Текст книги "Кина не будет"

Автор книги: Александр Каневский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Командовать парадом будем мы!

ОТ АВТОРА: Давно, ещё живя в Киеве, я получил на конкурсе юмористических рассказов в Болгарии свою первую международную премию – «Алеко». Меня поздравляли, брали интервью, показывали по телевидению, а председатель Госкомитета кинематографии предложил мне написать сценарий советско-болгарского фильма. Я написал. В Госкино он понравился, и мне дали командировку в Болгарию, чтобы я пообщался с болгарскими кинематографистами и побывал на местах действия будущего фильма. Я познакомился, пообщался, проехал по маршруту моих героев и дополнил сценарий новыми подробностями. В Госкино уже велись переговоры со студией имени Горького о съёмках, но тут вмешалась студия имени Довженко: в те времена съёмки фильмов, дающих право выехать за границу, пользовались повышенным спросом, и они не хотели упускать такую возможность. Взывая к патриотизму, они убеждали, что этот фильм должен сниматься только на Украине, и при поддержке партийных органов своего добились: студия Довженко подписала со мной договор и выписала аванс.

Всё это они проделали очень быстро, чтобы «застолбить» этот фильм, а дальше стали тянуть, откладывать, переносить сроки… Я воспользовался этим, возвратил им аванс и расторгнул договор, надеясь вернуться на студию Горького. Но к этому времени сняли председателя Госкино, главного инициатора этой идеи, и некому было возобновить переговоры. Потом возникли проблемы со здоровьем моего отца, его смерть, наш переезд в Москву, начало перестройки, мой отъезд в Израиль… Словом, сценарий так и не был реализован.

Недавно я перечитал его и убедился, что, пока в Болгарии проходят Габровские фестивали, а в Одессе продолжаются «Юморины», сценарий остаётся актуальным. Поэтому я помещаю его в этом сборнике и надеюсь, что он найдёт тех, кто захочет воплотить его на экране.

Действие происходит в восьмидесятые годы прошлого столетия.

На экране – Чарли Чаплин. Мы видим фрагменты из его фильмов: трюки, погони, драки…

Звучит мужской голос:

– Здравствуйте! Я автор этой комедии. Я буду говорить только из-за экрана и ни разу не покажусь: у меня репутация очень смелого человека, поэтому я должен быть осторожен… Не удивляйтесь тому, что видите на экране, – разве можно, приступая к комедии, не вспомнить Чаплина!

Чаплин убегает, сбрасывает с лестниц своих врагов, ставит подножки, размазывает у них на лицах торт… В конце сюжета на экране – свежевырытая яма. Камера долго фиксирует её. Затем экран гаснет.

Просмотровый зал в Софийской телестудии. В зале Коста, режиссёр и монтажница.

– Смешной материал. А что это за яма? – спросил режиссёр у Косты.

– Могила.

– Чья могила?!

– Могила Чаплина, после того как похитили его прах, – спокойно пояснил Коста.

– Я сойду с ума! При чём здесь могила?

– Но его ведь похитили.

– Послушай, наказание моё, умоляю – не мудри! – темпераментный режиссёр забегал по залу. – Мы работаем в редакции сатиры и юмора, нам нельзя ошибаться, а то зубы выбьют.

– Ты уже давно беззубый.

– Поэтому и главный, высокооплачиваемый! А у тебя седые виски, а ты всё еще младший редактор! Отрежьте могилу, – приказал режиссёр монтажнице. – Ты нашел сюжет для Габрово? – снова обратился он к Косте.

– Подыскиваю.

– Меня очень волнует эта передача. На интервидение! Сразу в эфир! Заклинаю тебя – никакой грусти! Посмешней, чтоб животики надорвали. Мы должны выполнять план по смеху.

– План по смеху – это уже смешно, – грустно проговорил Коста.

Севлиево, маленький городок в тридцати километрах от Габрово. Скромная двухкомнатная квартирка. В гостиной трое: Тодоров, хозяин квартиры, его жена и Коста.

– …Там была еще девчушка-сирота, она подтаскивала патроны. А по ночам, чтоб я не уснул, орала мне в ухо песню. До сих пор помню.

Хозяин улыбнулся и напел:

 
Была мэнэ маты
Березовым прутом,
Щоб я не стояла
З молодым рекрутом…
 

– Хлебнули страха за эти трое суток? – спросил Коста.

– Был момент – душа в пятки ушла. Когда уже наши пришли, лежу без памяти, открываю глаза – вижу старшину. А он, надо сказать, неприятный тип был, придирался ко мне по всякому поводу.

