Текст книги "Курехин. Шкипер о Капитане"

Автор книги: Александр Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

У нас с Курёхиным от одного перечисления этих имен закружилась голова – вот это удача! Дружба с такого рода людьми открывает двери в вожделенный мир не только джазового авангарда, который по-прежнему оставался для нас главной, центральной музыкой, но и в более широкий мир американской интеллектуальной элиты.

Да и с другой стороны – это явственно чувствовалось по письмам – возбуждение и предвкушение были не меньшими. «Я с детства увлекался русской историей и русской политикой. В университете я изучал политологию и всегда мечтал о поездке в Россию», – рассказывал потом в одном из интервью Окс. А тут шанс не просто поехать в загадочный и закрытый Союз туристом и тупо, уныло осматривать пусть и великолепные, но лишенные жизни Кремль и Эрмитаж, а выступить со своей музыкой в условиях какого-то совершенно загадочного советского андеграунда. Познакомиться с реальными людьми-единомышленниками, которые где-то там, в условиях почти полной информационной изоляции, сумели каким-то чудом раздобыть твою и здесь-то, в свободной Америке, мало кому известную музыку. Она им нравится, и они хотят тебя слушать!

Правда, оставалась сущая мелочь – найти тысячи и тысячи долларов на такую поездку. Как бы мало не были осведомлены наши новые калифорнийские друзья о нравах и практике жизни в Советском Союзе, они знали достаточно, чтобы понять: все, что им пишут о невозможности предоставить даже отдаленно справедливое финансовое обеспечение – увы, правда.

Но ROVA – не респектабельные Чик Кориа и Гэри Бёртон^[131]. Такие же отщепенцы-авангардисты, с такой же сомнительной политической репутацией в своей Америке, как и мы у себя в СССР. Рассчитывать на поддержку Госдепартамента они могли с таким же успехом как мы – на поддержку министерства культуры. По общепринятым в Америке понятиям их и к джазу-то отнести нельзя. И не джаз, и не классика – по какому ведомству проходить, и у каких фондов деньги просить, бог весть.

На то, впрочем, и существуют в Европе и Америке бесчисленные фонды, чтобы помогать артистам в подобного рода заманчивых, но неосуществимых без сторонней поддержки проектах. Ларри просит меня прислать ему как можно более официально выглядящее письмо, с котором он мог бы заняться fundraising. Даже я, с моим неплохим английским, не знал еще этого, ставшего теперь расхожим и в русском, слова. Смысл, однако, был понятен. Но где же взять официальную бумагу? Идти в дирекцию ДК Ленсовета за бланком и просить там поставить печать? И хотя дело было еще до скандала с закрытием Клуба, ясно было, что такой путь немыслим. Никто и нигде не даст нам никакую официальную бумагу, текст которой будет приглашать неизвестно от чьего имени приехать в СССР каких-то никому не ведомых американских (!) музыкантов. Тем более в самый что ни на есть разгар очередного витка холодной войны.

Но – голь на выдумки хитра. Кое-как – без компьютера, без ксерокса – мы соорудили максимально, по нашим возможностям, официально выглядевшее письмо. Ни оригинала, ни копии уникального документа у меня не сохранилось, поэтому опять слово Ларри Оксу – вот как он описывал это письмо в одном из многочисленных американских интервью после поездки:

