я жалел, что совещание в Королищевичах закончилось. Отчего-то я знал, что других таких ночей в заснеженном лесу под Минском больше не будет.

Часть вторая

Литр-драма

1

После совещания в Королищевичах я всерьез задумался о своей дальнейшей жизни. «Не спи в шапку!» – говорил Григорий Степун из сектора сравнительного языкознания, и он был абсолютно прав. Гайворон в «Маладосці», Кирзанов в «Полымі» – а что ты сам? Да, я отставал, и отставал намного.

Перво-наперво я пошел к Алесю Жаруку в издательство.

– Вот, – протянул я ему папку, в которой лежала рукопись моей повести.

– Молодец! – взвесил он папку в руке. – За неделю прочитаю. Ты где сейчас работаешь?

– В Институте языкознания.

– Ну-у, брат… – махнул он рукой, в которой была все та же незажженная сигарета. – Это не для тебя. Или ты хочешь быть научным сотрудником?

– Нет, – сказал я.

– И правильно. Писатель должен быть в гуще жизни.

«Наш институт еще та гуща, – подумал я. – Одна баба Люба чего стоит».

– Тебе там не дадут писать. То диссертация, то статьи, на работу надо ежедневно ходить. Ходишь?

– С девяти часов.

– Вот! А писатель должен сидеть за письменным столом в своей квартире.

– Квартиры тоже нет.

Мне стало жалко самого себя. Ни квартиры, ни жены, ни нормальной работы. Бедолага в полном смысле этого слова.

– Ну, не такой уж ты и слабак, – оглядел меня с головы до ног Жарук. – В Королищевичах я тебя сразу приметил. Но с академией надо заканчивать. Вон на телевидении молодых сотрудников ищут. Слышал об этом?

– Нет, – сказал я.

– Но главное, пиши как можно больше. Надо набивать руку и искать свой стиль.

Жарук как в воду глядел. Проблема была именно в стиле.

За двадцать лет я прочитал много книг мировой классики. Из русских писателей больше других нравились Пушкин, Лермонтов, Толстой, Гоголь, «Фрегат “Паллада”» Гончарова, Чехов, Бунин, Куприн, Паустовский, Катаев и еще много других. Из белорусских авторов – Колас, Мележ, Черный, Быков, Короткевич… Здесь список был значительно короче.

Однако где классики – и где аз, грешный! Я понял, что моя проза должна чем-то отличаться от прозы других писателей. Но чем? И о чем писать? Надежда была только на жизненные приключения, а они не всегда заканчиваются для человека добром.

– Не переживай, – сказал Жарук. – Не ты первый, не ты последний.

Видимо, он знал, о чем думают молодые авторы вроде меня.

– Не буду, – пообещал я.

– Значит, жду через неделю, – усмехнулся Жарук. – После ужина добавляли с Гайвороном?

Я пожал плечами. Тот, кто хоть раз встречался с Гайвороном, знал, что не добавить с ним нельзя.

– Главное, чтобы здоровье не подвело, – подвел черту Жарук.

Этого у нас еще хватало.

Валера Дубко, с которым мы увиделись на следующий день в институте, к моим переживаниям отнесся спокойно.

– Не хочешь работать в институте, переходи в какое-нибудь другое место, – дернул он себя за ус. – Я, например, защищаться пока не собираюсь. И переходить мне некуда. Вот если бы основать любительский фотоклуб…

Я знал об этой голубой мечте Валеры. Как и о том, что в любительском клубе денег не платят. Не одной же Наталье на своих плечах семью тянуть.

– Писать надо, – сказал я.

– Пиши, – хмыкнул Валера. – За это хоть платят.

– Фотографии тоже публикуют не бесплатно.

– Все мои гонорары уходят на фотопринадлежности, – вздохнул Валера.

– А мои – на бумагу для печатания рассказов.

Мы засмеялись.

– Ну и чем вы занимались на совещании в Королищевичах? – поинтересовалась Лида, когда я пошел ее провожать после работы.

– Обсуждением своих произведений, – ответил я.

– У вас уже и произведения есть? – удивилась Лида.

– Я повесть написал, – обиделся я.

– О чем?

– О чем надо. Все равно на белорусском ты не читаешь.

В этом был парадокс почти всех девушек из нашего сектора. Расписывая карточки для словаря языка Якуба Коласа, между собой они говорили только на русском. И читали, соответственно, русскоязычные книги. Да и среди тех в большинстве были переводы зарубежных авторов.

– А сам что читаешь? – фыркнула Лида.

Я промолчал. Недавно мы с ней выясняли, кто лучше – Хемингуэй или Фолкнер. Я, конечно, отдавал первенство Хему.

– Ограниченные личности вроде тебя в литературе любят брутальность, – вздохнула Лида. – Но мне все равно, о чем ты пишешь и на каком языке. Когда будешь увольняться?