– Что ж вы испугались?

– Сапоги у меня осколком порвало. А до этого я уже одну пару в болоте утопил. Ну, думаю, конец.

– А что старшина?

– Представьте, обошлось. На радостях даже пообещал собственноручно сшить мне сапоги.

– А дальше?

– Госпиталь, снова бой, но уже в других частях. После освобождения Болгарии вернулся домой.

– Как вы попали в Советский Союз?

– В двадцать третьем, после восстания, фашисты расстреляли моих родных, а меня и других детей приютила Россия. Там я в цирковом училище учился на клоуна. – Тодоров снова улыбнулся. – До сих пор ещё фокусы умею показывать.

– Это он умеет, – вмешалась жена, – приносит зарплату, а её не видно.

– Почему потом не окончили училище? – спросил Коста.

– Обыкновенная история: рано женился, дети… Надо было зарабатывать. Но цирку остался верен: служил униформистом, билетёром, осветителем… Сейчас работаю референтом в габровском Доме сатиры и юмора по цирку и эстраде. И ещё веду цирковой кружок при клубе…

– А сам на арену?

– Не решаюсь. Поздно…

Хозяин грустно развёл руками. Его супруга мрачно спросила у Косты:

– А у вас есть дача, машина?

– Я – младший редактор, – обтекаемо ответил Коста.

Красавец «Ил» снижается перед посадкой. Коста прильнул к иллюминатору. Внизу – большой южный город на берегу моря. Звучит закадровый голос автора:

– Это Одесса. Город, где улыбки порхают, как бабочки, а остротами обмениваются, как сигаретами. Сюда, как в Клондайк за золотом, я приезжаю добывать юмор. Причём его не приходится собирать по крупицам – прямо на улицах спотыкаешься о самородки.

… Дерибасовскую переходит старичок. Задумался, рассматривает на небе облака. Перед ним резко тормозит старый допотопный автомобиль. Водитель, Глеб, высунувшись из кабины, не ругается, не угрожает, а спокойно произносит:

– Папаша, если ты не будешь смотреть, куда идёшь, то попадешь туда, куда смотришь…

…У парадного висит объявление: «Работает домовая кухня». Мимо проходят Степанида и Люсик. Читают объявление.

– Терпеть не могу домовую кухню! – басит Степанида.

– А что это такое?

– Один варит – весь дом нюхает!

Голос автора:

– Я вас познакомил с некоторыми героями нашего фильма. Как вы убедились – это истинные одесситы. Медициной установлено, что у каждого одессита в крови наряду с гемоглобином содержится большой процент юмора. Поэтому весёлый праздник «Юморина» мог родиться только в Одессе!

Гремит музыка. Торжественный проезд старых автомобилей по улицам Одессы. О том, как выглядят эти автомобили, красноречиво рассказывают лозунги, написанные на них:

«Линяю. Руками не трогать»,

«Моя машина уже не боится кошек»,

«Я помню Бернарда Шоу ещё мальчишкой»,

«Терпи «Опель-капитан» – майором будешь»…

Машины едут парами, в два ряда. Некоторые везут шутливые транспаранты вроде: «Обходи трамвай спереди, а начальство сзади».

Эти транспаранты чередуются с теми, на которых написаны фамилии создателей фильма. Они наплывают на экран и превращаются в титры.

Титры заканчиваются, а колонна старых драндулетов продолжает двигаться по улице.

Сбоку, на тротуаре, расположен шуточный пост ГАИ – рядом с сержантом милиции стоит паренёк с красной нарукавной повязкой и выкрикивает в микрофон:

– Шофер, помни: смех смехом, а тормоза – тормозами!

Рядом с постом, у обочины, стоят две старые машины. На тротуаре – их хозяева – Глеб и Степанида. На её машине надпись: «Где сядешь, там и слезешь!» На уже знакомой нам машине Глеба – «Не забуду мать родную – «Антилопу» дорогую!»

– А какой маршрут? – спрашивает Глеб у полнеющего брюнета с перстнем на пальце.

– Через всю Болгарию. Останавливаемся в городах – отдыхаете, знакомитесь с достопримечательностями, купаетесь… Это и есть ваша премия. Конечная цель – Габрово, Фестиваль смеха. Вы, как обладатели призов «Антилопа-Гну», возглавите там шествие старых автомашин. Кстати, где вы приобрели свою красавицу?

– На бывшей толкучке. Хозяин называл её птицей. Он оказался прав: по дороге домой она полетела.

