Текст книги "Портрет"

Автор книги: Александр Кожедуб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– На телевидение.

– Ну-ну, – хмыкнул Валера. – У них там, правда, техника слабовата, надо немецкую брать.

– Где же ее возьмешь?

– В Германии, – удивился он. – Цейссовская аппаратура самая лучшая.

Валера в аппаратуре разбирался с младенчества. Откуда это у западноукраинского парня?

– Из книг, – усмехнулся Валера. – Обо всем можно прочитать. А придет время, всемирную информационную сеть наладят. Но это не для таких, как ты. На телевидении чем будешь заниматься?

– Литературой, – пожал я плечами. – Может, фольклорную передачу удастся пробить. Мы же с тобой фольклористы.

– Были, – сказал Валера. – Фольклор останется в разделе мифов.

– А пословицы?

За фольклор мне стало обидно.

– И пословицы, – пошевелил усами Валера. – Как твоя редакция называется?

– Литр-драма, – усмехнулся я. – Редакция литературно-драматических программ.

Часть третья

Живой эфир

1

В телевизионной рутине, которую правильнее было бы назвать бардаком, я утонул, что называется, с головкой.

Литературно-драматическая редакция состояла из двух отделов – литературы и театрально-изобразительного искусства. Первый возглавлял Шарпила, второй Ванкарем Корнилович. Они и внешне были разные. У Шарпилы поэтическая грива на голове, неаккуратно выбритое лицо, под пиджаком вышитая рубашка. У Корниловича костюм с иголочки, модный галстук, туфли с острыми носами. Его и звали Ванкарем Валерьянович, такое имя мне не встречалось ни в жизни, ни в литературе.

– А ты зови его просто Рем, – махнул рукой Володя Колотков, главный режиссер. – Он только с виду эстет. В преферанс никто лучше его не играет.

Выяснилось, что, кроме редакторов, в редакции еще есть режиссеры, ассистенты режиссеров и помощники. Количественно их было втрое больше, чем нас. Режиссеры люди немолодые, мужчин и женщин приблизительно поровну. А вот ассистентки и помощницы были сплошь молодые девушки, и почти все симпатичные. При встрече со мной они подчеркнуто отводили глаза, что только усиливало мою тревогу.

– Не переживай, – сказал Юзик Кривко. – Половина из них замужем, а из второй половины выберешь себе подходящую. На мой вкус, самые красивые девчата из детской редакции.

– В музыкальной, – не согласился с ним Леня Барановский, проходивший мимо нас. – И в молодежной ничего. Страшные в общественно-политической редакции.

– Хлопец сам во всем разберется, – посмотрел на меня Юзик. – Пойдем к главному, надо определиться, чем будешь заниматься.

– Ну, какое направление выбрал? – спросил Тисловец, ковыряясь в куче бумаг на столе. – Куда этот приказ делся? Юзик, ты не брал?

– Нет, – сказал Юзик.

– Ладно, позже сам найдется, – отодвинулся вместе со стулом от стола Валентин Николаевич. – Поэзию у нас Микола ведет, творческими вечерами Юзик занимается… Какая у тебя специализация?

– Он прозаик, – сказал Юзик.

– Фольклорные передачи никто не ведет? – спросил я.

– Какие?! – вытаращились на меня главный с Юзиком.

– Поэзия слова народного, – смутился я. – У нас богатое народное творчество.

– А что? – почесал затылок Тисловец. – Неплохая мысль.

– И готовое название передачи: «Поэзия слова народного», – поддержал его Юзик.

– Пиши сценарий, – кивнул главный. – Кого из фольклористов возьмешь ведущим? Директора Института фольклора?

– Он называется Институт этнографии и фольклора, – сказал Юзик.

На самом деле институт назывался Институтом искусствоведения, этнографии и фольклора, однако я не стал поправлять Юзика. Директор этого института, как мне казалось, не подходил на роль ведущего.

– Пусть сам ведет, – сказал Юзик. – Это даже оригинально: молодой, с длинными волосами, в кожаном пиджаке. Модные очки на носу. Где ты такой пиджак взял?

– Из Венгрии привезли, – смутился я.

– Видишь, у него и пиджак, какого ни у кого из нас нет, – повернулся к главному Юзик. – Готовый ведущий фольклорной передачи.