«Бланк, на котором пришло письмо, был явно самодельным. В письме говорилось, что мы заняли первое место в опросе джазовых критиков СССР.^[132] У них всего-то, наверное, на весь СССР 25 критиков^[133]. Они выражали уверенность, что если мы приедем в СССР, то на наши концерты придут тысячи поклонников^[134] и что наши концерты окажут такое же влияние на развитие советского джаза, как концерты Дюка Эллингтона в начале 70-х.^[135] В общем, письмо было очень впечатляющим, и с его помощью я начал собирать деньги. Сделать это оказалось непросто, и до последней минуты никакой уверенности в успехе не было. Главное, чего мы хотели, – установить связь на культурном уровне. До нас ни одна играющая новую музыку группа не была в СССР. К тому же с нами ехали музыкальный критик, несколько писателей, кинематографистов, съемочная группа для документального фильма. То есть, мы с обеих сторон пытались сделать все, что в наших силах, чтобы сломить сложившуюся к 1983 году американско-советскую конфронтацию – Рейган только что провозгласил СССР «империей зла». Когда я позвонил в Госдепартамент с просьбой о помощи в нашей поездке, чиновник, с которым я говорил, поначалу пытался мне спокойно объяснить, почему помощи с их стороны не будет. Но к концу нашего трехминутного разговора он пришел в настоящую ярость и начал просто орать в трубку: “ОК, остановить вас в вашей поездке мы не можем, но и помогать вам мы точно не будем!” Наконец, пара фондов на Западном побережье расщедрились. От корпораций мы ничего не смогли получить, несмотря на все разговоры в прессе о важности культурного обмена между двумя странами. В итоге больше всего нам дали частные лица, симпатизировавшие нашей музыке и идее поездки в Россию. В конце концов, несколько тысяч мне пришлось занять, о чем я нисколько не жалею».

На все это ушло года два, и когда, в мае 1983-го, ROVA, наконец, добралась до СССР, Клуб современной музыки был уже год как благополучно прихлопнут.

С американской стороны организацией поездки занимался некий фонд со звучным названием Friendship Ambassadors («Послы дружбы»), с советской – действовавшая под эгидой ВЛКСМ молодежная туристическая организация «Спутник». ROVA была пристегнута к студенческому оркестру из провинциального американского университета. Ограничиваться одним Ленинградом они, ясное дело, не хотели, Москва была присовокуплена автоматически – как же так, ехать в Россию и не побывать на Красной площади? Ну а, так как сроки поездки совпадали с фестивалем Vasaras Rytmi («Ритмы лета») в Риге, то я посоветовал подключить и Ригу, заранее договорившись с рижанами о том, что ROVA выступит и у них.

Все начиналось с Москвы, и в назначенный день трое нас, ленинградцев – Курёхин, Гребенщиков и я – дожидались у пассажирского выхода аэропорта Шереметьево-2. С нами был наш главный московский друг – Саша Липницкий, дома у которого в первый же вечер была устроена приветственная вечеринка. Липницкий жил тогда один в большой трехкомнатной квартире в артистическом доме на Садово-Каретной, рядом с садом Эрмитаж. Всегда открытый для друзей дом был главной базой ночевок для регулярно совершавших набеги в Москву «Аквариума» и «Кино», с которыми Липницкого связывали тесные дружеские отношения. Саша занимался иконами и, по нашим нищенским ленинградским меркам, был человеком, мягко говоря, обеспеченным. Достаточно сказать, что он первым в нашем кругу обзавелся видеомаганитофоном, и мы, как завороженные, не отрываясь, смотрели живые концерты и первые только-только появившиеся на недавно созданном MTV видеоклипы. Все восторгались Duran Duran, мне же больше нравился Talking Heads, King Crimson и Сид Вишес из Sex Pistols с его версией синатровского «My Way». А вот еще одно почти тотальное увлечение компании – многочисленные фильмы о боевых искусствах – оставляло меня полностью равнодушным. Брюс Ли тогда ходил в главных героях, а Цой, Каспарян^[136] и даже БГ попеременно принимали боевые позы.

Главное, разумеется, было не в этом. Большой, дружелюбный, гостеприимный, привычный к различным музыкальным гостям дом – идеальное место для первой, задающей тон всему последующему общению встречи.