– Куда?

– В кювет.

– Водитель, помни: пешеход быстро соображает, но медленно бегает! – снова выкрикнули с поста ГАИ.

– А ваша ласточка откуда? – спросил обладатель перстня у Степаниды.

– Бывшая гоночная, я на ней моталась. Когда списали, купила. Кое-что приклепала и покрасила.

– Вы – гонщица? – с уважением спросил Глеб.

– Мастер спорта. По автогонкам и самбо.

– Вам не кажется, что наступил момент для знакомства? Я – Глеб. – Она крепко пожала ему руку и представилась: – Степанида. Но не люблю это километровое имя. Называйте меня просто Стёпа.

От её рукопожатия Глеб поморщился.

– Если захотите хлопнуть меня по плечу, предупредите: я заранее сяду.

– Водители, любите пешеходов – они чем-то похожи на вас! – призвал паренёк с повязкой.

– Я вижу, вас не интересует, кто будет вашим директором? – обиженно проговорил брюнет и тоже представился: – Крутицкий Цезарь Юльевич, администратор-пожарник: где горит, туда бросают. Из пятидесяти администраторов Одессы назначили меня. Со вчерашнего дня я директор автопробега Одесса – Габрово. Как вы понимаете, со вчерашнего дня у меня появилось сорок девять новых врагов.

– Можно вопрос? – Глеб, как старательный ученик, поднял руку. – Почему назначили именно вас?

– Потому что мой словарь на три слова беднее, чем у остального человечества. Я не знаю, что такое «нет», «нельзя», «невозможно». Вам ясно?

– Вполне.

– Шофер, люби автоинспектора так же, как он любит тебя! – опять выкрикнул паренёк.

– А вот и третий лауреат!

К ним подъехала странная машина с паровозной трубой. На ней надпись: «Не сдавайте меня в металлолом – я ещё двигаюсь». За рулём – Тихон. В кабине четверо детей, старшему Жоре лет восемь, младшему года три.

– Извините за опоздание, – оправдывался Тихон. – Дети отломали трубу… Пока починил…

– Откуда у вас эта машина?

– Сам сделал, чтобы детей катать. Вы не думайте, она зарегистрирована. Вот!

Он ткнул пальцем в номерной знак «МУ-У-13».

– Вам перепутали, – заметил Глеб, – это номер коровы.

– А где выхлопная труба? – спросила Стёпа.

– Не надо. Другой принцип!

– Вы воспитатель детсада? – поинтересовался Цезарь.

– Нет. Это мои дети. – И стал объяснять. – Вот здесь тендер. Уголь подаётся сюда. – С диким скрежетом открыл крышку капота. – Здесь топка. Над ней котел. – Он похлопал ладонью по чайнику, который находился в центре двигателя. – Пар бьёт по лопастям и вращает маховик… Если бы достать чайник побольше, я мог бы развивать скорость до тридцати километров в час! – С тем же скрежетом он закрыл крышку и повернулся к Цезарю: – Когда ехать?

– В это воскресенье.

Тихон растерялся.

– Мне же отпуск никто не даст, так сразу…

– Это я беру на себя, – усмехнулся Цезарь. – И оформление документов тоже.

– А как с детьми?

– Побудут с мамой.

– Да? – Тихон грустно вздохнул: – Я – муж-вдова при живой жене. Она у меня ответственный работник горсовета – дома не бывает.

– Но ведь она их рожала.

– Между совещаниями. Она забегает домой только перед выборами, потому что мы её избиратели. Дети называют её «тетя-депутат». Дети уверены, что я одновременно и мама, и папа…

Из кабины высунулась белобрысая головка.

– Мапа, я хочу пи-пи.

– Сейчас! – Тихон открыл багажник – там на горшке сидел ещё один малыш.

– Ты уже?

– Да.

Он снял его, а на освободившееся место посадил следующего.

Одно из мероприятий «Юморины» – конкурс детских рисунков на асфальте. Йонка, обвешанная фотоаппаратами, ловит в объектив маленьких художников.

– Я бы снимал их мам, – говорит кто-то за её спиной. Она оборачивается и радостно взмахивает руками:

– Коста! Как я рада!

– У меня было предчувствие, что Одесса готовит мне приятный сюрприз. – Он улыбается, целует ей руки. – Ты здесь надолго?

– Ещё дня три. Потом – я участница автопробега Одесса – Габрово. Буду делать путевые фотоочерки.

– Слушай, возьми меня о собой!

– Я поговорю.

Она снова щёлкнула затвором аппарата, запечатлев очередного карапуза.