– Давай, – кивнул Тисловец. – А вот и приказ нашелся, на самом верху лежал.

Он взял в руки лист бумаги, давая нам понять, что мы свободны.

– Видишь, все само решилось, – сказал в коридоре Юзик. – И девушка сама найдется.

«Мне только девушки не хватает, – подумал я. – Как их ведут, эти передачи?»

– Подскажут, – засмеялся Юзик. – Именно для этого должность режиссера и придумали.

Как и говорил Гайворон, меня поселили в общежитии телевидения. На самом деле это было общежитие велозавода, телевизионщики занимали в девятиэтажном здании нижние четыре этажа. И жили мы по два человека в комнате, а не по четыре. Во всяком случае, это касалось творческих работников.

Я подселился к Жене Микушкину, ассистенту режиссера детских программ. Это был видный парень с ухоженной прической, бородка тоже аккуратно подстрижена.

– Я здесь редко бываю, – сказал Женя при знакомстве. – Так что чувствуй себя хозяином.

«А где ночуешь?» – подумал я.

– Есть места, – усмехнулся Женя. – В командировки часто езжу. Можешь приводить кого хочешь.

– А бабки на вахте?

– Они наших не проверяют. Показываешь удостоверение и проходишь. Но мы и не похожи на велозаводских.

Чувствовалось, парень знал себе цену.

– На нашем этаже живут одни ребята? – спросил я.

– Почему? – удивился Женя. – В соседнем отсеке девушки с радио. Телевизионщицы этажом выше.

– В гости к ним ходишь?

– Времени нет, – махнул рукой Женя.

Интересно, чем он так занят? Парню двадцать с небольшим, самое время ходить в гости.

Женя еще раз усмехнулся и исчез за дверью.

И я начал обживаться в общежитии телевидения.

2

Главной моей заботой была все же передача о Короткевиче.

Юзик позвонил в Брест Колоновичу, и тот согласился провести передачу.

– Спрашивал, что это за автор – Алесь Кожедуб, – усмехнулся Кривко.

– Сказали? – тоже усмехнулся я.

– Да он, видимо, читал тебя в «Маладосці». Мы ему заплатим, и он успокоится.

Я уже знал, что телевизионные гонорары имеют такую же притягательную силу, как и литература, если не больше. Но мне все равно стало обидно.

– Могу ему свой гонорар отдать, – сказал я.

– Не надо, – положил мне руку на плечо Юзик. – Все будет хорошо. Ты уже позвонил Короткевичу?

– Нет.

– Вот и звони.

Владимир Семенович новости о передаче про себя на телевидении не удивился, но и не обрадовался.

– Роман заканчиваю, не до передач, – сказал он. – Но раз уж решили, делайте. Кто ведущий?

– Колонович из Бреста.

– Серьезный критик. Скажи, чтоб не сильно меня ругал. Ты с телевидения?

– Редактор.

Мне не хотелось говорить, что я младший редактор.

– Ну и хорошо. Что от меня надо?

– Сделать синхрон на кинокамеру и дать несколько старопечатных книг для подсъемки. Таких, как у вас, ни у кого нет.

Мне было приятно вставлять эти телевизионные термины – «синхрон», «подсъемка». О них на днях упомянул Корнилович, и я запомнил. Жалко, нельзя использовать в передаче «бобслей» – нарезку мгновенных кадров. По отношению к Короткевичу это могли быть фигуры рыцарей, татарских конников и наших воинов. Однако эту идею зарубил главный редактор.

– Еще не пришло время для рыцарей, – сказал он.

Я отступился.

Режиссером передачи был Володя Колотков, и это очень хорошо. Во-первых, главному режиссеру редакции выделяют киноленты сколько он захочет и дают лучшее время для монтажа. А во-вторых, ассистенткой у него была Людмила Крук, с моей точки зрения, самая симпатичная из ассистенток редакции.

– Ты лучше на помрежек смотри, – сказала она, поймав мой заинтересованный взгляд.

– Зачем? – удивился я.

– Они моложе нас.

– Кого это – вас?

– Ассистенток. Мы уже институт закончили, а они сразу после школы сюда.

Это было не совсем так, некоторые из помощниц режиссера были уже взрослые женщины. Но я решил не зацикливаться на возрасте. Пока что нужно было занять свое место в редакции.

