Текст книги "Кина не будет"

Автор книги: Александр Каневский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

ОФИЦИАНТКА: Не терзайте себя, все дети оценивают своих родителей только после их ухода.

НЕЛЬСОН: Но это же подло! Подло и непростительно! Всегда подтрунивать, иронизировать, огорчать дурацкими советами и поучениями! Огорчать самого родного человека! Не понимать, не ценить, не беречь! А она ведь была уникальной женщиной, из нашего великого прошлого, задержавшейся в нынешней обмельчавшей жизни, чтобы меня, дурака, родить и вырастить! Налейте ещё!

Официантка, понимая, что возражать бессмысленно, приносит ему наполненный фужер. Он выпивает.

ОФИЦИАНТКА: Я вас до дома провожу, ладно?

НЕЛЬСОН: Зачем? Я ведь рядом живу, через дорогу. Только зачем мне домой идти? Ведь её уже там нет… Там без неё пусто. Пусто без мамы и страшно. Страшно!

Нельсон у своего подъезда. Идти домой явно не хочет. Чтобы оттянуть время, закуривает.

У соседнего подъезда трое молодых мужчин в спортивных костюмах о чём-то шумно беседуют. Чтоб отвлечься от своих грустных мыслей, Нельсон пытается прислушаться к их разговору, но к нему неожиданно подходят двое в чёрных куртках с капюшонами, надвинутыми на глаза.

ПЕРВЫЙ: О чём задумался, мыслитель?

ВТОРОЙ: Не отвлекай: он сейчас подсчитывает мамино наследство, старушка ведь кое-что поднакопила и припрятала…

Они ухватили его с двух сторон за локти.

ПЕРВЫЙ: Пойдём к тебе, откроем её сундучок, пошуруем под бельишком.

ВТОРОЙ: Может, и нам чего перепадёт из-под мамочкиного нафталина…

Оба рассмеялись и потащили его к подъезду. Он почувствовал, как исклёванный болью рассудок вдруг отключился – захлестнула волна ярости. Резким ударом локтя куда-то в область живота он вырубил одного из хулиганов. Тот упал. Следующим ударом согнул пополам второго, потом ухватил его за кисть и вывернул её. Тот истошно завопил.

ВТОРОЙ: Пусти! Больно!

НЕЛЬСОН: Потерпи, это недолго. Ты сейчас будешь извиняться перед мамой, пока она тебя не простит.

ВТОРОЙ: Ты что, спятил? Она же уже на том свете!

ПАХОМОВ: Вот и ты сейчас там будешь.

Он размахнулся, чтобы добить подонка, но тому повезло: трое спортсменов, наблюдавших эту сцену, успели подбежать и буквально повисли на Нельсоне.

СТАРШИЙ ИЗ ТРОИЦЫ: Хватит, мужик! Ты – молоток: проучил дураков – и разбежались. А то убьешь их на хрен и в тюрягу сядешь. Тебе это надо? Иди домой, остынь, а мы этих гавриков поставим на ноги и в полицию сдадим, и всё расскажем – мы видели, как они к тебе приставали.

Волна ярости отхлынула. Нельсон пришёл в себя, увидел лежащего на земле одного из хулиганов, которого с трудом приводили в чувство. Потом перевёл взгляд на второго, который всё ещё растирал травмированную кисть, и обратился к «спортивной троице».

НЕЛЬСОН: Спасибо, ребята!

СТАРШИЙ (Отмахнувшись): Да не за что – ты сам с ними справился. Пусть благодарят бога, что живыми остались.

НЕЛЬСОН: Именно за это вам и спасибо!

Монастырь. Келья настоятельницы. Настоятельница и Елена.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА: Дочь моя! Ты просила меня сказать, когда Господь сможет простить тебя и разрешит вернуться к мирской жизни. Я все эти месяцы пристально наблюдала за тобой, и, по моему разумению, этот час наступил: ты покаялась, отмолила свои грехи, и я уверена, что Господь простил тебя. Иди с миром, возвращайся в город, привыкай опять к мирской жизни, создай семью, рожай детей и будь счастлива.

ЕЛЕНА: Я в город ещё не хочу. Я ещё поживу возле вас, сниму домик, здесь, недалеко, на опушке – с хозяином уже договорилась. И он даст мне свой старый велосипед – ездить на станцию, за продуктами. Поживу так несколько месяцев, буду готовиться к экзаменам, навёрстывать упущенное.

НАСТОЯТЕЛЬНИЦА: Господь в помощь! А я не перестану за тебя молиться.

Благословляет её.