– Повторяю совет: сними его маму.

И действительно, толпа одесских мам заслуживает внимания. Каждая восхищается произведением своего чада, делая вид, что она случайная прохожая, которая просто не могла пройти мимо таланта. Все они как будто не видят Йонку, но все «работают» на неё. Сквозь хор их голосов прорывается голос самой активной мамы:

– Боже, какой гениальный ребёнок! Вы не знаете, кто это такой? Ой! Так это же известный вундеркинд Алик Мережко… Боже, как он нарисовал медведя, какое сходство! Ах, это корова? Всё равно красиво!

Большая солидная приёмная. Рядом с секретаршей сидит Коста. Дверь кабинета с табличкой «Генеральный директор» распахнулась, оттуда вывалили участники совещания. Последним показался хозяин кабинета Иван Кириллович Скачко. Вместе с ним вышел Глеб.

– Иван Кириллович, тут к вам товарищ из Болгарии, – доложила секретарша.

– Меня ждут в Главке.

– Я говорила. Но он уже третий день вас ловит.

– Сумеете коротко? – спросил Скачко Косту.

– Сумею.

– Тогда пошли. Уложитесь до машины.

Они идут по коридору, спускаются по лестнице: Коста, Скачко и Глеб.

– Габрово. Фестиваль. Телепередача, – на ходу телеграфно сообщает Коста.

– А я при чём?

– Сорок третий год. Рядовой Стефан Тодоров. Болгарин.

– Помню. Недомерок. Прозвище «Циркач». Плохой солдат, – в том же ритме отвечает Скачко.

– Водокачка. Десант. Ранение.

– Было. Удивил. Представил к медали. Всё?

Они уже на улице. Иван Кириллович нетерпеливо потянул дверцу чёрной «Волги».

– Нет, не всё. – Коста вежливо затворил дверцу. – Вы ему ничего не обещали?

– Не помню.

– Вы дали слово сшить ему сапоги.

– Гм. Могло быть. Мой отец сапожничал, а я ему помогал. Так вы что, собственно, от меня хотите?

Шофёр из машины с удивлением смотрит на растерянного генерального директора.

– Стефан Тодоров жив, – торжественно сообщил Коста. – Он помнит о вашем обещании и ждёт сапоги.

– Чушь какая-то! – буркнул Скачко, садясь в машину, которая сразу рванула с места.

– Мы вас вызовем. Проезд в Габрово за счёт телевидения! – выкрикнул Коста вслед чёрной «Волге».

– Он мне нравится – настырный мужик, – заявил Глеб, развалившись на заднем сиденье. – Сошьёшь сапоги?

– Этого еще не хватало!

– Но ты же дал слово.

– Когда это было! – Скачко взглянул на часы и подстегнул шофёра: – Опаздываем.

– Зачем вызывал? – спросил Глеб, закуривая.

– Кончай дурить. Возвращайся домой.

– Не хочу. У вас скучно.

– Что?!

– Скучно. Надо ходить на цыпочках и благоговеть перед дверью твоего кабинета… «Папа работает! Папа занят! Папа отдыхает!» Я забыл, когда мы с тобой последний раз играли в шашки, боролись, смеялись… По-моему, ничего этого ты уже и не умеешь… Слушай, па, сшей эти сапоги!

– Почему ты бросил институт?

– Мне и там скучно. Я плохой инженер.

– Тунеядствуешь?

– Вкалываю по вечерам.

– Где?

– Секрет фирмы.

– Но ты же дал мне слово вернуться домой!

– Когда это было! – повторил Глеб отцовскую фразу.

Дом культуры. В зале идёт репетиция. Несколько девушек сидят в первом ряду. Там же – руководительница.

– Чуть-чуть модерато! – просит она. – Продолжайте!

На эстраде Люсик и сдобная дама, давно пережившая бальзаковский возраст, под баян исполняют «Девичьи страдания».

Дама: Ах, ты, девичья подушка,

Тайну ты не сохранила…

Люсик: У меня, моя подружка

Вдруг милёночка отбила.

Дама: Я отбила!..

Люсик: Ты отбила,

(одновременно)

Дама: Я милёночка отбила!

Люсик: Ты милёночка отбила!

– Молодцы! – подбадривает руководительница. – Ещё модератее!

Дама: Милый выйдет на крылечко.

Люсик: Ой, болит моё сердечко,

Ты милёночка отбила.

Дама: Я отбила?

Люсик: Ты отбила.

(одновременно)

Дама: Я милёночка отбила!