– А тебя никто не тронет, – махнула рукой Людмила. – Это нам не дают спокойно работать.

– Почему?

– Ты на белорусском говоришь. В нашей редакции это главное.

Я уже заметил, что в литр-драме редакторы отдела литературы говорили на белорусском языке, а театрального – на русском. Причем и те и другие делали это из принципа. Что же касается режиссерского цеха, то в нем на мове говорил один Эдуард Самогуд, и тоже из принципа.

– А ты? – спросил я.

– Что – я? – вопросом на вопрос ответила Людмила.

– Какой язык предпочитаешь?

– Мы все городские, – показала мне язык Людмила. – В нашей семье, например, говорят только по-русски.

– Ты откуда?

– Из Витебска.

– Потомственная интеллигентка?

– Ну, не совсем… – смутилась Людмила. – Отец в обкоме работает.

– Обкомовские только один язык знают, – кивнул я. – Хотя твой отец, наверно, родом из села.

– Откуда ты знаешь?

– По твоей фигуре. Наша девушка.

У Людмилы были тонкая талия, широкие бедра и упругий бюст. Смотреть на нее одно удовольствие.

– А ты смотри, да не заглядывайся, – сказала Людмила. – В нашем обкомовском доме на третьем этаже живет Крук, на втором Стук, на первом Грук. Нормальные витебские фамилии.

Я понял, что с Людмилой можно сварить хорошую кашу, но чуть позже.

– Главное, не опоздай, – усмехнулась она.

Людмила выгнула крутое бедро, и я предпочел за лучшее покинуть режиссерскую комнату.

– Хорошая дивчина, – подмигнул мне Юзик, с которым я столкнулся в коридоре.

– Чересчур, – покрутил я головой. – Отец в обкоме работает.

– А у них тут у всех отцы. Не зевай, лови момент.

– Алесь! – послышалось из кабинета главного редактора. – Зайди на минутку.

В кабинете, кроме Тисловца, находились Шарпила и Корнилович.

– Привыкаешь? – спросил Тисловец.

– Помаленьку, – пробормотал я.

– С коллективом уже обмыл это дело?

– Какое? – удивился я.

– Присоединение к телевизионной братии. Хлопцы, вы как?

– Я пас, – сказал Шарпила. – В издательстве книга идет, надо с редактором встретиться.

«А у меня еще нигде ничего не идет, – позавидовал я. – Посидеть бы с Жаруком над книгой».

– Пока с нами посидишь, – строго взглянул на меня Тисловец. – Посоветуйся с Юзиком, что брать и сколько. Рем, ты с нами?

– С вами, – кивнул Рем. – Сегодня у меня более-менее спокойный день.

«А в литр-драме по-другому нельзя, – мелькнуло в моей голове. – Попал в вороны – кричи как оны».

3

Как и говорили мои старшие товарищи, критик Колонович сразу взял передачу о Короткевиче в свои руки.

Он решительно почеркал мой сценарий, не только переписав текст своего выступления, но и поменяв местами цитаты из произведений. Не тронул он одних артистов, читавших тексты за кадром.

– А они все заслуженные, – подмигнул мне Колотков. – Здесь не поменяешь того на этого.

– А в синхроне кто будет задавать вопросы? – спросил я.

– Короткевичу никто не нужен, – ответил Володя. – Один будет в кадре.

– Сколько минут?

– Ограничивать не будем. Если что, сократим при монтаже. Договаривайся, когда поедем к нему.

– Домой?

– Конечно! – удивился Колотков. – Не в студию же его тащить. В своем доме человек себя свободнее чувствует.

Я договорился с Короткевичем на четверг.

– Сколько вас будет? – спросил Владимир Семенович.

– Режиссер, кинооператор, звукорежиссер, два осветителя, – стал перечислять я.

– И ты?

– Само собой. Без автора нельзя.

– А Колонович?

– Он в Бресте, приедет уже на запись всей передачи.

– Ну, ладно, – вздохнул Владимир Семенович. – Можно было бы и без передачи обойтись.

– Уже стоит в программе.

– Писатель должен писать, а не вещать в ящике. Пусть критики выступают.

В принципе я был согласен с ним. Но ведь и передачу делать надо.

– Приезжайте в середине дня, – подвел черту Короткевич.