Деревянный домик у самого леса. Снаружи – давно не ремонтировано, внутри – довольно уютно. Две комнатки, одна побольше – гостиная, вторая маленькая – там кровать с тумбочкой. И ещё две ниши. Одна – туалет и душ, вторая – кухонька, в которой на самодельном столике электроплитка с двумя конфорками и несколько тарелок, ложек, вилок, ножей. Обе ниши задёргиваются клеёнчатыми занавесками, длинными, до пола. В гостиной минимум мебели – стол, два стула, две табуретки и самодельный шкаф из раскрашенной фанеры. Зато у кровати небольшой камин, обложенный красными кирпичами. На столе стопка зелёных учебников. Уют создаёт старенький розовый абажур, висящий над столом.

Вечер. Елена сидит, читает. В дверь постучали.

ЕЛЕНА (настороженно): Кто там?

ЗНАКОМЫЙ ГОЛОС ОТВЕЧАЕТ: Свои.

Открыв дверь, она видит Нельсона.

ЕЛЕНА (поражённая): Ты?! Как ты узнал, где я?

НЕЛЬСОН: Позвонил нашему общему другу Борису Пахомову, который сейчас живёт у тебя на даче, освободил себе несколько дней и прилетел. Раньше явиться не решался, боялся потревожить.

ЕЛЕНА: Значит, ты прямо из аэропорта? Сейчас я тебя покормлю.

Она явно рада его визиту. Готовит ужин, накрывает на стол, кипятит чай. Он подходит сзади.

НЕЛЬСОН: Я хочу тебе что-то сказать. Только ты не оборачивайся, мне будет легче это произнести… Я в самолёте репетировал… (Берёт её за плечи. Она замирает. Решившись, он произносит, как бы бросаясь в воду.) Я люблю тебя, Лена! Со школьных лет и по сей день! Все эти годы я думал о тебе, мечтал, но не смел признаться из-за своего уродства! Я очень люблю тебя! Очень! Очень!

Услышав его признание, она резко поворачивается, молча смотрит на него, садится и несколько секунд сидит как оглушённая, а затем взрывается.

ЕЛЕНА: Дурак! Господи, какой дурак! Ведь я тоже была влюблена в тебя. Все годы! До сих пор! Но ты не подавал виду, что любишь. Я решила, что тебе безразлична… Я так переживала! Почему ты скрывал это? Почему? Если б ты хотя бы намекнул, может, вся моя жизнь пошла бы по-другому!

НЕЛЬСОН: Я стеснялся, я понимал, что это недостижимо: ты – красавица, я – уродище… Но я не смог избавиться от любви к тебе, поэтому до сих пор не женат и ни с кем не встречаюсь, мне нужна только ты, только ты! (Он искренен, нежен, убедителен, в ней просыпается усыплённое ею прежнее чувство, и она уже готова поддаться его порыву. Но в последний момент он вдруг останавливается.) Погоди! Мне страшно тебе это рассказать, но я не могу не признаться. (Глубоко вдыхает воздух и выпаливает.) Это я убил обоих твоих женихов.

Она потрясена.

ЕЛЕНА: Ты?! Зачем выдумываешь? Не может быть! (Он молчит, и она понимает, что это правда.) Но почему?! Почему?!

НЕЛЬСОН: Понимал, что не соперник им. Но не мог представить себе, что ты отдаёшься другому. Я требовал, чтоб они от тебя отказались. Просил, умолял, и деньги предлагал, и угрожал убить, но каждый отказывался. Тогда я исполнил свои угрозы…

ЕЛЕНА: Я не верю тебе! Не хочу верить! Не могу!

НЕЛЬСОН: К сожалению, это правда.

ЕЛЕНА: Тогда почему тебя до сих пор не нашли и не арестовали?

НЕЛЬСОН. Я нанял одного мошенника, и он мне подыгрывал, уводил полицию на свой след… Конечно, всё это за огромные деньги…

ЕЛЕНА: Откуда у тебя деньги?

НЕЛЬСОН: Ведь мамы уже нет…

ЕЛЕНА: Прими мои соболезнования.

НЕЛЬСОН: Спасибо. (и продолжил) …наши фамильные ценности теперь принадлежат мне.

Елена всё ещё не может прийти в себя…

ЕЛЕНА: Как ты мог? Два таких убийства! Боже мой! Как ты мог?!

НЕЛЬСОН: Думаешь, мне это было просто? Думаешь, легко? Эти преступления преследовали меня всё время, я не мог с этим жить, спать, работать, поэтому должен был перед тобой покаяться! Раньше не решался, ты была в таком состоянии! Ждал, когда чуть успокоишься… Теперь ты должна либо понять и простить, либо сдать меня полиции.