Люсик: Ты милёночка отбила!

– Люсик, вы прекрасно звучите! – похвалила руководительница. – Если так пойдёт, я вам доверю арию Чио-Чио-Сан!

Репетиция окончилась. Девушки высыпали из Дома культуры. Каждую поджидает парень, целует, обнимает за плечи. Последним выходит Люсик. Его ждет Стёпа. Тоже целует, обнимает за плечи.

– Ну как?

– Хвалила.

– Пусть только попробует ругать – я не посмотрю, что она баба! – Она подводит его к своей машине с надписью: «Где сядешь, там и слезешь». – Поехали!

– Стёпа, мне страшно.

– Не трусь. Люсик, я с тобой!

Зелёный дворик над морем. Во дворе, под крышей из винограда, стол. Папа и мама Люсика пьют чай. Входит Стёпа, подталкивая Люсика.

– Значит, так. Прошу у вас руки вашего сына! – И решительно ставит на стол бутылку вина и бутылку водки.

– Я знал, что он в парнях не засидится! – воскликнул папа и стал откупоривать водку.

У мамы в глазах сверкнули слезинки.

– Рано ему ещё… Пусть погуляет…

– Самый раз! – Стёпа рубанула ладонью воздух. – Да вы не беспокойтесь! Я его прокормлю, и одену, и обую… Если бабы будут приставать – смогу защитить… Вы же меня уже знаете…

– Я – за, – изрёк папа. – Степан – человек солидный, не шалопай.

– Только не обижайте его… Он у нас единственный…

– Я же без претензий. Мне главное, чтоб обед вовремя и в квартире чисто… Завтра заявление подаём, а через месяц свадьбу сыграем. Вот. – Она вынула из кармана кольцо и надела Люсику на палец.

– А это тебе, Стёпик. – Он достал из-за пазухи платочек и, засмущавшись, протянул его Стёпе. – Сам вышивал.

– У него же золотые руки, у моей деточки, – снова всхлипнула мама.

– Я его с собой в Болгарию беру, – сообщила родителям Степанида. – Будет у нас свадебное путешествие перед свадьбой.

Папа, откупорив водку, пытался штопором вытащить пробку из винной бутылки.

– Позвольте!

Стёпа забрала у него бутылку, вынула штопор и ударила ладонью о дно. Пробка пулей вылетела из горлышка и попала в курицу, прогуливающуюся по двору. Курица опрокинулась на спину.

– Вот и закуска, – спокойно заметила Стёпа.

Узкая улочка на старой Пересыпи. На противоположных тротуарах, у своих подъездов, сидят две старые одесситки и беседуют через улицу. Одна из них мадам Дудко, теща Тихона. Она – необъятных размеров, напоминает бадью с тестом, в которое положили слишком много дрожжей. На тротуаре стоит тазик с горячей водой – она в нём парит ноги.

– …Я ему говорю, доктор, мне трудно дышать. Он говорит, у вас большой живот. Я говорю, это не живот, а комок нервов. Он говорит…

Подъезжает машина с паровозной трубой. Высыпают дети, окружают бабушку.

– Рыбочки мои золотые! – воркует мадам Дудко, обцеловывая внучат. – Бабушка вас сейчас угостит чем-то вкусненьким…

Она вынула ноги из тазика и босиком зашлепала во двор, по пути крикнув соседке, указывая на тазик:

– Маня, посмотри, чтоб собаки не вылакали.

Дети сидят вокруг стола. У каждого в руках бутерброд – это батон, разрезанный вдоль и намазанный повидлом. Такой же батон в руках у мадам Дудко.

– Как я их возьму? Как? У меня же не осталось ни одной здоровой внутренности! – объясняет она Тихону. – Я еду в санаторий. А что? Манька ездила уже два раза. Она думает, что она сливка общества!

– Дети так хотели побыть с бабушкой, они очень скучают, – предпринимает последнюю попытку Тихон.

– Солнышки мои бриллиантовые! Вот! – Она торжественно передает ему старинный альбом. – Пусть у них будут бабушкины фотографии.

Иван Кириллович Скачко обедает у себя дома. Рядом за столом жена. Подает домработница. Все чинно, солидно. Из прихожей доносится голос дочери, ее смех. Она с кем-то говорит по телефону.

– Ты бы всё-таки позвала её, – бросает Иван Кириллович жене.

Та немедленно выполняет команду.

– Лариса! Папа настаивает!