В квартиру на Карла Маркса мы приехали, как и договаривались, в полдень.

Писатель был в свежей рубашке под свитером, лицо аккуратно выбрито. Я обратил внимание на набрякшие мешки под глазами. «Много работает», – подумал я.

– Сижу за столом с утра до вечера, – посмотрел он на меня, – до двадцати страниц в день выгоняю.

Самое большое, что мог выжать из себя я, три страницы в день. Была бы отдельная квартира, может, получилось бы пять. До классика мне было далеко.

– Время пролетает как молния, – вздохнул он. – Не так уж много осталось…

Осветители принялись расставлять в кабинете лампы, звукорежиссер настраивала микрофон, Колотков с оператором выбирали лучший ракурс. Моей обязанностью была подготовка к записи выступающего.

– Ну что там у нас? – навис надо мной Короткевич.

Он был много выше меня, к тому же грузный. Настоящий богатырь.

«Такие и пишут по двадцать страниц в день», – подумал я.

– Расскажите, над чем сейчас работаете, о своих жизненных планах, но главное – в чем задача писателя в наше время, – сказал я. – Это судьба или предназначение?

– Ну ты дал! – засмеялся Короткевич. – Этого тебе никто не скажет, даже Петрусь Бровка. Пиши, пока есть силы, остальное в Божьей воле.

– Володя, что подавать гостям? – вошла в кабинет Валентина, жена Короткевича.

Она работала научным сотрудником в одном из академических институтов, и мы изредка встречались в нашем длинном коридоре. Но здесь, в своей квартире, она меня не узнала.

Короткевич вопросительно взглянул на меня.

– Чай, – сказал я. – Остальное наши хлопцы сами найдут.

Осветители сделали вид, что ничего не слышали. Это была категория телевизионных работников, живущих по своим законам. Во всяком случае, на угощение в доме писателя никто из них не рассчитывал.

– Потом, все это потом, – взял в руки бразды правления Колотков. – Какие книги используем для заставок?

Я с завистью разглядывал старопечатные книги, которые показывали Короткевич с женой. Они оба были непревзойденные знатоки инкунабул, хроник и летописей.

«Повезло человеку с женой, – подумал я. – Такой тебе не найти».

– Найдешь, – повернулся ко мне Короткевич. – Давайте записываться, пока голова свежая. После обеда она уже не все помнит.

Говорил Короткевич хорошо – видимо, не один день готовился к выступлению. На столе под рукой у него лежало несколько исписанных мелким почерком страниц, вырванных из блокнота, но он ни разу в них не заглянул. Цитировал он тоже по памяти. «Себе бы такую», – позавидовал я.

Пафос его речи был в том, что человек должен обязательно знать историю своего народа. И не только знать, но и сверять с ней свою собственную жизнь.

– Ничего в истории не должно быть забыто, – сказал он, в упор глядя в объектив кинокамеры. – И никто. Нам этого не простят.

Он не сказал, кто не простит. Однако я не напомнил ему об этом. Пусть сами зрители разбираются кто.

– Ничего не забыл? – спросил Короткевич, когда оператор выключил камеру.

Я пожал плечами.

– Если и забыл, там нас поправят, – показал пальцем в потолок хозяин. – Сам пишешь?

– Рассказы, – сказал я.

– Это хорошо. Если Господь дал, надо писать. Валя, чай готов?

– Чайник уже остыл, сейчас подогрею, – ответила из кухни хозяйка.

– Я пойду с ребятами, а ты оставайся, – сказал Колотков. – У меня еще запись сегодня.

На самом деле никакой записи у него не было. Как, собственно, и у меня.

– Спасибо за приглашение, Владимир Семенович, – поднялся я со стула, – но у нас еще много работы. Телевизионная работа суетливая.

Короткевич развел руками. По его медвежьей фигуре было видно, что сейчас и ему самому не больно хочется пить чай.

Писательское дело тоже бывает суетливым.

4

– Новенький? – спросила рыжеволосая девушка, с которой я столкнулся на общей кухне в общежитии. – Где работаешь?

– В литр-драме телевидения.

– В литр-драме? – засмеялась она. – А я в редакции новостей на радио. Сегодня у Вальки день рождения, заходи вечером. Меня Мариной зовут.

– Валька тоже с радио?