ЕЛЕНА: Господи! Это настолько невероятно. Как можно это простить?! Ты ставишь кошмарное условие! Я не хочу ломать тебе жизнь, но и не могу промолчать! Но даже если я пойду в полицию, как я докажу, что всё это правда? Никто не поверит. (Он вынимает из кармана куртки диск и протягивает ей.)

НЕЛЬСОН: Вот! Здесь моё признание. Бери. Теперь от тебя зависит моя судьба. Но помни: я люблю тебя! Люблю так, как не любил ни один из твоих женихов! Как не сможет тебя полюбить никто! Я готов за тебя отдать жизнь, честь, свободу, пойти на любые преступления!

Рывком притягивает её к себе, крепко обнимает. Она пытается что-то сказать, но он страстно целует её, и она обмякает в его объятиях. Он искренен и темпераментен, всё крепче и крепче прижимает её к себе, снова и снова целует, и она, не в силах устоять, отвечает на его поцелуи, бросает диск в камин и возвращается в его объятия…

Утром, пока он ещё спал, она затопила камин, приготовила завтрак.

НЕЛЬСОН (проснувшись): Привет! Какой вкусный запах!

ЕЛЕНА: Доброе утро! Это яичница с сулугуни – старушка на станции продаёт.

НЕЛЬСОН: Обожаю!

ЕЛЕНА: Тогда одевайся!

НЕЛЬСОН: Не хочется. Мне снился такой чудный сон! Я хочу его продолжить.

Протягивает к ней руки, приглашая её в постель.

ЕЛЕНА (резко): Сон кончился. Встань, позавтракай.

НЕЛЬСОН: Я так рано не ем.

ЕЛЕНА: Тогда одевайся! И побыстрей! (Берёт мобильник.) Я решила.

НЕЛЬСОН (одеваясь): Куда ты звонишь?

ЕЛЕНА: В полицию.

НЕЛЬСОН: После того, что ты провела со мной ночь?!

ЕЛЕНА: У китайцев есть поговорка: «Спать на одной подушке – ещё не значит видеть одни и те же сны». Меня захлестнуло твоё чувство, я растворилась в нём, опьянела, но… Теперь, на трезвую голову, когда я всё знаю… Я никогда не смогу этого забыть. Не смогу жить с тобой. Ты убил нашу любовь, дважды убил. Я обязана сообщить полиции. А ты или сдайся правосудию, или убегай и скрывайся. Я могу подождать, пока ты не отъедешь подальше.

НЕЛЬСОН: Я не стану скрываться.

ЕЛЕНА: Что ж… (Вынимает из ящика диск.)

НЕЛЬСОН (удивлённо): Но ты же его сожгла!

ЕЛЕНА: Камин был давно погашен.

После продолжительной паузы он произносит.

НЕЛЬСОН: Не отдавай, сохрани для себя. На диске твой любимый блюз, ты его обожала в детстве. Помнишь, мы сидели с тобой вдвоём и слушали, ты держала меня за руку, мы мечтали о будущем.

Она не может поверить в его обман, поспешно ставит диск. Звучит музыка, мужской голос поёт:

 
Воспоминаний груз
Навеет этот блюз…
 

Выключает музыку.

ЕЛЕНА: Значит, ты не записал признание?

НЕЛЬСОН: Записал. Вот оно. (Вынимает другой диск, кладёт его на стол.) Я хотел проверить, простишь ли ты меня. Не простила. Грустно. Но спасибо за эту ночь, я буду помнить её до конца своих дней.

ЕЛЕНА (возмущённо): Подлец!

Даёт ему пощёчину.

НЕЛЬСОН: Ясно. Что ж, я исчезну, надолго… Прощальный поцелуй не получу?

ЕЛЕНА: В камере предварительного заключения. Теперь тебе не уйти. Дом в лесу, я одна. В мобильнике у меня есть кнопка срочного вызова полиции. Вот, видишь, я держу на ней палец. Полиция недалеко, обычно они приезжают через три-четыре минуты. Приготовься.

НЕЛЬСОН: Я почти готов. Осталась мелочь… Камин уже разгорелся? (Заглядывает в камин.) Хорошо горит. (Берёт со стола диск и бросает в огонь.) Вряд ли полиция поверит всей этой неправдоподобной истории обо мне, особенно после ночи, проведённой вместе.

Неожиданно дверь распахивается и входит Пахомов. Снаружи за дверью видны несколько оперативников.