– Повторяю: я обедала у Анюты! – кричит в ответ дочь и продолжает болтать по телефону. Положив трубку, заглядывает в гостиную. – Звонил Глеб, сказал, что зайдёт за вещами: он едет в Болгарию.

– Когда зайдёт?

– Когда вас не будет. Я пошла.

– Куда?

– К Анюте. Её папа научил нас играть в лото.

Хлопнула входная дверь – дочь убежала.

– Слушай, а тебе не скучно? – вдруг спросил Иван Кириллович у жены.

– Что?

– Да так… – Помолчали. – Сегодня Зубко приглашает в ресторан. У него день рождения. Пойдём?

– А может, тебе это не престижно?

Скачко с удивлением посмотрел на жену.

– Ну и словечки у тебя появились!

Нарядный зал ресторана ярко освещён. Играет оркестр. За одним из столиков – Цезарь, Стёпа, Глеб и Люсик. Цезарь наполняет рюмки.

– Не люблю я эти напёрстки десять раз опрокидывать, – ворчит Стёпа. – Лучше больше, но сразу. – Она выливает водку из своей рюмки в фужер, затем переливает туда же содержимое рюмки Люсика. – Тебе не надо, не привыкай!

Глеб выплёскивает ей и свою рюмку.

– Мне нельзя – я на работе.

– За удачное путешествие! – Цезарь выпивает и закусывает таблеткой валидола. Объясняет: – Шалит машина. Как заправлюсь, начинает тарахтеть. – Указывает на Святослава. – Его я воткнул. Было нелегко, но Цезарь есть Цезарь! Пришёл, увидел, убедил! С нами едут ещё двое болгар: телевизионщик и журналистка.

Стёпа поморщилась.

– Не терплю баб!

На эстраде ударник объявил в микрофон:

– Друзья поздравляют Славика Тимошенко с получением первой зарплаты и дарят ему эту песню.

– Я пошёл!

Глеб вскочил, выбежал на эстраду, взял гитару и запел какую-то легкомысленную песенку.

Стена-гармошка раздвинулась – виден банкетный зал, большой стол, шумная компания, празднующая день рождения. В центре стола Скачко с супругой. Над столом возвышается подвыпивший именинник с бокалом в руке.

– Я хочу выпить за своего второго родителя, который сделал из меня настоящего инженера, учёного, гражданина… За Ивана Кирилловича Скачко! Ура!

– Ура-а-а! – подхватили гости и потянулись чокаться. Скачко увидел Глеба. Удивлён. Нахмурился. Глеб приветливо помахал ему рукой, Скачко отвернулся.

Входит Тихон с детьми, младшего несёт на руках. Осматривается, направляется к столику Цезаря.

– Опаздываете, отец-одиночка!

– Извините. Они играли в бабушкины бутерброды: мазали друг друга повидлом. Пока отмыл…

– Значит, так – старшего я оформил, о остальных – извините… У меня не Артек!

– Спасибо… Я понимаю… Что-то придумаю…

Официант приносит ещё закуску.

– А это вам лично. От нас с буфетчицей.

Ставит перед Цезарем маленькое блюдо, на котором разложены таблетки валидола. Каждая чем-то намазана, как бутерброд: икрой, маслом, форшмаком.

– Издеваетесь?!

– Пить надо меньше, Цезарь Юльевич!

– Не так пить, как курить… Алкоголь меня расслабляет, а никотин добивает… Выпьем за здоровье. Чтоб оно сохранилось, несмотря на все наши старания его угробить!

Выпивает, закусывает таблеткой.

– Мапа, я хочу пи-пи!

– Пойдём. Кто ещё хочет?

Тихон и все дети, кроме старшего Жоры, направились в туалет. К столику подошёл человек с лицом Квазимодо.

– Простите, вы – Цезарь Крутицкий?

– Допустим.

– Вы везёте в Болгарию работы советских карикатуристов. Так?

– Так.

– Вы будете по дороге устраивать выставки. Так?

– Так.

– А потом подарите их габровскому Дому сатиры и юмора?

– Простите, вы меня спрашиваете или мне рассказываете?

– Дядя, что это у вас? – поинтересовался Жора.

– Транзистор. Японский. Хочешь посмотреть? – Он снял с плеча висящий на ремне приёмник и протянул его мальчику. – Красивый у вас сынишка – вылитый вы!

– …Я хочу выпить за душу нашего объединения, – заорал именинник. – За его мозг и крылья… За вас, Иван Кириллович!

– Ура-а-а!