– Прежде чем увольняться, надо знать, где тебя примут с распростертыми объятиями.

– Примут, – усмехнулась Лида. – Раз поехал на совещание, значит, твоя судьба определена. Знаменитым станешь.

– И богатым.

– А это вряд ли, – показала мне кончик языка Лида. – Таким, как ты, богатство не светит.

– Почему?

– Простоват. А у простоватых редко бывают деньги.

Лида умела поставить меня на место. И это мне в ней нравилось.

2

– Мы включили вас в список участников республиканского совещания творческой молодежи республики, – сказал мне Николай Евгеньевич Михалкин, главный редактор журнала «Маладосць». – Планируем собрать всю способную молодежь Белоруссии.

– В Королищевичах? – обрадовался я.

– Какие Королищевичи? – с удивлением посмотрел на меня Михалкин. – Там же будет больше сотни человек – художники, музыканты, артисты, даже архитекторов позовут.

– А поэтесс? – спросил я.

– Этих само собой, – усмехнулся редактор. – А мне понравился твой «Третий круг». Про борьбу у нас еще никто не писал. Ставим в очередной номер.

Все-таки мой «Третий круг» выплыл. Я никому не говорил, что еще студентом написал этот рассказ на русском языке и послал его в «Юность». Даже в Москву ездил, чтобы прояснить его участь. Правильно тогда сказала сотрудница журнала, что я напрасно потратил деньги и время. Через месяц после моей поездки из «Юности» пришла рецензия писателя Юрия Бобылева, в которой говорилось, что рассказ не может быть напечатан из-за его художественного несовершенства. Он советовал мне изучать жизнь и читать классиков отечественной и зарубежной литературы.

На всякий случай я нашел в библиотеке книгу Бобылева и пролистал ее. Писал он в основном о войне. «У Василя Быкова лучше, – подумал я. – Не говоря уж о Шолохове или Паустовском. А я буду писать по-белорусски».

– Не знаешь, как по-английски «борьба»? – спросил Михалкин.

– Рестлинг, – ответил я.

Кстати, Михалкин был не первым, кто проявил повышенный интерес к борьбе. Многие из мужчин при должности с уважением посматривали на меня, когда узнавали, что я в прошлом борец. Видимо, это был атавизм, дошедший до нас со времен Древней Греции. В Риме, правда, больше интересовались гладиаторами, и это был один из парадоксов прогресса. Или, может, прогресс и есть путь от лучшего к худшему?

– Ты глупостями не занимайся, – строго посмотрел на меня Михалкин. – Пишешь рассказы – и пиши, без всякой этой философии.

– Я сейчас сижу над повестью.

– Повесть тоже можно.

– А роман?

– Романы Шамякин пишет! – засмеялся Михалкин. – Там уже место занято.

«А у классиков свои счеты», – подумал я.

– Тебе еще рано об этом думать, – вздохнул Михалкин. – С работой уже определился?

– В Институте языкознания работаю, – пожал я плечами.

– Институт, конечно, дело хорошее. Мову подтянуть никогда не вредно. Но надо думать о завтрашнем дне.

Что они все так беспокоятся о моем завтрашнем дне? Я оглянулся на портрет Янки Купалы, висящий напротив портрета Брежнева. У обоих, кстати, был недовольный вид. Видимо, им не нравилось их соседство.

«Хорошо, что в моем мемориальном кабинете один Якуб Колас, – подумал я. – Ему тоже не понравился бы на стене напротив Янка Купала, хотя у нас всюду пишут: Купала и Колас».

– Я едва добился разрешения повесить у себя Купалу, – сказал Михалкин, поймав мой взгляд. – У нас же ЦК.

Сотрудники «Маладосці» сидели в здании ЦК комсомола, и в этом были как положительные, так и отрицательные стороны. Чего больше?

– В жизни всего поровну, – сказал Михалкин. – Сегодня с редакторов сняли, а завтра предложили должность министра.

Мне о таких полетах не хотелось даже и думать. А Михалкин, видимо, не только думал.

– Жизнь покажет, – кивнул редактор. – Ты, главное, пиши.

Это я и сам понимал.

Сейчас у меня на столе лежала повесть о детстве «Городок». Писалась она легко. «А это оттого, что ничего не надо придумывать», – думал я. Да и само детство было еще совсем недавно, некоторые случаи из него до сих пор стоят перед глазами. Та же история со щукой, которую мы с Ванькой и Мишкой вытоптали на нашей мелкой Цне в дырявую корзину из-под коряги. Я и сейчас не понимаю, почему эта щука вскочила в корзину и не захотела из нее вылезать. Наверно, ждала, когда я склонюсь над ней, чтобы изо всех сил хлестнуть хвостом по щеке. Иногда казалось, что правая щека у меня жжет по сию пору.