ПАХОМОВ: Простите, Леночка, что без стука, но, во избежание неожиданностей, замок мы сами открыли, под утро, тихонько, чтобы вас не разбудить. (Поворачивается к Нельсону, показывает какую-то бумагу.) Это ордер на арест. Доказательства твоих преступлений собраны. Я специально приехал за тобой. Уже час, как дом окружён.

НЕЛЬСОН (удивлённо): Чего же ты меня сразу не арестовал?

ПАХОМОВ: Дал возможность вам разобраться в ваших отношениях. А теперь пошли.

Надевает на Нельсона наручники и уводит его. В дверях тот оборачивается, обращается к Елене.

НЕЛЬСОН: Если я когда-нибудь постучусь к тебе, могу надеяться, что ты мне откроешь дверь?

ЕЛЕНА: Никогда! Я тебя ненавижу! Тебе надо гнить в тюрьме! Всю жизнь! Понял?! В камере! За решёткой!.. (Выйдя из дома, Пахомов командует одному из оперативников.)

ПАХОМОВ: Задержанный поедет со мной, а вы – следом.

Когда полицейская машина отъехала, Елена включила магнитофон: мужской голос поёт:

 
Воспоминаний груз
Навеет этот блюз…
Потеряны мечты,
И сожжены мосты…
 

Елена сидит, слушает, приговаривает.

ЕЛЕНА: Подлец! Негодяй! Мерзавец! Получишь по заслугам! Будешь сидеть в тюрьме! За решёткой! Всю жизнь! До самой смерти!.. (И вдруг, как бы осознав значение этих слов, в ужасе повторяет.) До смерти… До смерти… До смерти… (Хватает мобильник, лихорадочно звонит Дубинскому и, дождавшись его ответа, начинает умолять.) Яков Петрович, дорогой, нужна ваша помощь, случилась беда!

ДУБИНСКИЙ: Я всё знаю, Леночка, я слушал новости: только что передали, что он арестован.

ЕЛЕНА: Яков Петрович, спасите его! Защитите!

ДУБИНСКИЙ: Девочка моя, но он – убийца!

ЕЛЕНА: Да, я знаю, знаю! Но что мне делать? Я люблю этого убийцу! Всю жизнь любила! С самого детства! И сейчас люблю! Люблю! Люблю! (Она ещё долго взывает в трубку.) Люблю… Люблю… Люблю…

А из магнитофона, всё громче и громче, заглушая её, продолжает звучать тот же блюз, только теперь его поют уже два голоса, мужской и женский:

 
Потеряны мечты,
И сожжены мосты.
Воспоминаний груз
Навеет этот блюз.
Неяркой лампы свет,
Нам по пятнадцать лет…
 

Машина Пахомова. Он за рулём. Рядом Нельсон.

НЕЛЬСОН: Обвинения серьёзные?

ПАХОМОВ: Железобетонные.

НЕЛЬСОН: Ты вёл расследование?

ПАХОМОВ: Я.

НЕЛЬСОН: Тогда верю. Так в чём же мой прокол?

ПАХОМОВ: Их несколько. Первое: «Из рук в руки», толстая газета, её не было вначале, я бы запомнил. Ты поэтому и настоял на повторном обыске, чтобы её подложить. После твоего отъезда я стал всё перематывать назад, и меня насторожило, как ловко ты подсунул версию «Сантехник», как она гладко раскручивалась и как мастерски была утоплена… Это по первому убийству. Теперь по второму: преступник должен был знать дату отлёта Григория и Елены, ведь они её не афишировали. После телефонного разговора твоей мамы с Еленой ты это узнал. Узнал и про предстоящий ремонт. И адрес Яны ты знал – мы у неё были. Времени оставалось мало, надо было торопиться до отлёта и, главное, чтобы Яна не успела договориться с другим сантехником. Поэтому на следующий день объявление уже лежало в её почтовом ящике… Понятно, что его бросил туда твой подручный, но… Объявление отпечатано на компьютере и выпущено из цветного принтера. А мы знаем, что наш «сантехник» Интернетом не пользуется. Отправить кому-нибудь из знакомых, чтоб тот ему передал и объявление, и Янин адрес, и указания к действию – означало расширить круг участников, а это опасно. Послать по почте – потерять минимум три, а то и четыре дня. Поэтому ты отправил своё письмо с проводницей, просто и быстро: вечером дал – утром оно было получено.

НЕЛЬСОН: Ну, знаешь… Это сложно доказать.