– Нет, она видеоинженер. Симпатичная.

Марина тоже была симпатичная, волосы пылали, как факел.

– Что Валька пьет? – спросил я.

– Все, – фыркнула Марина. – Мы уже закупились, даже миску оливье сделали. Так что ждем.

– Ладно.

Как раз об этих девушках говорил мой сосед по комнате. Когда-то же надо с ними познакомиться, и день рождения подходил для этого как нельзя лучше.

Я купил семь темно-красных гвоздик, бутылку «Варны» и вафельный торт. Лучше, конечно, был бы «Киевский» торт, но за ним надо ехать в Киев. А там я давно не был. Как Саня Сварцевич растит дочку, которая недавно родилась?

«О киевской дочке будешь думать в другой раз, – оборвал я себя. – Сегодня у тебя день рождения Вальки».

Я постучал в дверь и решительно открыл ее.

На меня уставился десяток пар глаз, большей частью девичьих. И они были нисколько не хуже глаз девушек, что остались в мемориальном кабинете Якуба Коласа.

«Вот так и пройдет жизнь в странствиях из одного цветника в другой, – мелькнуло в голове. – Но где наша не пропадала!»

Мое место, конечно, было возле Марины.

– Мог бы и рядом со мной сесть, – посмотрела на меня через бокал с вином Валентина. – У меня день рождения, а не у нее.

– А это я его нашла на кухне, – показала ей язык Марина.

Я понял, что легкая пикировка здесь приветствуется, и мне стало совсем хорошо.

А Валька и вправду красавица: зеленые глаза, хорошая фигура, веселая улыбка, волосы в кудряшках. За словом в карман не лезет. Откуда это чудо?

– Из Ленинграда по распределению приехала, – сказала Валька. – А родом из-под Новгорода.

– Великого или Нижнего? – спросил я.

– Ленинградского, – махнула рукой Валька. – Ну, кто скажет тост?

Я послушно поднялся со стула. Произнесение тостов было неотъемлемой частью нашей жизни, я это уже хорошо знал.

Кроме девушек, за столом сидели два парня, тоже видеоинженеры. Но они больше молчали, чем говорили. Все правильно, инженерское дело выпивать да закусывать. Тем более салат оливье был хороший.

– Кто готовил? – спросил я Марину, подкладывая себе в тарелку еще одну ложку.

– Все вместе, – ответила она. – Мы здесь все вместе делаем, даже на работу одновременно опаздываем.

– Бывает и такое?

– Каждый день.

– А как же запись? Или вы без нее обходитесь?

– Записываем, – дернула плечом Марина, – но и в студии наши люди работают. Не даем друг дружке пропасть.

Я заметил, что дерганье плечом у нее было чем-то вроде нервного тика. Но тот, кто живет в общежитии, и должен быть с тиком.

– Вылечим, – подлила мне в бокал вина Марина. – Или ты водку пьешь?

– И пиво, – сказал я. – Мы же в литр-драме работаем.

– А я знаю твоих Тисловца, Коваля, Барановского. Они все с радио.

– У вас научились пить водку стаканами?

– Это они с детства умели, – засмеялась Марина. – В деревнях оно было трудное.

«Сама, видимо, городская», – подумал я.

– Из Червеня, – кивнула Марина. – Слышал о таком местечке?

– Слышал, – тоже кивнул я. – Все мы местечковые, даже Валька.

– Валька новгородская, – не согласилась Марина. – Ее бабка растила, поэтому она даже самогон пьет.

– Да ну? – удивился я. – Самогон пьют лучшие из нас.

– А я и есть лучшая! – крикнула с того конца стола Валентина.

Голос у нее был звонкий.

Я отсалютовал новгородскому уникуму бокалом. И Вальке, и Марине, и мне было понятно, что это застолье у нас не последнее.

– Потому что ничего другого не остается, – сказала мне на ухо Марина. – Нинка сказала, что ты писатель. Это правда?

– Пишу понемногу, – смутился я. – А кто такая Нинка?

– Вон сидит, – показала Марина. – Тоже стихи пишет.

– Стихи?! – поразился я. – На радио стихи писать нельзя.

Нина, почувствовав, что мы говорим о ней, покраснела. Хорошая девушка, фигуристая. Вообще-то все они здесь с фигурами, и лучшая у Марины.