Правда, Алесю Жаруку я отнес другую повесть. Она была о моей учительской жизни в деревне Крайск Логойского района. Но эта повесть мне самому казалась незавершенной. Ну, отработал ты год после университета в сельской школе. Но что такое один год? Начало. Вот остался бы там жить, женился на недавней выпускнице, – а не одна из них с интересом посматривала на тебя, – вот тогда бы и выяснилось, чего ты стоишь.

Но ничего этого не было. Из Крайска ты уехал, и очертания выпускниц бесследно растаяли на горизонте жизненного океана. Теперь у тебя перед глазами плывут другие яхты, ладьи и просто лодки. На Припяти их называют чайками.

Единственное, что меня беспокоило, – я до сих пор не знал, чего мне хочется больше: сесть за письменный стол или оказаться на берегу Днепра, Немана или Припяти с удочкой в руках. Эти увлечения снедали меня в одинаковой степени.

Я успокаивал себя мыслью, что можно легко сочетать одно с другим. «Землю попашем, попишем стихи», – написал кто-то из пиитов. Вот ты посидел за письменным столом в доме, стоящем в какой-нибудь из наших пущ, а потом берешь удочку и идешь ловить хариуса или голавля. Эти рыбы больше других подходили, чтобы попасться на крючок писателю.

Но во-первых, больших пущ на берегах больших рек давно не было. А во-вторых, не было и дома, в котором стоял бы твой письменный стол. Да и хариуса или голавля можно было поймать скорее в маленькой речке, чем в большой. Да, вопросов было значительно больше, чем ответов на них.

Что-то мне подсказывало: двух сорок в одной руке не удержишь. И тем не менее я не отчаивался. Я еще столько не прожил, чтобы терять голову от страха.

3

– Твоя повесть пока что ни о чем, – сказал Жарук, возвращая мне рукопись. – Но написана неплохо. Особенно подпившие учителя, переходящие лужу. – Он усмехнулся.

«Не все так плохо, – подумал я. – Но печатать повесть никто не будет».

– Не будет, – согласился Жарук. – Но ведь ты новую напишешь. Короче, собирай рукопись книги и приноси мне. Я прослежу, чтобы она у нас не залежалась. Понял?

– Понял, – сказал я. – Вот на совещание в Гродно посылают.

– Это хорошо, – посмотрел на меня Жарук. – Тебя сразу заметили. А без поддержки в наше время пробиться трудно.

Как я знал, у самого Жарука с попаданием в ряды лучших никаких проблем не было. Его рассказы и повести сразу стали печататься в журналах, одна за другой выходили книги, и вот он уже заведующий редакцией в издательстве, а это много значило в писательском окружении. Если и равняться, так только на Жарука.

– Правильно, – кивнул Жарук, – равняться надо на лучших. Журналы читаешь?

– Конечно, – сказал я.

– С книгой не откладывай. Чем раньше выйдет, тем лучше для тебя. А писать ты можешь. С работой определился?

– Еще нет.

– Хочешь, я позвоню в литературную редакцию телевидения? Там нужны молодые.

– Хорошо, – сказал я. – А к кому зайти?

– К Роману Шарпиле, он там заведующий отделом. А главный редактор Валентин Тисловец. Короче, придешь, сам все увидишь. Не оттягивай.

Я и не собирался оттягивать. Правда, не так просто было найти причину, чтобы сходить на телевидение. Не говорить же Забелле, что ты идешь устраиваться на новую работу.

– А ты и не говори ничего, – сказал Дубко, когда я встретил его в коридоре. – Лично я не отпрашиваюсь.

– Даже у заведующего сектором? – не поверил я.

– Он сам раз в неделю приходит, – усмехнулся Валера.

– Наш ходит каждый день.

– Это плохо, – подкрутил ус Валера. – Но ты ведь носишь рассказы в журналы?

– Ношу.

– Вот и неси. Главное, своим девицам не говори, куда ты идешь и зачем.

Как раз в этом и была загвоздка. Я еще не входил в наш кабинет, а они уже знали все мое расписание на день.

– Опять идешь в обеденный перерыв пить кофе с однокурсницей? – спрашивала Зина, заглядывая в зеркальце то одним, то другим глазом. – Когда они начнут выпускать нормальные зеркальца? Мое лицо ни в одно не влезает.

Оно у нее действительно было круглое.

– Какой однокурсницей?

– Черненькая такая. Но она старше тебя.

«Откуда они знают про Фаину? – удивился я. – И о том, что я пью с ней кофе в баре на Ленинском?»

– Об этом весь Минск знает, – махнула рукой Зина. – Лидка, на твоем месте я ему давно бы голову оторвала.

– Пусть пьет, – сказала Лида.

Она тоже смотрелась в зеркальце, но ее личико в него легко влезало.

«Сегодня же в обед пойду на телевидение, – решил я. – Ну, задержусь на час».