ПАХОМОВ: Оказалось проще, чем тебе кажется: мы опросили проводниц поездов Московского направления, предъявили твою фотографию – тебя сразу узнали.

НЕЛЬСОН: Да, с моей повязкой это не сложно. Не подумал о том, что станешь допрашивать проводниц. Недооценил тебя!

ПАХОМОВ: Одновременно и в Интернете появилось такое же объявление: «Опытный сантехник, специалист по джакузи…» и так далее. Ты подстраховался: вдруг Яна будет искать сантехника в Интернете. Объявление на всех сайтах, разослано из Санкт-Петербурга, интернет-кафе «Ласточка», где тебя тоже по фотографии узнали… А теперь объясни: почему сам не приехал, не передал своему подручному из рук в руки?

НЕЛЬСОН: Маме было плохо, она проходила химиотерапию, я боялся её оставить.

ПАХОМОВ: Но чтобы убить Григория, ты решился её покинуть.

НЕЛЬСОН: Ей стало чуть лучше. Кстати, я в Москве был всего полдня.

ПАХОМОВ: Знаю, мы и это проверили: утром прилетел, сделал своё дело и сразу смылся… Теперь последнее: эксперты спорили об орудии убийства. Возникли сомнения, сбивал с толку разводной ключ, который оба раза оставлял преступник. Удар и в первом, и втором случае был единственным, но смертельным. Тот, кто бил, умел и знал куда! У меня возникло одно предположение, решил проверить. Помнишь, дней десять назад, в Питере, у твоего подъезда на тебя напали хулиганы? Это была проверка. Двое наших оперативников вызвались тебя спровоцировать – ты их обоих отключил, двумя ударами…

ПАХОМОВ: Так это твои ребята? Жаль! Надеюсь, я их не очень покалечил?

ПАХОМОВ: Мы предусмотрительно надели на них утолщённые жилеты, на голове у каждого был шлем, прикрытый капюшоном. Как видишь, мы подстраховались. Но, несмотря на все предосторожности, эти два камикадзе не сразу пришли в себя. Хорошо, что спасательная команда успела вмешаться.

НЕЛЬСОН: Постой, постой, это ты о тех псевдоспортсменах?

ПАХОМОВ: Почему «псевдо»? Все трое мастера спорта.

НЕЛЬСОН: Да ты просто Станиславский – такой спектакль поставил!

ПАХОМОВ: Мне нужно было понять: способен ли ты убить человека? И я понял: да! И физически можешь, и, самое главное, ты к этому и психологически готов.

НЕЛЬСОН: Дай мне закурить – в наручниках это сложно, без привычки.

Пахомов достаёт сигарету, раскуривает её и протягивает Нельсону. Сделав пару затяжек, тот медленно произносит.

НЕЛЬСОН: Я – не профессиональный убийца. Я – изуродованный человек, и это меня угнетало и угнетает. У меня воспалённое самолюбие, я очень раним, потому что, потеряв глаз, стал ущербен, стал объектом для жалости, насмешек, зубоскальства…

Поэтому с детства готовился давать беспощадный отпор – занимался боксом, карате, участвовал в самых жестоких драках, не просто участвовал – я искал их, воспитывая в себе бойцовские качества. Но это не значит, что я могу убить из жестокости или просто так, из любви к убийству, да никогда, упаси господи! Но если меня болезненно ранят или пытаются ранить, причём не куда-нибудь, а в самое сердце, где я храню самое дорогое, тогда да, я могу убить, и ты прав: я готов к этому и физически, и морально!

ПАХОМОВ: А что ты хранишь в сердце?

НЕЛЬСОН (сразу, не задумываясь): Маму и Лену. Но мамы уже нет, она переселилась в память, а Лена… Судя по предполагаемому сроку, который я могу получить, Лена тоже плавно перейдёт в воспоминания.

ПАХОМОВ: Ладно, об этом хватит… Пойдём дальше. Мы спорили об орудии убийства, а, оказывается, ты их убивал просто кулаком или ребром ладони? Это карате? У тебя чёрный пояс?

НЕЛЬСОН: Нет, до десятого дана ещё не добрался – пока я ещё ханси, девятый дан. Но боевые приёмы отработал неплохо.

ПАХОМОВ: Мы в этом убедились. А я, увы, только через шестой дан перевалил… Слушай, а зачем ты оставлял разводной ключ? Чтобы сбить с толку?

НЕЛЬСОН: Чтоб соответствовать питерскому маньяку. Кстати, ты не рассказал главного: как вы вышли на моего «сантехника»?