Вся прилетевшая с ROVA компания – и Лин с Джеки, и их друзья, литераторы и журналисты, и даже специальная съемочная группа, которая намеревалась снимать все происходящее для истории – десантировалась в квартире у Липницкого. Приглядываться друг к другу особой нужды не было. Артём Троицкий мгновенно завел с Джеки разговор о Лори Андерсон и Лидии Ланч^[137], Курёхин обсуждал с Ларри план совместного музицирования, мне приходилось переводить. Разговоры прервались импровизированным концертом – сначала БГ, затем Петя Мамонов^[138] спели по несколько песен. «Звуки Му» как группа тогда еще не существовали. Петра Мамонова я увидел и услышал впервые и, несмотря на присутствие, казалось, полностью занимавших мое воображение американцев, был совершенно потрясен. Гости, не понимая ни текста, ни контекста, едва отдавали себе отчет в том, что происходит. Среди всего этого сновал совсем еще молоденький Африка. Сразу и легко установился дух легкого, дружеского общения, этот дух царил на протяжении всего двухнедельного тура и вылился в многолетнюю, продолжающуюся и по сей день, дружбу.

Два московских концерта прошли на подъеме, хотя, конечно, немало раздражало – особенно самих музыкантов ROVA – необходимость делить сцену со студенческим биг-бэндом Wesleyan College из штата Западная Вирджиния. Именно их по какой-то никому неведомой причине Friendship Ambassadors объединили в один тур с нашими гостями. Более нелепое и несовместимое соседство трудно было себе представить: студенческий оркестр из провинциального колледжа, не очень умело, но очень старательно, по нотам разыгрывающий джазовые стандарты и радикальный импровизационный квартет четырех играющих практически экстремальный авангард саксофонистов. Но нам, как и практически всему заполненному до отказа 700-местному залу, было все равно. Советские люди к товарам «с нагрузкой» привыкли, и публика терпеливо ждала окончания разогрева.

Курёхин вышел на сцену после сета ROVA. Поиграл минут 10 один, потому к нему присоединились Ларри Окс и Брюс Экли – спонтанный джем, в котором музыканты едва нащупали возможность продуктивного контакта.

Настроение было приподнятое. У всех кроме меня. На душе у меня скребли кошки. Из Москвы мы все перемещались в Ленинград, который, собственно, и организовал этот исторический тур. За ленинградский концерт ответственность нес лично я, и ситуация там была куда менее определенной и обещающей.

КГБ! На помощь!

С момента закрытия Клуба современной музыки прошло к тому времени уже больше года, но никакого пристойного помещения для концертов у нас так и не появилось. Мои попытки пристроиться в какой-нибудь центральный Дворец культуры ни к чему не привели. Мы оставались изгоями, имея в своем распоряжении лишь дружеское расположение литераторов из «Клуба-81». Обшарпанный полуподвал на Петра Лаврова и такая же обшарпанная крохотная театральная студия на проспекте Чернышевского годились для междусобойных авангардных сейшнов с участием Ханса Кумпфа, но никак для концерта ROVA. Даже маленький стоместный зальчик Дома-музея Достоевского для столь нестандартного события надо было как-то выпрашивать у администрации, которая принять такое решение самостоятельно явно не решилась бы – американцы все же!

В марте-апреле 83-го, уже зная точно о датах приезда ROVA, я, как и годом ранее, сразу после закрытия КСМ, вновь отправился по различным ДК. На сей раз я уже не просил принять клуб на постоянное место жительства, мне нужен был всего лишь один концерт с нашими американскими гостями. Приезжают они, как я объяснял, совершенно легально, по линии дружбы, через организацию Friendship Ambassadors. Все бесполезно. В лучшем случае отвечали неопределенно, обещая подумать, просили перезвонить или зайти через недельку-другую. В конце концов мне ничего не оставалось делать, как обратиться к единственной инстанции, которая могла бы успокоить сомневающихся и опасающихся и снять все страхи.

Звоню все тому же майору Коршунову, курировавшему в КГБ всю неформальную культуру. Он меня выслушал и сказал, что мне нужно будет встретиться с его помощником – старшим лейтенантом Евгением Валентиновичем Лукиным, рассказать все поподробнее и только тогда будет принято решение. Терять мне было нечего.

Мой опыт предыдущего общения с Коршуновым был скорее позитивным – в конце концов именно он избавил меня от давящего пресса шантажа сотрудников районной госбезопасности. Я встретился с Лукиным прямо на улице Петра Лаврова, неподалеку и от квартиры «Клуба-81», и от Большого дома.