– Потому что я не пишу стихи, – выгнула спину Марина. Она прекрасно знала, как лучше продемонстрировать свои достоинства.

Я отвел глаза в сторону. Трудно мне здесь будет писать рассказы, уж не говоря о повестях.

– Напишешь, – вздохнула Марина. – Все, кто пишет, упрямые.

По всему видно, что эта черта характера человека ей не очень нравилась. Но мало ли что нам не нравится. Как говорят в наших деревнях: «Не плюй, оно до конца такое».

– Верно, – согласилась Марина. – Сейчас пойдем в холл танцевать, ребята пошли магнитофон устанавливать. Ты танцуешь?

– Немного, – сказал я. – Чему еще было нам учиться в местечках, как не танцам?

Мы дружно поднялись и отправились в холл. Наверное, с самого начала человеческой цивилизации любые застолья заканчивались танцами. И началось это с языческих времен.

5

Кроме «Поэзии слова народного», я еще делал передачу «Литературная Белоруссия». Вел ее литературовед Вячеслав Лагойда, и хлопот у меня было немного. Лагойда сам писал сценарии и подбирал выступающих. Мне оставалось только заказать студию для записи, сделать видеомонтаж и проследить, чтобы передачу своевременно поставили в эфир.

А вот с народным словом возни было значительно больше. Я должен был не только найти знатоков меткого слова, но и провести передачу. К тому же Эдик Самогуд, режиссер передачи, любил обговорить все до мелочи. А до мелочей ли, если я не всегда знал, какая фольклорная группа будет завтра в студии?

И здесь мне очень помог Иван Ластович, с которым я два года назад ездил в фольклорную экспедицию на Полесье. Он был руководитель республиканского хора народной песни и хорошо знал все фольклорные ансамбли Белоруссии. К тому же он был прекрасным собеседником, и сидеть с ним, как у нас говорили, «в кадре» было одно удовольствие.

– Сегодня про три бульбинки упоминать не будем? – спросил я Ивана Петровича перед записью.

– Еще рано, – согласился тот.

Бульбинками Ластович определял качество самогона: три бульбинки, четыре бульбинки, пять бульбинок. Записывая народные песни, он прошел пешком всю Белоруссию, Восточную и Западную, и знал, где и как его гонят. Это был во всех отношениях уникальный специалист, я ему доверял.

– Девчата приехали? – оглянулся по сторонам Ластович.

Девчатами он называл певиц, младшей из которых было лет шестьдесят.

– Приехали, – успокоил я его. – У нас с этим строго.

Я знал, о чем говорил. От записи на телевидении у нас мало кто отказывался. Из писателей, пожалуй, один Иван Мележ. Ну, еще Аркадий Кулешов. А у носителей народного творчества никто и не спрашивал, хотят они записываться или нет. Запихивали в автобус и везли в студию.

Сегодня я пригласил группу певиц из деревни Озерщина, что под Речицей. Во-первых, я сам был частично речицкий, учился там с пятого по восьмой класс. Во-вторых, мой отец из-под Речицы родом. И в-третьих, это была действительно чудесная группа, пели так, что ноги сами просились в пляс. Для меня это была высшая оценка качества песни, как те же три бульбинки.

Что-то мне подсказывало, что озерщинские певицы не только нюхали тамошнюю гарь.

– Конечно, пьют, – подтвердил Ластович. – Хорошей песни без хорошей гари не бывает.

Мы прошли в студию, и озерщинские женщины сразу обступили Ивана Петровича. Его знали все исполнительницы народных песен в республике, и я подозреваю, что не только исполнительницы.

– Грешен! – сказал мне, улыбаясь, Ластович. – Да ты глянь, какие они все красавицы! К любой можно моститься под бок.

– Но не каждая примет, – искоса посмотрела на меня одна из певиц.

Была она моложе товарок и, соответственно, привлекательнее.

– Лидка, а ну, прикуси язычок! – приказала старшая в группе, я знал, что она у них вместо старосты.

«И тут Лидка! – подумал я. – Огонь, а не баба!»

Лида прыснула в кулак и спряталась за спину Ластовича.

– Она где-то у тебя ночевать будет, – подмигнул мне Ластович. – Или ты не в общежитии живешь?

Действительно, я сам занимался устройством фольклористок в гостинице телевидения, а это у нас на четвертом этаже. Откуда Ластович все знает?