ПАХОМОВ: Случайно. Поймали вора, который решил какому-то иностранному коллекционеру продать уникальный бриллиант «Глаз индейца».

НЕЛЬСОН: Я этого опасался: не сдержался, мошенник! Расскажи подробней.

ПАХОМОВ: Изволь.

И Борис стал подробно изображать сцену допроса настолько выразительно, что Нельсон увидел её, как на экране: и Пахомова в его кабинете, и сидящего напротив него Гуралика.

Эту сцену видим и мы. Кабинет Пахомова. Он и Гуралик.

ПАХОМОВ: Я о вас навёл справки и кое-что узнал. Например, что вас уже разыскивала питерская полиция. Не скажете за что?

ГУРАЛИК: Конечно, скажу. Скрывать истину от такого симпатичного следователя – это просто преступление! Я буду искренен, как с отцом родным, кстати, вы на него очень похожи.

ПАХОМОВ: Не отвлекайтесь, пожалуйста, я жду.

ГУРАЛИК: Хорошо, слушайте… (Рассмеялся.) Помните, у Райкина: «Слушайте, дети, это интересно!»?

ПАХОМОВ: Вы опять отвлеклись.

ГУРАЛИК: Простите, просто с вами очень приятно беседовать… Всё, всё! Рассказываю: я грузил чёрную икру из Астрахани в Питер.

ПАХОМОВ: Это не преступление.

ГУРАЛИК: Но я грузил подпольно. В гробах.

ПАХОМОВ: В гробах?! Что это значит?

ГУРАЛИК: Гробы, наполненные икрой. Я их отправлял как покойников. Таможенники относились с сочувствием, пропускали без всяких проволочек… Здесь их встречали якобы заплаканные родственники… Всё было налажено, но однажды один гроб вскрыли.

ПАХОМОВ: Интересно! Ну и?

ГУРАЛИК: Я пытался выкрутиться, объяснял, что в самолёте было жарко, покойник испортился. Таможенник спросил: а почему всё такое чёрное? Я ответил: покойник был негром… В общем, еле отмазался, сунул пять тысяч долларов… Но потом вскрыли ещё один гроб, и ещё… Я их грузил партиями, это было оправданно: бушевала эпидемия гриппа…

ПАХОМОВ: Зачем вам нужно было столько икры?

Гуралик приподнялся, наклонился через стол ближе к Борису и, как бы раскрывая великую тайну, сообщил.

ГУРАЛИК: Чем больше воруешь, тем меньше шансов сесть. И наоборот! Но я всегда знал, когда надо остановиться. А с этими бриллиантами меня просто чёрт попутал: коллеги навели на них и уговорили, всё прошло хорошо, но этот одноглазый Шерлок Холмс меня поймал. Но сказал, что прикроет. Предложение было кстати, на мой след вот-вот могла выйти питерская полиция.

И он действительно прикрыл. Но потребовал ему помочь…

Он мне расписал мою роль до последней фразы! Он сам дал объявление, за неделю до убийства, научил, как звонить, когда и что отвечать. Пообещал за это полмиллиона долларов, оставил в залог этот грёбаный «Глаз индейца»!

Снова машина. Борис продолжает свой рассказ.

БОРИС: Он рассказал, как ты его вынудил исполнять твои поручения, как он звонил Амирану, как звонил Григорию… Клялся, что никого из них пальцем не тронул, даже в глаза не видел… После первого убийства понял, во что влип, в ужас пришёл, но молчал – ведь соучастник! После второго – решился на продажу бриллианта, чтобы удрать в Канаду… Словом, расколол тебя полностью. Дело я завершил. Но, честно говоря, не возрадовался, а был очень огорчён. Очень! Ведь ты мне чертовски нравился!

НЕЛЬСОН: Ты мне тоже.

ПАХОМОВ: Так объясни: зачем пошёл на преступления?! Я понял, что из-за Елены. Но почему убивал, почему не признался, не добивался её?

НЕЛЬСОН: Каждый день видел себя в зеркале и понимал, что не имею права даже надеяться, тем более когда рядом с ней два таких эталонных красавца…

ПАХОМОВ: Ты несёшь чушь! Люди с твоим увечьем были и уважаемы, и популярны, и любимы!

НЕЛЬСОН: Я не Кутузов, не Моше Даян и не Нельсон, хотя меня так прозвали. Я не смел рассчитывать на её чувство. В лучшем случае только на жалость. А жить с ней и чувствовать свою ущербность?! Но и отдать её другим тоже не мог – я её очень люблю. Использовал любой повод, любую возможность, чтобы прикатить в Москву, незаметно подежурить у её дома, чтобы посмотреть на неё. Видел, как её провожали эти оба жениха, скрипел зубами от ревности, но не решался подойти и возвращался обратно… Как я ни скрывал, мама это почувствовала и перед смертью заставила меня поклясться, что я признаюсь Елене, иначе я бы до сих пор не решился…

Помолчали. Потом Пахомов проговорил, как бы размышляя вслух.