Был прекрасный весенний день, около часа мы гуляли по бульвару. Лукин – человек небольшого роста, мягкий, даже интеллигентный, с явным знанием порученного ему предмета – культуры и искусства. Митя Волчек^[139] потом рассказывал, что они вместе учились на филологическом факультете Герценовского института и вместе увлекались малоизвестными русскими поэтами Серебряного века. Я подробно рассказал о том, кто такие Friendship Ambassadors, кто такие ROVA, что будет происходить на концерте. Он вел разговор вполне дружелюбно, давая понять, что готов посодействовать, но хотел бы в ответ получить нечто вроде письменного отчета о происшедших событиях. Я так же мягко отвечал, что, мол, как же так, Евгений Валентинович, мы же с Павлом Николаевичем всю эту ситуацию уже проходили. Вот они мы – у вас на виду, вместе со всем, что мы делаем, и с нашими гостями. Вам по долгу службы необходимо за нами наблюдать – наблюдайте. Мы ничего предосудительного и незаконного не делаем. Никакой политики и никакой антисоветчины. Музыка, культура, дружеские связи. Нам бы только концерт провести и с коллегами по искусству пообщаться. А уж писать вам что бы то ни было – увольте, мы так не договаривались. В конце концов, поняв, что толку от меня не будет, он согласился. «Хорошо, валяйте, проводите концерт в Доме-музее Достоевского».

С такой вот договоренностью мы все прибыли в Ленинград. Обо всех этих перипетиях я во всех подробностях рассказывал американцам, извиняясь, что ленинградский концерт пройдет в значительно меньшем по вместимости зале, чем тот, который у них был в Москве и тот, который будет в Риге. Они были ужасно заинтригованы, все это было им жутко интересно, никаких претензий ко мне у них, естественно, не было. Как не было, впрочем, и выбора. Количество публики на концерте с лихвой компенсировалось количеством и качеством общения.

График жизни был совершенно безумный. Наши друзья-литераторы во главе с Аркашей Драгомощенко самым активным образом взялись за общение с литературной частью американской группы. Я помню грандиозную всеобщую встречу в огромной комнате кого-то из литераторов на Загородном проспекте – немудреная еда, масса выпивки и непрерывное, интенсивнейшее общение. На какой-то вечер был назначен прием в квартире американского культурного атташе. Мне надо было провести обстоятельное интервью с Ларри Оксом, а у меня дома – Валя Пономарёва, приехавшая из Москвы на концерт. Мне нужно мчаться забирать Ларри из гостиницы – рассчитывать на то, что он сумеет в одиночестве добраться ко мне на Энергетиков, конечно, не приходилось. В доме бардак, мне надо бежать, жена на работе. Валя остается дома и спрашивает: «Как тебе помочь?» Недолго думая, я говорю: «Пол можешь вымыть?» Примадонна слегка опешила от такой наглости, но пол к приезду американских гостей вымыла.

В день концерта я приезжаю в гостиницу – забирать музыкантов, всех их друзей и съемочную группу. На Ларри лица нет. «Ты знаешь, что они мне сказали?» – спрашивает он с выражением крайнего испуга. «Кто они?» – вопросом на вопрос отвечаю я. «Люди из Friendship Ambassadors. Они сегодня утром пришли ко мне в номер и самым серьезным образом рекомендовали отказаться от этого концерта». «Почему? В чем дело?» – ничего не понимая, спрашиваю я. «Они передали мне слова каких-то их официальных советских контактов – то ли Интурист, то ли еще что-то в этом роде. Слова следующие: передайте своим джазменам, что лучше этот концерт им не играть. Если они это сделают, есть все основания опасаться, что у них конфискуют инструменты, съемочную аппаратуру, а их русские друзья, организовавшие для них этот концерт, и вовсе могут угодить в тюрьму».