– Оттуда, – сказал Ластович. – Не пальцем же делан. А девка огонь!

Это были те же слова, что пришли в голову и мне.

Эх, не было бы у меня своей Лиды…

– Одно другому не мешает, – вздохнул Ластович. – Был бы я моложе…

Да, у каждого из нас свои недостатки.

– Начинаем тракт! – послышался из аппаратной голос режиссера Самогуда. – Все по своим местам!

Трактом на телевидении назывался предварительный прогон передачи.

Мы с Ластовичем сели за стол с двумя микрофонами, фольклористки, мгновенно притихнув, пошли на сцену. Шутки кончились.

– Послушай, а ты не хочешь свое народное слово вести живьем? – спросил Тисловец, когда я вернулся в редакцию после записи. – Мы бы на этом много сэкономили.

– Что нужно экономить? – не понял я.

– Студийное время, пленку и еще много чего. Вон поэты – читают стихи живьем, и ничего.

– Их тоже надо бы записывать, – появился в кабинете главного редактора Микола Коваль, ответственный за поэтические передачи. – Как бы чего лишнего не наговорили…

– Так! – стукнул большой ладонью по столу Тисловец. – У тебя никто не спрашивает, записывать поэтов или нет. Мы не о поэтах говорим. У него вон Ластович таких кошелей наплетет – заслушаешься. Это он три бульбинки выдумал?

– Он, – сказал я.

– Вот видишь… Микола, иди в свой кабинет и пиши сценарий. Или что ты там пишешь?

Микола молча вышел.

– У каждого свои тараканы! – пожаловался Тисловец. – Мне шею намыливают, а не вам.

«Такую шею попробуй намыль, – подумал я. – Он сам кому хочешь намылит».

Впрочем, мне нравился процесс намыливания шеи.

– Мне тоже нравится, – кивнул Тисловец. – Слышал такую песню: «Третий бьет в коршень»? Коршень, между прочим, шея.

– Слышал, – сказал я.

– Вот, а они поэтов хотят записывать… Так что там у тебя с Короткевичем?

– Завтра монтаж кинопленки.

– Монтируй, – разрешил главный редактор, – и сразу поставим в программу. Это наше национальное достояние.

Я удивленно посмотрел на него. До сих пор слово «достояние» я от него не слышал.

6

Однако на следующий день Тисловец говорил со мной совсем не про достояние. И не говорил – кричал, стуча кулаком по столу.

– Ты что сказал заместителю председателя?! – уставился он на меня разъяренными глазами.

– Ничего, – пожал я плечами.

Сегодня утром у меня на столе зазвонил телефон, и я взял трубку.

– Кто там? – услышал я громкий голос.

Я еще ни разу не говорил по телефону с заместителем председателя Гостелерадио Чадовым, но сразу догадался, что это он.

– А там кто? – спросил я.

Собеседник на том конце провода выругался и бросил трубку. Мне даже показалось, что моя трубка в руке задымилась.

Через минуту зазвонил телефон в кабинете главного редактора, и Тисловец, сердито глянув на меня, рысцой побежал на Красную улицу. Именно на ней сидело начальство Гостелерадио.

Оттуда он вернулся, мягко говоря, не в настроении.

– Ну, так что ты сказал?!

Рык Тисловца был слышен не только в редакционных комнатах, но, видимо, и в домике Первого съезда РСДРП. А может быть, и на набережной реки Свислочи. Я увидел через окно, что редких прохожих на ней как ветром сдуло.

– Не помню, – сказал я. – Наверно, спросил, кто звонит.

– Пошел вон!

Через час Юзик Кривко завел меня в маленькую комнатку в конце коридора, в которой уборщица держала свои ведра и швабры, и плотно закрыл за собой дверь.

– Валентину Николаевичу объявили выговор, – сказал он. – Из-за тебя!

– При чем здесь он? – снова пожал я плечами. – Выговор надо объявлять мне.

– Да кто ты такой! – тяжело вздохнул Юзик. – Младший редактор. А отвечает за все главный. С начальством надо говорить тактично, и в первую очередь по телефону. Ты где воспитывался? В Новогрудке?

– Сначала в Ганцевичах, позже в Речице и только потом в Новогрудке, – ответил я. – Но там у меня не было начальства. На улице рос.