ПАХОМОВ: Когда я полюбил Тину, я вдруг почувствовал, что люблю всех окружающих, что готов каждого спасти, помочь, поддержать… Да из всей истории человечества мы знаем, что любовь всегда окрыляла и возвышала, из любви мужчины шли на подвиги, а не на подлость.

НЕЛЬСОН (резко повернувшись к нему): А что мне было делать? Что?! Если бы ей угрожала опасность, я бы прикрыл её своим телом; если бы ей было тяжело материально, я бы отдал ей всё до последней нитки; если бы мы жили в доброе старое время, я бы вызвал каждого из них на дуэль и убил бы в честном поединке, а так… У меня не было другого выхода, я не мог отдать её другому. (Помолчал. Потом негромко произнёс.) Для меня совершить подлость – это подвиг. (Снова, после паузы.) Но жить с этим было тяжко. Единственное, что держало на плаву, – надежда, что Лена поймёт и простит. Но эта надежда рухнула и обнажила безумство и бесчестье моих действий. Как хорошо, что мама до этого часа не дожила. Она всегда с гордостью рассказывала, как русские офицеры-дворяне больше всего на свете берегли свою честь. Если малейшее подозрение в бесчестном поступке падало на офицера, он стрелялся… Прости, друг Борис, что я подпорчу твою карьеру, но… Не хочу, чтоб мама там, на небесах, стыдилась меня!

Резко нагнувшись, скованными руками выхватывает из-под правой брючины прикреплённый к ноге браунинг и стреляет себе в рот.

Москва. Квартира Елены. Стол в гостиной накрыт на двоих. Елена, сидя в кресле, заканчивает кормить грудью ребёнка. Осторожно, чтобы не разбудить, кладёт его в голубую коляску, стоящую рядом. Окидывает взглядом стол. Обращается к Таисии Богдановне, которая расставляет закуски.

ЕЛЕНА: Поставьте ещё прибор для Якова Петровича, он обещал прийти.

Укатывает коляску из гостиной в спальню, через несколько секунд из передней доносится звонок.

ЕЛЕНА (появляясь): Это он!

Идёт открывать. Входит мужчина лет тридцати, в пиджаке, в галстуке, тщательно причёсанный, с букетом цветов.

ЕЛЕНА (удивлённо): Вы? (Объясняет заглянувшей Таисии Богдановне.) Это доктор Андрей Андреевич, который выхаживал меня, когда мне стало плохо после родов. И когда меня выписали, звонил, беспокоился о моём здоровье.

ТАИСИЯ БОГДАНОВНА: Спасибо за заботу о моей Леночке! Простите, у меня духовка включена.

Убегает.

АНДРЕЙ АНДРЕЕВИЧ: Вы уж извините, что без предупреждения, но я помню, что сегодня ребёнку исполнился первый месяц… Ну, в общем… решил поздравить.

Вот.

Вручает ей букет.

ЕЛЕНА: Спасибо! Я рада вас видеть.

АНДРЕЙ АНДРЕЕВИЧ: А как я рад! (Смотрит на неё с нескрываемым восхищением.) Вы такая красивая!

ЕЛЕНА (смутившись): Да ладно вам… Проходите, пожалуйста. (Ведёт гостя в гостиную.) Таисия Наумовна, поставьте ещё прибор: для нашего гостя.

Звонок в дверь.

ЕЛЕНА: А вот и Яков Петрович.

Открывает. Входит Дубинский, катит перед собой голубую детскую коляску. Целует Елену.

ДУБИНСКИЙ: Поздравляю с первым юбилеем сына! (Указывает на коляску.) Были розовые и голубые. Я взял голубую, розовые – это для девочек, правильно?

ЕЛЕНА: Конечно, правильно. У меня одна такая уже есть – она будет для дома, на каждый день, а эта будет на выход. Спасибо, мой хороший! (Целует его. Ведёт в гостиную. Знакомит.) Это доктор Андрей Андреевич…

АНДРЕЙ АНДРЕЕВИЧ (прерывая): Не надо по отчеству.

ЕЛЕНА (продолжает, учтя поправку): …доктор Андрей, который вытащил меня из реанимации.