Не могу сказать, что я воспринял эту информацию равнодушно – особенно малоприятной мне показалась ее последняя часть. Но запас адреналина был уже таков, что остановиться я не мог. Ни на секунду не теряя самообладания, я уверенно говорю: «Все ерунда. Пустой шантаж. Не верьте. Садимся в автобус, едем». И хотя говорил я вполне убедительно, полностью рассеять сомнения и страхи американцев мне явно не удалось. В особенности, видеогруппы. Они знали меня меньше, чем Окс с его музыкантами и друзьями. Их камеры – тогда только появлявшееся высококачественное видеооборудование – стоили немалых денег, и рисковать им явно не хотелось. Однако, увидев мою, несмотря на грозящий арест, отчаянную безрассудность, они поняли, что заговаривать о стоимости камер в такой обстановке было бы не совсем тактично.

Пока громоздкий интуристовский автобус выруливал в поисках удобной парковки в узеньком Кузнечном переулке, я выскочил из него и ринулся к телефону-автомату у здания рынка. Вокруг дома Достоевского уже собралась изрядная толпа наших друзей, собравшихся на концерт. Не обращая внимания на дружеские оклики, я достал записную книжку и стал лихорадочно набирать номера Коршунова, Лукина – кто первым ответит. Вдруг затылком вижу пристально глядящего на меня милиционера. Обернулся. Милиционер действительно стоит. Но смотрит вовсе не на меня. Паранойя. Наконец дозваниваюсь – до кого из двух именно, уже не помню. Пересказываю во всех подробностях историю с попыткой запугать американцев. Меня успокаивают: «Не волнуйтесь, Александр Михайлович. Спокойно проводите концерт. Все будет в порядке, никто ни вас, ни ваших американцев не тронет».

Концерт был просто фантастически хорош. Напряжение, которое испытывали музыканты, передалось публике, тем более, что людей, осведомленных обо всей подоплеке происходящего, было немало.

ROVA отыграли свой сет, после чего к ним присоединились на джем Курёхин, Гребенщиков и Пономарёва. Музыка была спонтанно-импровизированной, с неизбежными в таком формате формальными провалами, тем более, что знакомство музыкантов со стилем друг друга было минимальным. Но это было неважно – эйфория от преодоленных препятствий и от состоявшегося наконец полноценного музыкального контакта затмила все недостатки. Ликование и гордость – вот главное ошущение, оставшееся от той исторической встречи у всех ее участников.

Как и с Коршуновым-Кошелевым, судьба еще пару раз столкнула меня с Лукиным. В году 94-м, когда я уже работал в американском консульстве, к нам обратился какой-то американский телеканал, который намеревался снять фильм о Рауле Валленберге^[140]. Всколыхнувшаяся гласность и открытость российского общества дали надежду на прояснение его судьбы, так до сих пор окончательно и не проясненной. Меня попросили обратиться в ФСБ – бывший КГБ – и попытаться выяснить, можно ли будет получить доступ к их архивам, и возможно ли будет с кем-нибудь взять интервью. После серии звонков меня отсылают к главе пресс-службы и называют его имя: Евгений Валентинович Лукин. Ага, думаю, старый знакомый. Должен, наверное, меня помнить, хотя прошло уже более десяти лет. Набираю номер и начинаю представляться: «Евгений Валентинович, здравствуйте. Меня зовут Александр Кан, может быть, вы помните…» – «Здравствуйте, Александр Михайлович, помню, конечно. Рад вас слышать. Чем могу?» Вот, думаю, память у человека профессиональная. Помочь, правда, не смог.

Вернувшись домой, ROVA по итогам турне выпустила двойной альбом с удачным названием – Saxophone Diplomacy («Саксофонная дипломатия»). Так же назывался и отснятый видеогруппой документальный фильм, который прошел по американскому каналу PBS.

Эти две недели проросли мощными культурными и личными связями, которые продолжаются и по сей день.

ROVA организовали для ГТЧ концерт в Сан-Франциско во время первого и единственного турне трио по США в 1986 году. Они сыграли вместе, и запись была издана на альбоме San Francisco Holidays: The Ganelin Trio and the ROVA Saxophone Quartet.