– В футбол играл?

– В футбол, в чижика, в лапту, – перечислил я. – В Речице рыбу ловил. Однажды язя поймал.

По глазам Юзика я понял, что он мне завидует. Видимо, до сих пор язь ему на крючок не попадался.

– Ну, так что будем делать? – спросил он.

– Монтировать очередную передачу, – сказал я. – Если меня из младших не выгонят, конечно.

– Надо идти в магазин, – укоризненно покивал Юзик. – Знаешь, что брать?

Он достал из кармана штанов мятые рублевки.

– Сколько? – посмотрел я на деньги.

– Две.

«До этого он бегал в магазин, – подумал я. – Теперь, видимо, моя обязанность».

– Ты же младший, – сказал Юзик. – У нас как в армии: бежит тот, кто младше по званию. А на Валентина не обижайся, он тебя защитил.

Я взял деньги и пошел в магазин.

– Куда? – спросила ассистентка Людмила, которая тоже выходила из редакции.

– Под шпиль.

– Присоединяешься к начальству? – усмехнулась она. – Смотри, они вдвое тебя тяжелее.

– При чем здесь вес?

– Выпить могут вдвое больше. Или ты и в этом деле талант?

– Пью как все, – вздохнул я. – Сегодня особый случай.

– Послал куда подальше заместителя? – пренебрежительно махнула рукой Людмила. – И правильно сделал, он того стоит.

– Ты же дочка начальника! – удивился я.

– Именно поэтому я на твоей стороне. Хотела позвать тебя в гости, но ты по магазинам ходишь.

– В следующий раз.

Она пошла от меня, покачивая бедрами. Манящая походка, как, впрочем, и все остальное. Зачем ты дразнил Чадова?

Людмила, не поворачиваясь, помахала мне рукой. Она прекрасно знала, о чем я думаю.

И ради чего ты выбрал именно эту планиду? Ловил бы на Днепре рыбу, собирал боровики на новогрудских холмах, они там с черными шапками. В конце концов, гонял бы в футбол на лугу возле речки Цны в Ганцевичах. И повсюду тебе на глаза попадались бы девчата нисколько не хуже Людмилы. Там настоящая жизнь, а не здесь.

Я купил в магазине под шпилем две бутылки водки, буханку хлеба, полкило колбасы и пошел назад в редакцию. Как я уже знал, в жизни всего бывает поровну, сегодня белая полоса, завтра черная, послезавтра опять белая.

«На что нам что, если у нас вот что?» Так говорили мои предки, то же самое я повторяю вслед за ними.

А на рыбу мы еще поедем, не на Днепр, так на Припять. Все белорусские реки одинаково хорошие, надо только постараться увидеть как можно больше из них.

7

Через три месяца меня перевели из младших редакторов в обычные.

– Никто не был против? – спросил я Тисловца.

– Ты про Чадова? – покосился тот на меня. – Нет, в отличие от Загорского, он не злопамятный.

– Не того я, значит, послал?

– Ты это брось! – налился краской главный редактор. – В идеологическом учреждении работаешь, не лишь бы где!

Я впервые услышал эти слова: «идеологическое учреждение». Что это?

– Что надо! – помахал он рукой перед моим носом. – На следующей неделе будешь обозревателем телепередач. Знаешь, что это такое?

– Нет, – сказал я.

– Смотришь по телевизору все передачи подряд, потом на общестудийной летучке докладываешь, какие хорошие, а какие нет. Ответственное дело.

– У меня нет телевизора, – вздохнул я.

– Что?! – вытаращился на меня Тисловец. – Как это нет?

– И не было никогда. До сих пор я снимал квартиры, а переезжать из одной в другую с телевизором в руках непросто. Они тяжелые, заразы.

Главный редактор обвел меня внимательным взглядом с головы до ног. По этому взгляду я понял, что рановато меня сделали штатным редактором. Надо было еще подержать в стане младших.

– Хорошо, – после паузы сказал Валентин Николаевич. – Что-нибудь придумаем. Так ты, значит, телевизор совсем не смотришь?

– Почему, в гостях смотрю футбол или хоккей.

– Ну-ну… – побарабанил он пальцами по столу. – И откуда ты такой взялся?

– Из Академии наук, – сказал я.