– А именинник сегодня надерётся, – сообщил ударник Глебу. – Он уже выдул грамм шестьсот за твоего папашу-директора…

– Чтобы кушать, надо пить! – ответил Глеб и объявил в микрофон: – Для моего отца Ивана Кирилловича Скачко я спою свою новую песню. – И запел:

 
Идут бои за город русский,
Войной возделана земля…
Весна крадётся по-пластунски,
Минуя минные поля…
 

– Я – художник Ёлкин. Среди карикатур есть и моя работа. Если бы её в дороге украли, я был бы вам очень признателен.

Художник поставил перед Цезарем бутылку дорогого коньяка.

– А зачем это вам?

– С вами едут журналисты… Это найдёт отражение в прессе…

– А, понял, понял… Похищение шедевра? Что вы там изобразили?

– Автопортрет.

– Как вам удалось протолкнуть свой портрет с карикатурами? – удивился Цезарь, но взглянув еще раз на художника, вздохнул и произнёс: – Бывает!

 
… И тихо стало в каждой роте,
Минуту пули не свистят.
Грачи на бреющем полете
Из плена зимнего летят, —
 

пел Глеб.

– Ты, наверное, устала? – громко спросил Скачко жену и, не дожидаясь ответа, встал. – Извините, нам пора идти.

– Всё! – сообщил Жора, отряхивая руки одну о другую.

– Что вы ему давали?! – в ужасе закричал вернувшийся Тихон. – Немедленно заберите!

– Поздно, – констатировал Цезарь: на полу лежали остатки разобранного транзистора – винтики, лампы, сопротивления – всё отдельно.

– Его техника с детства интересует… Очень любознательный мальчонка… – оправдывался Тихон.

– Вашу карикатуру украдут! – утешил Цезарь художника. – Теперь я вам это обещаю!

Увидев уходящих отца и мать, Глеб рванулся за ними. Ударник взял оставленный им микрофон и объявил:

– Друзья поздравляют Славика Тимошенко с исчезновением первой зарплаты и дарят ему эту мелодию!

Загремела музыка.

В вестибюле Глеб догнал отца.

– Чего вы вскочили?

– Это и есть твоя новая служба?

– Да. Чем плохо?

– Тапёр?

– Бард. Ты обратил внимание, что сейчас почти все барды – инженеры по образованию. Почему-то инженерам хочется петь. Наверное, зарплата стимулирует. Кстати, тебе понравилась песня?

– Зачем ты назвал мою фамилию?

– А я тебя пока ещё не стыжусь.

Приёмная в горсовете. Стол с телефонами, пишущей машинкой и селектором. За столом секретарша. Очередь посетителей – идет приём.

Появляется Тихон с детьми, рассаживает их на стульях. Подходит к секретарше.

– Запишите их к ней на приём. Это её дети. Она их может не узнать, поэтому прилагаю свидетельства о рождении. Здесь еда, на первое время, пока очередь подойдёт… Это тоже понадобится… – Ставит под стол горшочек. – Передайте ей мое заявление: я прошу отпуск на десять дней за свой счёт. Старшего беру с собой…

– Всё! – доложил Жора, отряхивая руки. На столе лежали остатки пишущей машинки – клавиши, пружинки, буковки…

Квартира Скачко. В гостиной Глеб складывает в чемодан свои вещи.

– Привези мне из Болгарии кожаную куртку, – просит Лариса.

– К этим сапогам? – Глеб кивнул в сторону тахты – на ней лежала распакованная картонная коробка и вынутая оттуда пара сапог.

– Это не мои. Папин завхоз принёс. Он их купил для папы.

– Купил? – Глеб подошёл к тахте, взял сапоги, стал рассматривать. – Фабрика «Скороход».

Лариса скривилась.

– Неужели папа собирается их носить?

Хлопнула входная дверь.

– Кто бы это?

Вошёл Иван Кириллович.

– Ты чего так рано?

– Проезжал мимо… Сообрази перекусить. – Скачко увидел сына. – О, какой сюрприз! Пообедаем?

– Спасибо, сыт. – Глеб бросил сапоги на тахту, взял чемодан, пошёл к дверям. Остановился. – А знаешь, теперь бы я не объявил, что ты мой отец! – И вышел.

Натянутая лента, разрисованная как шлагбаум, перекрывает Потёмкинскую лестницу. На площади огромная толпа окружила три знакомых нам автомобиля – участников автопробега. Три дряхлых драндулета, как перезрелые кокетки, подмазаны, подкрашены, принаряжены разноцветными флажками и букетами. Над ними – два больших транспаранта. На первом надпись: «Старт», на втором – «Одесса + Габрово = любовь!» На флагманской машине Тихон, Цезарь и Жора. Вторую ведет Стёпа. На заднем сиденье – Люсик. Экипаж третьей машины – Глеб и Коста.