В 1989 году ROVA вновь приехали в СССР – на сей раз уже с официальными, организованными через Госконцерт гастролями. Выступили в том числе и на ставшем, наконец, международным фестивале «Осенние Ритмы».

Благодаря ROVA Курёхин познакомился с гитаристом Генри Кайзером, дуэтом с которым записал прекрасную пластинку «Popular Science»^[141].

Джеки Окс сумела пробить для нас с Курёхиным грант Фонда Сороса, благодаря которому мы отправились в первую поездку в США осенью 1988 года.

Аркадий Драгомощенко установил прочную творческую связь с Лин Хеджинян и другими поэтами языковой школы. Он перевел на русский язык несколько ее книг, она выучила русский настолько, что смогла перевести на английский несколько его поэтических книг. Этот творческий союз стал темой документального фильма Джеки Окс «Письма не о любви».

От Лин Хеджинян через каких-то общих знакомых в Сан-Франциско мой ленинградский телефон получила художница Барбара Хазард. Я познакомил ее с Сергеем Ковальским, что стало основой прочной дружбы, теснейших творческих связей и серьезной – в том числе финансовой – помощи возглавлявшемуся Ковальским арт-центру на Пушкинской-10.

Курёхин и БГ – союз и сотворчество

Интересны аберрации человеческой памяти. Собирая материал для этой книги и расспрашивая БГ об обстоятельствах их с Сергеем знакомства, я с удивлением услышал рассказ о том, как именно я порекомендовал Гребенщикову Курёхина в ответ на его, как он рассказывает, отчаянный поиск новых творческих сил. Возможно, отчасти Борис и прав – в пору активности КСМ и поиска «Аквариумом» новых музыкантов для записей 1981 года я и мог рекомендовать ему Сергея, как, впрочем, и Кондрашкина. Но, как ни лестно было бы приписать себе честь такого исторического «сватовства», на самом деле все обстояло, конечно же, с точностью наоборот – первые контакты Курёхина и «Аквариума», как я уже писал, восходят к периоду несолькими годами ранее. Еще в 1974 году судьба столкнула их в театральной студии Эрика Горошевского.

Интересный факт: несмотря на то, что, как я уже писал, в 1980–1981 годах «аквариумисты» уже вовсю появлялись на сцене КСМ в составе первых курёхинских шоу, и более того – сам он в то же время уже записывался на альбомах «Аквариума», – о работе этой он тогда еще практически не говорил. БГ сотоварищи были для него старыми друзьями, точнее, в то время еще даже не столько друзьями, сколько так – полузнакомыми-полуприятелями. Так же, как они охотно выходили на сцену в его концертах, так и он по-дружески помогал им делать записи.

Тем не менее, как бы парадоксальным это ни могло сейчас показаться, зная о теснейшем союзе Курёхина и БГ в течение 1982–1985 годов, на мой субъективный взгляд, лучший вклад Курёхина в «Аквариум» (во всяком случае в записи) относится именно к этому, самому раннему этапу их взаимного сотрудничества – «Треугольнику» и «Электричеству», то есть год 1981-й. Курёхин еще и не думал претендовать не только на лидирующую роль, но даже на постоянное место в группе. Легкость и независимость позволяли ему играть раскованно, свободно, опираясь в своих соло либо на любимые им тогда пространные фриджазовые пассажи на упругом регги-ритме («Мой Друг Музыкант»), либо на расхлябанный хонки-тонк^[142] блюзовый аккомпанемент («Мочалкин Блюз»). Изредка он вместе с БГ придумывал совершенно абсурдистскую музыкальную структуру («Золотых Лошадей»). Но чаще просто, без особых затей, не выпячивая своей роли, органично вписывался в мелодику песни, мастерски и с отменным вкусом исполняя отведенную ему роль качественного сайдмена («Поручик Иванов», «Кто Ты Теперь?», «Сторож Сергеев», «Альтернатива»). Похожее ощущение возникало и от редкого тогда еще появления его на сцене в составе группы – хорошо помню концерт в том же КСМ весной 1982 года, буквально за месяц до закрытия Клуба. Играл он тогда просто великолепно – легко, свободно, раскованно и со вкусом. На сцене еще прекрасно уживались рядом Курёхин и Ляпин, что буквально годом-другим позже стало уже предметом бесконечных напряжений в группе.