АНДРЕЙ АНДРЕЕВИЧ: Вы преувеличиваете!

Дубинский внимательно рассматривает его. Остаётся доволен.

ДУБИНСКИЙ: Спасибо за Леночку. Я её приёмный папа – она меня упапила. (Взглянув на накрытый стол.) Кого ждёшь?

ЕЛЕНА: Ждала только вас. (Снова звонок в передней.) Кто это?

Идёт открывать. Входят Живидзе и его жена Натела. Вкатывают голубую коляску.

ЖИВИДЗЕ: Поздравляем с новорождённым!

НАТЕЛА: Мы долго спорили, что подарить, а потом решили: коляска всегда пригодится. Правильно?

ЕЛЕНА: Конечно! Спасибо вам!

Снова звонок. Елена открывает. Входит Колобок.

ЕЛЕНА: Вы?! Как я рада!

ЖИВИДЗЕ (Колобку): Мы вас не выдали, не испортили сюрприз.

Входная дверь открывается, входит жена Колобка Маруся, катит перед собой голубую коляску, в которой огромная кастрюля, завёрнутая в полотенце.

МАРУСЯ: Я тут пирожки привезла, они ещё горячие.

ЕЛЕНА: Ой! А я тоже напекла, по вашему рецепту.

МАРУСЯ: Проверим. Где у вас кухня?

Вынимает из коляски завёрнутую кастрюлю и уносит. Колобок ставит свою коляску рядом ещё с двумя стоящими в передней.

КОЛОБОК: Леночка, вам для этой автоколонны потребуется гараж.

ЕЛЕНА: Прошу всех в гостиную. Пожалуйста, знакомьтесь друг с другом, кто не знаком. А я на минутку вас покину. Яков Петрович, рассаживайте гостей! (Заглядывает в кухню.) Таисия Богдановна, как здорово получилось, что все пришли в один и тот же день? Это такой неожиданный сюрприз!

ТАИСИЯ БОГДАНОВНА: Этот сюрприз от меня. Вчера всех обзвонила.

ЕЛЕНА: Спасибо! То-то я гляжу, сколько вы всего наготовили! Ой, нужно же поставить ещё четыре прибора!

ТАИСИЯ БОГДАНОВНА: Уже стоят.

ЕЛЕНА (обнимает её): Вы мне самый большой подарок!

Возвращается в гостиную.

ЖИВИДЗЕ: Друзья мои! В жизни часто случаются очень тяжёлые моменты – надо иметь большой запас физических и нравственных сил, чтобы их преодолеть. Я пью за вас, Леночка, на вас свалилось так много бед, но вы сумели выстоять и не сломаться. И мы все, и я, и моя жена Натела, и доктор Мишуня, и его жена Маруся, гордимся вами. Вас любили наши сыновья, ваш сын мог быть моим внуком или внуком Мишуни, поэтому вы для нас навсегда останетесь родным человеком. И, мамой клянусь, я примчусь к вам по вашему первому зову или зову вашего сына!

МИШУНЯ: А я обещаю быть пожизненным хранителем его зубов, начиная от молочных, кончая вставной челюстью.

Звонок. Елена открывает. Входит жена Пахомова Тина, несёт на руках спящую Дашеньку.

ТИНА: Невесту привезли, познакомить с будущим женихом.

За ней Пахомов, вкатывает голубую коляску.

ПАХОМОВ: А это подарок новорождённому!

Общий смех.

АНДРЕЙ АНДРЕЕВИЧ: Какое счастье, что я оставил свою коляску внизу у дежурного!

Все уже хохочут. Елена здоровается с гостями, кладёт спящую Дашеньку в привезённую коляску:

ЕЛЕНА: Пусть пока поспит в ней. (Пахомову) Везите её в спальню. (Вместе с ним укатывают коляску. Проезжая мимо кухни, командует.) Таисия Богдановна, ещё два прибора родителям и соску для невесты! (Спрашивает у Пахомова.) Ну, как движется расследование?

ПАХОМОВ: Завершилось. Влепили строгий выговор, но в должности оставили – Лукоперец за меня дрался, как лев.

ЕЛЕНА: Поздравляю!

Возвращаются в гостиную.

ДУБИНСКИЙ: Теперь, Леночка, я за тебя спокоен: если, не дай бог, твоя фирма лопнет, ты сможешь открыть прокат детских колясок.

Все смеются.

МАРУСЯ: Но пирожки печь ты так и не научилась! Искусница-невкусница! Ничего, я тобой займусь!

Снова смех, весёлые возгласы, звон бокалов – застолье продолжается.

Конец