Цезарь встаёт и подносит ко рту огромный рупор:

– Внимание! Объявляю десятисекундную готовность! Начинаю отсчёт: десять… девять… восемь…

– Выйди из машины! – приказывает Стёпа Люсику. – Спустись и жди внизу.

– Я хочу с вами.

– Это рискованно.

Он повинуется.

– …четыре… три… два… один… Старт!

Взревели двигатели. Тихон дёрнул за рычаг – раздался паровозный гудок, из трубы пошёл пар, и под марш оркестра машины двинулись. Флагманская машина разрывает ленточку-шлагбаум и осторожно начинает сползать вниз со ступеньки на ступеньку. Следом спускается Стёпина автомашина, замыкает колонну Глеб. Под музыку и крики болельщиков машины съезжают по Потёмкинской лест-нице.

На одном из пролётов стоит Йонка и фотографирует наползающие на неё автомобили. Она стоит чуть в стороне. Вот уже первые две машины проехали мимо. Третья машина, повернув, едет прямо на неё. Йонка, не отступая, продолжает съёмки.

– Что вы делаете? – волнуется Коста.

– Испытываю мужество своего экипажа, – улыбается Глеб и продолжает надвигать на неё машину. Йонка не отступает ни на шаг. За метр до девушки Глеб останавливается. – Молодец!

И сворачивает за другими автомобилями.

Машины уже внизу. Толпа, следовавшая за ними, аплодирует.

– Йонка, садись! – кричит Коста.

– Я поеду здесь, – отвечает Йонка и садится в Тонину машину рядом со Святославом.

– Люсик, пересядь! – командует Стёпа и указывает ему место возле себя.

Под марш оркестра все три машины въезжают по трапу в трюм-гараж теплохода.

Вечер. Иван Кириллович в пижаме и шлепанцах читает газеты. Жена вяжет, одновременно наблюдая за мужем, – не понадобится ли ему что-нибудь.

– Я пошла к Анюте! – бросает Лариса, пробегая через гостиную.

– Тихо! Папа читает!

Скачко жестом останавливает дочь.

– Посиди с нами. Хоть полчаса.

Лариса удивлена.

– Ладно. А что будем делать?

– А что вы делаете у Анюты?

– Танцуем… Слушаем музыку…

– Давай и мы послушаем. Включи магнитофон.

Она нажимает кнопку – из магнитофона звучит мужской голос:

 
…Шальной весенний запах терпкий
Десантом налетел с небес.
В зелёной новой гимнастёрке
По стойке смирно замер лес…
 

– Что это?

– Песня Глеба.

Сапоги всё ещё лежат на тахте. Иван Кириллович кладёт их себе на колени, о чём-то думает.

 
…Зацвёл приклад у автомата,
Не в силах он сейчас убить.
Тревожат тишину солдаты,
Чтоб раны песнями обмыть…
 

– Папа, неужели ты их наденешь?

– Надеть? А почему бы нет!

Скачко сбрасывает шлёпанцы, натягивает сапоги. Кто-то звонит. Лариса бежит открывать.

Скачко подходит к зеркалу. Сапоги похожи на те, походные, в которых он протопал четыре года. Заправленные в них пижамные брюки напоминают галифе. Он невольно подтягивает живот, выпрямляется… И вслушивается в песню сына, которая напоминает ему о тех далёких временах и о забытом обещании.

 
Идут бои за город русский,
Войной возделана земля…
Весна крадётся по-пластунски,
Минуя минные поля…
 

Возвращается Лариса.

– Тебе телеграмма. Из Болгарии.

Скачко читает: «Размер ног сорок первый». – Усмехается. – Да, Глеб прав: настырный мужик!

Лариса видит сапоги на его ногах.

– Папа, они мне не нравятся!

– Нет? Значит, вернём обратно.

Иван Кириллович стаскивает сапоги и упаковывает их в картонную коробку.

Роскошный киноконцертный салон на судне. Уютные столики, диваны вдоль стен, стойка бара, ярко освещённый танцевальный круг. На эстраде музыканты. На одном из диванов сидят Тоня, Йонка, Коста и Люсик. Йонка периодически щёлкает фотоаппаратом. Командный состав теплохода знакомится с пассажирами. Встреча подходит к концу.

– Если есть вопросы – задавайте! – предлагает капитан.