Однако уже на следующем альбоме «Аквариума» – «Табу» Курёхин стал полноценным членом группы. С середины 1982-го и весь 1983 год Курёхин и БГ были, что называется, не разлей вода. Гребенщиков прочно занял место лучшего друга Курёхина. Они проводили вместе огромное количество времени: вместе слушали музыку, вместе ее делали – будь то ставшее практически обязательным участие Курёхина во всех концертах «Аквариума», спорадические появления БГ в различных курёхинских составах, редкие концерты чекасинского трио, участившиеся вылазки в Москву будь-то полноценным «Аквариумом» или скромным дуэтом и даже безумный проект совместной записи.

Речь идет, конечно же, о ставшей уже хрестоматийной истории с записью альбома «Subway Culture»^[143]. Курёхину ужасно захотелось записаться на большом органе – инструменте, прямо скажем, не самом распространенном. Среди его многочисленных приятелей дворников-сторожей нашелся и человек, стороживший по ночам здание Кировского театра, где и был вожделенный орган – один из немногих в городе. Была намечена ночь записи, и в ожидании условленного часа – не спать же, в самом деле! – друзья коротали время за коньяком. К условленному часу выпито было (по восторженному рассказу самого Курёхина спустя несколько дней после знаменательного события) по бутылке на брата. В каком состоянии они добрались до инструментов, можно только догадываться. Курёхин уселся за клавиатуру, а Гребенщиков отправился куда-то под потолок театра в радиорубку. Там же установили двухдорожечный магнитофон, в который была подключена гребенщиковская гитара. Если Боб и был в состоянии слышать органные переливы партнера, то до Курёхина, сидящего несколькими десятками метров ниже, ничего из гитарных пассажей друга, разумеется, не доносилось. Получившийся в результате спонтанно-интуитивный бред вполне вписывался в уже упоминавшуюся и столь почитавшуюся тогда друзьями эстетику Джона Кейджа – Лу Рида.

Не думаю, впрочем, что получившийся из этой записи альбом так прочно остался бы в памяти (все-таки с точки зрения музыкальной это скорее шалость-курьез, чем достойная сколько-нибудь серьезного внимания работа), если бы не абсолютно превосходное вербально-визуальное оформление изданной спустя два года на Leo Records двойной пластинки. Не знаю, когда писался пошедший на пластинку текст «либретто» этого эпохального произведения, получившего жанровое определение «Третья Русская Опера». Не знаю также, кто больше приложил руку к его созданию, – думаю, что друзья резвились вместе: ХII век, Охотно, Центр Русской Независимой Древности, пост-мутанты из альтернативной реальности, Совет Князей, саксофонист Игорь Достоевский (таким образом был зашифрован Бутман – отдельная, записанная с ним несколько месяцев спустя короткая 15-минутная композиция составила третью сторону двойного альбома), юродивые, предсказывающие восстание декабристов и изобретение печатного станка, – во всем этом совершенно явственно читаются корни и будущих словесных вступлений в «Поп-Механику», и близкого по своей задорной бредовости текста к записанному десятилетием позже инструментальному альбому БГ «Квартет Анны Карениной. Задушевные Песни», и, конечно же, одной из последних совместных работ Курёхина – Гребенщикова – фильма Сергея Дебижева^[144] «Два капитана 2».

Дебижев, кстати, внес колоссальный вклад в создание «Subway Culture». Я с ним познакомился еще в 1980 году в Художественном училище им. Серова, где я преподавал английский язык, а он, свежий выпускник «Мухи»^[145], – промышленный дизайн. Он только-только начинал тогда вхождение в кинематограф и работал художником на первых документальных фильмах Александра Сокурова. На меня огромное впечатление произвел увиденный с подачи, кажется, того же Дебижева на каком-то закрытом просмотре в ЛГУ первый полнометражный художественный фильм Сокурова «Одинокий голос человека» по мотивам прозы Андрея Платонова. В то время Дебижев попытался даже наладить творческое сотрудничество между еще начинающим кинорежиссером и «Аквариумом». Помню концерт в ленинградском «Доме актера», для которого Сокуров готовил какое-то сценическое то ли действо, то ли оформление. Ни действа, ни оформления внятного не получилось, и дальнейших попыток к сотрудничеству стороны не предпринимали.

Дебижев же сделал великолепное стильное оформление для конверта «Подземной культуры»: русский белокаменный собор с луковками куполов, а под ним в мрачном подземелье – воины с копьями и стрелами. Двойная пластинка в лучших традициях раскрывающихся как книга альбомов прог-рока 1970-х внутри содержала то самое «либретто», выписанное изящным вензельным шрифтом в художественном обрамлении. Насколько я знаю, в России на виниле альбом так и не переиздавался. Была, кажется, кассета, но и кассета, и CD, и уж тем более всяческие цифровые издания этого опуса никакого смысла не имеют – музыка, повторяю, интерес представляет сугубо исторический, а вот внешний вид полномаcштабного LP до сих пор впечатляет, и все вместе становится монументальным памятником эпохи.

Помню, кстати, как мы с Курёхиным бережно передавали листы с оригинальной дебижевской графикой – проложенные папиросной бумагой, упакованные в специальную папочку – какому-то американскому дипломату на очередном приеме в резиденции американского консульства с тем, чтобы тот переправил их дипломатической почтой Лео Фейгину в Лондон.

Бутман – не единственный музыкант из прежней курёхинской джазовой и околоджазовой тусовки, втянутый благодаря Курёхину в орбиту «Аквариума» и БГ; можно еще упомянуть мелькавшего на записях и «Табу» и «Радио Африки» басиста Владимира Грищенко. Справедливости ради, правда, нужно признать, что он хоть и играл в том самом вапировском квартете, в составе которого я впервые увидел Курёхина в октябре 1978 года, джазовым музыкантом может считаться лишь условно – в конце концов, вместе с Курёхиным он играл еще во вполне роковом «Гольфстриме». Да и у Вапирова Грищенко играл не на джазовом контрабасе, на роковой бас-гитаре.

Куда важнее был альянс Курёхина с Чекасиным и Валентиной Пономарёвой. Яркая цыганка из знаменитого трио «Ромэн» еще в 1960-е годы увлеклась джазом – правда, вполне пока традиционным. С Курёхиным ее – как она мне рассказывала – познакомил Барбан. Причем знакомил дважды – сначала в 1978 году на фестивале в Фергане («Я увидела совершенно милейшего мальчика, который подошел ко мне, раскланялся, как подобает ленинградцам, – интеллигентный, нежный, с тихой улыбкой»), где Пономарёва появилась после долгого перерыва в своей джазовой жизни, а затем и в 1980-м. Вот как она рассказывала мне в интервью об обстоятельствах их второго знакомства.

«Я была в Ленинграде, останавливалась в доме у Барбана, и он опять предложил мне познакомиться с потрясающим молодым пианистом и спросил, не захочу ли я отправиться с Курёхиным и Чекасиным на фестиваль в Апатиты. Я уже не помню, по какому поводу я оказалась у Ефима, но поехать куда угодно была всегда готова – цыганская кровь. Следующее что я помню, – самолет, рядом со мной Чекасин и Серёжка, и мы летим в Апатиты, такое странное место. Это было наше первое совместное выступление, чекасинский проект, и с этого все и началось. После этого в Ленинграде на выступлении Crazy Music Orchestra я увидела выходящего из-за кулис человека в белой маске и с гитарой, который стал брить гитару. Это было первое знакомство с БГ, и очень скоро мы втроем – я, Серёжка и БГ – рванули каким-то чудовищным образом зимой в Архангельск, мы невероятно веселились, я почти ничего не помню, кроме того, что Серёжка был в разных ботинках».